Время, когда происходила эта история не отмечено какими-то вехами. Нельзя сказать с полной уверенностью, что это происходило во времена царя такого-то или фараона какого-то, не они были героями в этой истории. Трудно даже просто определить уровень цивилизации на Земле, чтобы установить время действия событий. Всё относительно. И в наши дни есть первобытные племена, снежный человек, дикие нравы у высоко цивилизованных людей, убогие лачуги нищих и космические корабли, голод и роскошь. Пока в человеческих душах жив порок, будут рабы и господа. И будет неизвестность, в какую категорию попадешь ты, читатель. Умный человек может достичь богатства, а мудрый может отказаться от него. Один будет стремиться к свободе с помощью денег, а другой будет стремиться к свободе от денег. И всем это знакомо и понятно, не понятно только то почему эта история не дошла до наших дней, как многие другие? Возможно, эта история была слишком жива, чтобы из нее сделать красивый миф. А возможно, это был слишком красивый миф, чтобы его облекать в слова. Но начиналось всё не слишком красиво, в мрачных казармах внутри замка Окрена.
- Говоришь, глаза мечтательные? Ну, что ж, пусть собирает свои перья, посмотрим, что из этого выйдет.
- Мой господин, если мы позволим ему заниматься даже маленькими перышками, то из этого выйдет
большая проблема. Другие тоже могут придумать себе идиотское занятие, чтобы не работать.
- А кто сказал, что мы ему это позволяем? Об этом будем знать мы с тобой и Скил, раз уж вы с ним обсуждали странности этого человека.
- Понятно, мой господин, значит, и сам раб не должен знать об этом.
- Ну, что интересного, в том, что беркут уронил перо, а раб прячет его в тунику? Пусть вам станет вдруг интересно, что небо голубое или кто-то другой тачку медленно везет. Только не переиграйте: поймет – затаится.
Надзиратели, как и он, понимали, что нельзя задавить стремление к освобождению. Ситуацией нужно управлять иначе. Чрезмерное давление выльется в бунт. Хорошо, если это бунт одного, а если этот один найдет отклик в душах других? Толпа не рвется к небу, толпа руководствуется чувством обиды, неудовлетворенности, зависти, азартом. Кому не знакомы эти пороки? Со знакомыми проще: знаешь куда их направлять, где сдержать, а где использовать. «Порок – это инструмент в руках умелого» - так считал хозяин, да и его подчиненные. Этот раб Дион был странным экземпляром, непонятным, но интересным. Хозяину было интересно, что этот мечтатель задумал.
Зябко в каменном мешке за могучими стенами замка, особенно ночью. Кости ломит по утрам то ли после тяжелой ежедневной работы, то ли после жесткого ложа. На улице солнышко пригреет, работа отвлечет, глядишь, после обеда жизнь веселее покажется. А уж вечером и вовсе не до костей: как бы их уложить поскорее и заснуть. В хмурые дни, в дождь ничего не может развеять тоску рабов, вспоминающих свою прежнюю свободную жизнь. Вспоминается каждая мелочь, не привлекавшая внимание в той безбедной жизни. Само слово «свобода» понимается совсем по-другому. То, что казалось ярмом раньше, теперь издалека, из подземелья кажется нежнейшей шалью, а скромный ужин – роскошным пиром. А здесь – ни украсть, ни посторожить. Тоска!
Кто-то затягивает заунывную песню, навеянную тоской и мраком подвальных покоев. Кто-то собирается в тесном кругу двух-трех таких же невольников и, подперев спиной холодную стену, делится воспоминаниями
– кусочками прошлого счастья, вспоминает веселые хмельные минуты прошлого, семью. Кто-то мастерит оберег себе, не обращая внимания на стоны соседа. Никого не удивляют раны от кнута надсмотрщика,редко кто не пережил эту саднящую боль, когда отдираешь одежду от свежих рубцов. Никого не пугает работа, какая бы тяжелая не была, потому, что за этими каменными стенами живут свободные люди, которые работают не меньше рабов. Только они сами могут решить, сколько выдержать на палящем солнце или моросящем дожде сегодня, а сколько завтра. Они говорят между собой на человеческом языке, а не на языке кнута, которым в совершенстве владеет надсмотрщик. Да и ему свое мастерство отработать нужно на ком-то, даже если особой причины для применения плети нет. Не языком же управлять рабами.
За каменными стенами живут и другие рабы, добровольные рабы золота, богатства. Этих из рабства освобождать – бесполезное занятие.
