Предисловие Е.Б.Белодубровского, послесловие А.Н.Черкасова.

В этой книге, тираж которой 300 экземпляров, 272 страницы подлинных «этюдов оптимизма». Евгения Алексеевна прожила долгую жизнь (ее даты 1876–1968), и в книге нашли отражение события жизни России — от начала царствования Николая II до эпохи электрификации, ликвидации неграмотности, советских пятилеток, Ленинградской блокады и первых послевоенных десятилетий.
Но это не просто хроника, избранные заметки или впечатления наблюдательного неравнодушного человека, что само по себе есть документ эпохи, а искренняя и высокохудожественная мемуарная проза, в самом что называется «герценовском» понимании этого слова. Представленные автором живописные картины жизни минувшего и настоящего: Гатчина, Петроград, Ленинград, Могилев или Новосибирск военной поры необычайно выпукло и достоверно изображены на фоне судеб великого множества окружающих ее ярких людей, как самых близких, родных, сослуживцев из числа военных, ученых, актеров, художников, так и людей случайных, далеких, почти незаметных.
  Офтоп: В этом году нашей Академии театрального искусства - 230 лет. С 1984 года ЛГИТМиК носит имя Николая Черкасова. И еще: очень запомнилось как Андрей Николаевич на премьере Достоевской "смотрел меня ухом". Спектакль же выстроен как мистификация - "творческая встреча" с Анной Григорьевной - отсюда и интерес, ловил на слух живая игра или художественное чтение. А я думала, что он куда-то торопится.
На обложке: Гатчина. Соборная улица.
Фотографии XIX и ХХ вв.

Из рассказа Виктора Яковлевича Френкеля о Петре Леонидовиче Капице:

"[...] Капица очень интересовался искусством, и в частности искусством в Ленинграде. Это нормально - он родился в Кронштадте, но был ленинградцем, петербуржцем. Когда я приезжал из Ленинграда, он задавал мне всегда один и тот же вопрос: "Ну что там у вас выделывает Романов?". Это первый вопрос, на который я, съеживаясь, должен был ему отвечать. Вы знаете, что Любимов имел честь быть другом Капицы? Кроме того, он спрашивал, что делается в нашем Физико-техническом институте. И еще у него был один вопрос: "Какие новые анекдоты?". А в другой раз он меня спросил - это все было по времени начиная приблизительно с 1967 года, и уже до самых последних месяцев жизни П.Л. мы виделись очень часто, спросил, чем я занимаюсь, я ему рассказал, что раскопал интересного человека, современника Пушкина, князя Козловского, дипломата, посла Александра I в Сардинском королевстве, который, оказывается, писал научно-популярные статьи по физике и печатал их не кто иной, как Александр Сергеевич Пушкин в своем "Современнике", в прижизненных изданиях "Современника", в 1-м и 3-м номерах, а потом уже в посмертном издании. Так появмлось три статьи даже с математическими формулами, и Петр Леонидович необычайно заинтересовался фигурой Козловского. Но почти у всякого человека, который занимается историей какой-нибудь, ему хочется, чтобы плоды его трудов стали известными. Надо было думать о том, как же это дело издать. Я знал, что существует такая научно-библиографическая серия в Академии, которая довольно много печатает биографий всяких ученых. Козловский был интересным человеком, популяризатором науки, и когда я опять пришел с таким предложением уже в другую редакцию, в редакцию, которую возглавлял академик Яншин, то ученый секретарь опять сказал, что "идея хорошая, нам очень нравится ваш план, но нужна какая-то поддержка без этого нам это дело не протащить". И, придя к Капицам, - опять-таки это было у него дома, я очень хорошо это помню, - я сказал: "Петр Леонидович, Вы помните, я Вам рассказывал о Козловском?" - "Да я помню" - "Вы знаете, у меня есть возможность эту работу издать в серии научных биографий, но при условии, если бы Вы согласились ее поддержать". Он говорит: "Я охотно предложу, приходи ко мне сегодня после обеда в мой кабинет". И опять я знакомой дорожкой пришел в этот кабинет, который был украшен прекрасными карикатурами - между прочим, целое собрание, оно, наверное, сохранилось и доныне, сел в кресло перед его большим столом, еще раз напомнил ему, в чем дело. Тут все было улажено.

