Это был самый конец улицы. Из окон материнского дома можно было видеть
шесть других домов. Как хорошо Розалинда знала эту улицу и людей, живших в
этих домах! Но знала ли она их? В возрасте от восемнадцати до двадцати
одного года она жила дома, помогая матери по хозяйству, чего-то ожидая.
Другие девушки в городке так же, как и она, ожидали. Подобно ей, они
окончили среднюю школу, и родители не собирались отправлять их в колледж.
Им ничего больше не оставалось, как ждать. У некоторых из девушек - матери
и приятельницы матерей все еще говорили о них как о девочках - были друзья,
молодые люди, навещавшие их по воскресеньям, а иногда и вечерами по средам
или четвергам. Другие девушки вступали в церковные организации, посещали
молитвенные собрания, становились активными участницами какого-нибудь
религиозного объединения. Их время было заполнено суетней.
Розалинда ничем этим не занималась. Все эти три томительных года в
Уиллоу-Спрингсе она только ждала. По утрам у нее была работа по хозяйству,
а остальная часть дня как-то проходила. Вечером отец отправлялся в город, и
она сидела с матерью. Они почти не разговаривали. Затем Розалинда уходила к
себе и долго лежала в постели без сна, в каком-то странном нервном
состоянии, страстно желая чего-то, что никогда не случалось. Обычные звуки
дома Уэскоттов врывались в ее мысли. О чем только она не думала!
Она видела перед собой вереницу людей, непрестанно уходивших от нее.
Иногда она лежала ничком у края глубокого ущелья. Впрочем, то было не
ущелье. Там высились две мраморные стены, и на мраморной поверхности стен
были высечены какие-то странные фигуры. Широкие ступени вели вниз, все
глубже, и исчезали вдали. Между мраморными стенами по ступеням шли люди,
спускаясь все ниже и ниже и удаляясь от нее.
Что за люди? Кто они такие? Откуда они являлись? Куда уходили?
Розалинда не спала и лежала с широко открытыми глазами. В спальне было
темно. Стены и потолок комнаты куда-то отступали. Розалинде казалось, что
она висит в пространстве над ущельем, ущельем со стенами из белого мрамора,
на которых играл какой-то странный и прекрасный свет.

А в основе образа мыслей Мэри лежали острое любопытство и отважная
жажда приключений. Она походила на лесного зверька, которого выстрел
охотника лишил матери и который, побуждаемый голодом, выходит на поиски
пищи. Десятки раз в течение года она вечерами прогуливалась одна в новом,
быстро растущем фабричном районе своего городка. Ей было восемнадцать лет,
но она уже выглядела взрослой женщиной и знала, что другие городские
девушки ее возраста не решились бы гулять одни в таком месте. Это сознание
наполняло ее некоторой гордостью, и, шагая по улице, она смело смотрела по
сторонам.
Среди рабочих, живших на Уилмот-стрит, мужчин и женщин, привезенных в
город мебельным фабрикантом, многие говорили на чужих языках. Мэри шла
среди толпы, и ей нравились звуки иностранной речи. Когда она проходила по
этой улице, у нее возникало такое ощущение, словно она покинула свой город
и путешествует по какой-то чужой стране. На Лоуэр Мейн-стрит и в тех
кварталах восточной части города, где жили юноши и девушки, которых она
знала с детства, и где жили также торговцы, клерки, адвокаты и наиболее
обеспеченные хантерсбургские рабочие-американцы, она постоянно чувствовала
скрытую враждебность к себе. Эта враждебность не была вызвана свойствами ее
характера. В этом Мэри не сомневалась. Она держалась настолько особняком,
что, в сущности, ее почти не знали.