Но Диону до них не было дела, он был занят своими мечтами о свободе, и о способе получить свободу. Такую безмерную свободу, как у птиц в небе. Когда он выходил утром на работу, то первым делом поднимал лицо к солнцу. Лучи касались его лба, как поцелуй матери, потом умывали его щеки ласковым прикосновением, проникали за тонкую преграду век в глубины всего его существа. И холод темницы отступал, душа оттаивала, приближалась к этому великому врачевателю всей Земли, источнику жизни, творению Создателя. Дион открывал глаза и видел птицу в небе, плавно парящую в потоках воздуха. Казалось, что эта птица прилетела приветствовать его, так как видел он ее почти каждый раз утром. Как он завидовал ей! Как завидовал той безмерной свободе, которую дают крылья. Свобода не только в пределах земли, но и в пределах воздушного океана света. Тогда он понимал, что на земле нет по-настоящему свободных людей. Но резкая боль обрывала полет его мысли. Кнут знал своё дело. Надсмотрщики не вступали в дискуссии с рабами, они – люди другого мира, их интересы не должны пересекаться так,
чтобы самим не попасть в положение рабов. За них вел переговоры кнут. Если кому-то не хватало мастерства управления кнутом, то в ход шли короткие рубленые фразы команд, сухие жесткие и механические. Команды могли прозвучать и в их семье ненароком, а кнут всегда оставался на службе – дома нет места этому языку рабов.
Диона боль не могла сломить настолько, чтобы перестать смотреть в небо каждое утро рабочего дня. Это была его прогулка в тюрьме, и ее не мог отнять хозяин: он нуждался в работе рабов. А Дион получал от этого мимолетного поклонения Богу, молитвы такой заряд любви и силы, что спокойно сносил удары кнута, как и удары судьбы. Он научился произносить эту безмолвную молитву быстрее и получать необходимую поддержку неба эффективнее, пока не опомнится надзиратель или не подтолкнут в спину идущие следом за ним.
Все шли, опустив головы. Работали, глядя в землю, возвращались, устало, глядя под ноги. И только этот раб ходил иначе. Нет, Дион не работал, задрав голову. Глупо было бы предположить такое. Он и на людей смотрел не высокомерно, не сверху вниз. Его беглый взгляд вверх, после того, как их выводили, тоже не мог дать повод думать о нем, как о странном рабе. Он старался не отличаться от других, таких же, как он, рабов. Но его поднятая в небо голова пугала надзирателей так же, как если бы он взмыл в небо, натянув тонкий поводок, готовый вот-вот порваться. Его смиренная работа внушала больше подозрений, чем заговор организаторов побега.
Казалось, что его что-то бережно прикрывало, как ангел своим невидимым крылом. А когда он шел обратно, вперив свой взгляд, как все, вниз, под ноги, то и это настораживало. Нормальные рабы брели с тусклым взглядом, а этот был рад, как кладоискатель, дождавшийся своего часа. Именно это настораживало надзирателей, притягивало внимание, рождало ненависть - мать непонимания.
В конце дня Дион находил перо, то одно, то несколько. Для него это было частью ритуала, который он сам для себя создал, глядя в небо. Перо не представляло угрозы для жителей замка, и надзиратели не усердствовали в обыске. Уже много перьев было сложено под жестким сукном его ложа. И это не вызывало ни у кого удивления: каждый устраивает свою жизнь по мере возможностей. Перина из перьев не получится, а мягче жизнь станет – ну и хорошо. Самим же надсмотрщикам спокойнее.
Но вот подсчеты привели к решению, а количество перьев уже давало надежду получить результат. Но как мастерить крылья не вызывая подозрений? А каково надсмотрщикам делать вид, что ничего не замечают? Где грань, за которой настороженность должна уступить место решительным действиям? Задача была для всех трудной. Можно сказать, что работали все вместе, сообща.
Переживал и сам Окрен, получая сведения о поведении Диона. Вокруг простого раба невольно получился своеобразный ореол загадочности. Он как бы тянул узнать, вмешаться, но этот ореол и создавал непреодолимое препятствие сделать это. Казалось, Дион строил стену между рабством и свободой с каждым новым пером, с каждым новым днем и своей утренней молитвой.
Но стену между собой и рабами строить Дион не собирался. Его мечты о свободной жизни все рабы понимали, но мечты о небе – нет. Убежать невообразимо трудно, но улететь просто немыслимо. Его оставили в покое с мечтами-сказками. Но Окрен верил в чудо, он знал, что невозможного в этом мире нет, но у каждого свой порог возможностей, своя дорога достижений. А как узнать, что доступно тебе, а что – нет? Тем более, как узнать, на что способен другой, незнакомый человек? Только по результату. Окрен знал об этом по своему туго набитому кошельку. Чем фантастичнее мечта, тем больше усилий нужно прилагать для осуществления. Нужно только рассчитать свои силы. Окрен рассчитал свои силы правильно. Ему было интересно, какие расчеты применял Дион. Хотя он и имени рабов не знал, ему это было не интересно.
- «Опять это чудо в перьях таращится в небо. Сколько можно делать вид, что каждому положено задержаться у входа. Этим-то и разминать свои кости не хочется, не то, что смотреть на солнце», - думал стражник, слегка притормаживая рабов идущих за укутанным самодельным плащом из перьев Дионом. Этот чудак уже не первый день выходил в подобие плаща на работу, подтыкая новые перья в свое одеяние.