Теперь еще один отказ. Прошло какое-то время, и я начал заниматься необычной, как мне казалось, стороной деятельности Эйнштейна [...] Эйнштейн, помимо того, что он был великим теоретиком, и даже его работы последних 30 лет, посвященные единой теории поля, оказались совершенно не безрезультатными, а воплощаются в великом объединении ныне и пересматриваются ее оценки, Эйнштейн наряду с этим был еще, оказывается, и изобретателем. Мало того, что вы все, наверное, знаете, он был инженером патентного бюро, но он был сам автором целого ряда патентов, и вот этой стороной деятельности, изобретательско-экспериментальной, я заинтересовался, а зная, что Капица имеет большую инженерную жилку, мне казалось, что это ему будет интересно, и я ему рассказал, и он эти истории с патентами Эйнштейна охотно выслушивал, он хорошо знал Сциларда, знаменитого немецкого или венгерского, или американского, по всякому его можно называть, физика, с которым в соавторстве Эйнштейн получал патенты на холодильники, например, знал он он, кстати говоря, немножко Эйнштейна. Я имел случай случай спросить, знал ли он Эйнштейна, и он сказал, что, конечно, его знал, но лично виделся с ним однажды. Это было в Лейдене, на квартире у Эренфеста. Вот его рассказ, как я помню. Он пришел к Павлу Сигизмундовичу и его жене Татьяне Алексеевне немножко раньше, и Эренфест сказал Капице, что вот скоро придет Эйнштейн, возможно, мы с ним будем музицировать (Эйнштейн играл на скрипке, Эренфест на фортепиано), и он предупредил Капицу, что мол, все можно критиковать, любую работу Альберта, но только не его игру на скрипке.

Я прошу Капицу, чтобы он поддержал издание моей книги "Эйнштейн - изобретатель". Он сказал: "Нет. Я эту книгу поддерживать не буду". - "Но почему, Петр Леонидович, вы же говорили сами, что вам это было интересно". - "Да, - говорит, - но Эйнштейн же знаменитый теоретик, а это было, так сказать, побочным его делом". Я уже тогда подозревал, что отговорить П.Л. от принятых решений невозможно, но вот как-то упустил это и попытался аргументировать. "Но Петр Леонидович, вот Пушкин. Он, конечно, замечательный поэт, но есть же очень содержательные, интересные книжки Пушкина-историка..."

Очередной раз я приезжаю, он спрашивает меня: "Что у вас слышно в Ленинграде нового?" Я ему говорю: "Знаете, Петр Леонидович, Ленинграде сейчас много говорят о Вас лично, какая-то странная история, связанная с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. В самый разгар его ссылки и опалы. Дело в том, что близкий родственник Андрея Дмитриевича, очень способный, как мне говорили, физик-теоретик, в это время заканчивал институт, и надо было как-то ему помочь где-то устроиться, так как он занимался вопросами ядерной физики. Все прежде всего обратились к Анатолию Петровичу Александрову, который был и президентом АН, и членом ЦК, и Бог знает каких только у него чинов не было. Этого родственника опального академика рекомендовали очень достойно, и он сказал: "Я его возьму в институт, пусть пишет заявление". Тот молодой человек написал заявление, Александров написал резолюцию "принять", все его поздравляли, но потом, я не знаю почему, Анатолий Петрович решил посоветоваться на эту тему с начальником отдела кадров, и после соответствующего совещания он должен был сказать, что, к сожалению, принять на работу его не сможет. Ну, все страшно огорчились и стали опять думать: что же делать, как же выручить этого паренька? И все решили, что единственный человек, который может ему помочь, это Капица. Поэтому те же теоретики, которые руководили дипломной работой молодого человека, пришли к нему, рассказали ему обо всем, сказали, что это очень способный молодой человек и что они очень просят ему помочь. Петр Леонидович, как известно, имел обыкновение всегда беседовать с человеком (будь то заведующий новым отделом, или младший научный сотрудник, или даже просто стажер), который поступает в его не слишком многочисленный по штату институт. И такой разговор с этим молодым человеком состоялся, он понравился Петру Леонидовичу своими ответами, и он сказал: "Пишите заявление, я вас приму". Он опять заявление написал, опять директор института написал "принять", и все этого молодого человека стали поздравлять, а он сказал, что нет, не поздравляйте меня: "У меня уже такое было. Вот когда я действительно получу пропуск или уж не знаю что, тогда вы меня сможете поздравить", и такую возможность его товарищи получили, его взяли на работу. И я спросил: "Я, конечно, понимаю, какой огромный авторитет вы имеете в стране и в науке. Но ведь А.П.Александров формально обладает не меньшей, а может быть, даже большей властью, почему же то, что не удалось ему, удалось вам?" "Я вам отвечу притчей, - сказал Петр Леонидович, относящейся к древним временам. Два молодых человека в какой-то черте оседлости решили посвятить себя духовной карьере, и вот перед тем, как окончательно сформировать свое решение, они обратились к очень известному цадику, раввину. Они пришли к нему, имели с ним длительный разговор, тот их поддержал на этом пути. Они, окрыленные, вышли из его комнаты, но когда вышла, они вспомнили, что не спросили у рабби об одном вопросе: им важно было знать, можно ли раввинам будущим курить, потому что для них это, очевидно, имело значение. Они снова вошли в комнату и спросили: "Рабби, мы хотели знать, можем ли мы, будучи раввинами, курить?". Он сказал: "Нет". Тогда один из них, наиболее смелый, сказал: "Но вы же курите! Почему?" На что рабби ответил: "Потому что я ни у кого не спрашиваю".

Источник: "Ленинград - Петербургу. Штрихи биографий, мемуары, легенды" © Автор-составитель Е.Белодубровский

В субботу Евгений Борисович Белодубровский с 16.00 приглашен Владимиром Соболем на "Эхо Москвы". Цель приглашения - интерес к вышедшей недавно книге "Ленинград - Петербургу. Штрихи биографий, мемуары, легенды". Интервью будет идти в прямом эфире.

Со своей стороны - позволю себе выполнить просьбу Евгения Борисовича:

Автор-составитель искренне благодарит за многолетнее участие в программе "Былое и думы": М.Адамова, Ю. Л. Алянского, Б. В. Ананьича, М. В. Баньковскую, Л. В. Барона, С. В. Белова, Е. В. Бианки-Ливеровскую, Е. А. Биневича, Н. В. Благово, И. С. Вербловскую, М.Б. Вербловскую, Е. В. Виноградову, А. А. Долинина, А. А. Долинину, В. В. Жирмунскую, Н. В. Жирмунскую, А. И. Зайцева, И. М. Ивановского, Н. Н. Казанского, А. Г. Каминскую, А. П. Капицу, С. П. Капицу, В. Б. Кривулина, С. А. Короленко, С. Б. Ласкина, А. С. Ласкина, Ю. Д. Левина, Н. М. Лозинскую-Толстую, М. Ю. Любимову, Г. Р. Кипарского, Е. В. Мандельштам, Г. Г. Мартынова, Р. С. Милонова, И.В.Платонову-Лозинскую, Л.Н.Радлову, Д.И.Раскина, А.И.Рубашкина, С.М.Слонимского, А.А.Смольевского, Г.Г.Судакову, Е.Н.Судакову, А.Л.Тимковского, Д.А.Толстого, И.Н.Толстого, Н.Н.Толстую, Т.Н.Толстую, Э.А.Троппа, В.Я.Френкеля, Р.И.Цветова, Е.Е.Шведе, А.О.Шмидта, В.О.Шмидта, С.О.Шмидта, А.Г.Штерна, Э.Г.Эткинда и многих, многих других.
     Предлагаемый читателям сборник текстов и фрагментов составлен нами из строго отредактированных нами же расшифровок записей аудиокассет. Все эти материалы по нашему мнению, совершенно уникальны. [...]
     Наш первый сборник из запланированной серии посвящен светлой памятм Дмитрия Лихачева. [...]
     Автор-составитель особо признателен профессору Э. А. Троппу, P. Н. Беркутову, Е. В. Развозжаевой, Б. М. Хаимскому, Л. Н. Душбану и Е. В. Виноградовой за помощь в реализации всего проекта и непостредственно в подготовке текстов

Примечание кстати и не совсем:
Приятно набирать слова благодарности.
Особенно, когда приходится свое имя набирать дважды (скромная улыбка).
Думала опубликовать здесь фрагмент из книги. Но общий тон получился торжественный. Выведу следующим постом.