Перья странным образом последнее время попадались все чаще, и это не всегда были перья беркута или других вольных птиц. Но Дион сгорал от нетерпения, успокоенный рассеянностью стражников, не замечая таких мелочей. У него не было возможности экспериментировать. Он просто знал, что свобода есть, и ее можно получить. Нужно получить! И он ее получил.
Стражник по имени Скил не успел сообразить, что раб не просто расправляет полы своего странного плаща, а взлетает. Всё было так буднично, так привычно и устойчиво, что сознание дремотно покоилось в рамках действительности. В мгновение всё превратилось в кричащую толпу, удивленных, возмущенных и растерянных оборванцев. Скил сначала пытался понять, что случилось с этим «чудом в перьях», но толпа орущих людей ринулась к стене, пытаясь, вскарабкаться друг на друга. То ли инстинкт толпы увлекал всех к освобождению вслед за Дионом, то ли любопытство подстегивало посмотреть, что там, за стеной, жив ли беглец. Как порой опасны бывают чудаки!
Усмирить толпу трудно было одним кнутом надзирателя, но действовать нужно было решительно, трезво и очень быстро, пока не подоспеют другие стражники. Стена была препятствием, за стеной было спасение, поэтому именно от стены нужно было убрать всех рабов. Каждое касание к стене сопровождалось болью от удара кнута. Только перепуганные одиночки ещё рвались к стене, пытаясь вскарабкаться, во что бы то ни стало. Они-то и получали поцелуи кнута.
Подоспевшая стража замка взяла ситуацию под контроль, и стена стала недоступна. Недоступной стала и свобода. Но в душе каждого родился огонь надежды. Неизвестность, жив ли Дион, была подобна ветру, треплющему пламя. То огонь разгорался от мечтательных мыслей пленников, рожденных крыльями раба, улетевшего в огромный мир свободы. То угасал, потушенный, ветром неизвестности и привычной обреченности: человек - не птица, стихия не примет его в свои объятия. А если примет, то это будут
объятия смерти, посягнувший на небо уже не может принадлежать земле.
Этот огонек в душе каждого тлел, у кого-то рождая творчество, а у кого-то злость. Поэтому одни слагали чудесные истории, обраставшие подробностями о самом Дионе и его полете, дополнявшиеся домыслами
и предположениями. Окончания у всех этих историй были разные, в зависимости от фантазии, но все были выдуманы. А ведь жизнь Диона продолжалась и история его полета тоже.
В это не верили те, в ком Дион разжег огонь зависти, тяжелое багровое пламя злобы. Так и бурлил этот котел в подземелье. Язычки чудесных историй вспыхивали то там, то тут в тихом шелесте вечерних бесед. Их подавлял грубый всплеск бурого огня раздраженных завистников и пессимистов, стараясь задушить на корню рождающуюся легенду.
Много времени прошло с того дня, и все рабы уже успокоились. Диона никто из них не видел ни живым, ни мертвым. И только хозяин не находил себе места. Его мучила неизвестность. И если у пленников надежда на чудо с каждым днем все угасала, то у хозяина замка возрастала. А вместе с уверенностью, что летать можно, пришла злость, что эта возможность летать улетела у него из-под носа. Все благие намерения и хорошее отношение к изобретателю постепенно заменились более понятными простым смертным чувствами. Диона искали. Еще бы. Беглый раб.
А Дион наслаждался свободой. Он пил ее теперь маленькими глотками после первого хмельного запоя изголодавшегося по ней человека. В нем проснулись незнакомые чувства вслед за забытыми чувствами простого свободного человека. Он был высок, крепок и совсем не был худым. Кормили рабов достаточно для тяжелой работы, их берегли, как хорошую мебель, как хрупкую, но удобную посуду. Дион не выбирал время полета так, чтобы предусмотреть всё, но кому-то было угодно, чтобы свобода пришла вместе с урожаем в садах. Природа награждала его за терпение и талант своими щедрыми дарами и в лесу, и в поле. Жизнь была свободна, прекрасна и удивительна. Дион учился управлять своими крыльями, усовершенствовал их на воле и летал, летал, летал.
Постепенно он слился со стихией воздуха настолько, что стал понимать язык ветра, шелест запахов, восходящих от земли. Он ощущал переливы цвета воздуха, наполненного благоуханием полевых цветов, сытный терпко-густой запах початков кукурузы, угрюмо-спокойный запах вспаханной земли, отдавшей сполна свой урожай крестьянам. Вечером запахи становились тяжелее, насытившись солнечным светом. Они казались сладострастно-сонными, опускаясь на землю легким пледом. Сквозь них, силясь успеть коснуться лучей заходящего солнца, острыми пронзительными нитями устремлялись ароматы ночных цветов, а с заходом солнца томно опускались, разливая пьянящий покой.
Окончание главы следует....