   Желания исполняются. Недавно вышла книга Евгения Белодубровского по материалам программы "Былое и думы", автором и ведущим которой он был на протяжении многих лет. Сейчас такими программами мало кого удивишь - и "Встречи в Политехническом", и "Встречи на Моховой", и много чего еще. Но они были первопроходцами. Они - это Никита Толстой и Евгений Белодубровский с легкой руки Дмитрия Лихачева.

   Сюжет вечера строился вокруг имени, примечательного для Петербурга и России. Это имя становилось близким и хорошо знакомым тебе человеком, о котором ты разговариваешь с людьми, входящими в его “первый круг”.  Мне довелось участие в последних вечерах, когда уже не было финансовой поддержки лихачевского фонда, и не снимались для проведения вечеров дворцовые залы; расшифровывала некоторые материалы прошлых встреч. И вот, случилось, часть из них (а вечера проходили с 1988) опубликована.

Что лучше: прочитать только пост или только комментарии? 

С праздником Победы!

Eвгений Белодубровский. Моя блокада ...

Это случилось 10 декабря в Стокгольме в 1997 году тёплым вечером в старинной средневековой Ратуше, где в присутствии Короля 16 Густава Ваза, всей королевской семьи, министров, послов, академиков Шведской Академии и более чем полутора тысяч гостей со всего света - проходил традиционный банкет после очередного вручения Нобелевской Премии. Меню, согласно Завещанию, было превосходное: в частности, жаркое из перепелов с фритюром и картофельным пюре, украшенное полынной зеленью небесного цвета, сладкое и кислое столовое вино вековой выдержки, шоколад с вытесненным профилем Альфреда Нобеля и так далее ... На дессерт было подано печенье и мороженное с прожилками орехов и марципанов, напоминающее рисунок искусственного мрамора на полу где-нибудь в нашенском метро ...

В этот год и в этот день главным Героем был итальянский драматург и клоун господин Дарио Фо, господин огромного роста с огромной головой, и с профилем похожим на рыбу, глотающую корм, а в фас– на огромное необъятное блюдо из-под пиццы домашнего приготовления...

Согласно почти вековой традиции, после выступления самых именитых джазовых музыкантов Швеции, певиц оперных и эстрадных, сопровождающих употребление нами первого блюда и первых двух бокалов за Альфреда Нобеля и за здоровье Его Величества Короля 16 Густава Ваза, слово предоставлялось по-очередно самим лауреатам. Но все ждали выступления нашего Клоуна. И вот его время пришло – и он молодцевато поднялся к трибуне вместе с обворожительной дамой, и сразу заулуюкал трелью, по-деревенски, потом сыграл что-то безумно смешное и радостное и провинциальное, потом пропел петухом несколько рулад (все по-итальянски), и в конце поблагодарил Швецию за дерзость ...

Аплодисменты были аховые, лампы качались, свечи трепыхали, Дарио (я сидел близко от трибуны) от восторга над самим собой и надо всем происшедшим все эти дни – стоял раскрыв рот и плакал от счастья и гордости за свою стариннную деревеньку, где он родился среди бедняков и виночерпиев

И под впечатлением этого пиршества ума и сердца Италии – все мы активно принялись за дессерт, продолжая хохотать и смеяться. Гул стоял кромешний ... Я рассказываю это в таких лукулловских подробностях потому, что буквально через несколько минут за нашим столом в два десятка человек по обе стороны – вдруг воцарилось тишина, молчание и тревога.

И причиной этому был я. ...

И все из-за этого печенья ... К несчастью, оно было настолько аристократически тонкое, изящное, тяющее во рту, но от самого малейшего прикосновенья – ломкое, и безумно вкусное, пальчики оближешь, от всего на свете откажешься. Как с ним управлялись мои застольные знакомые мне други во фраках и открытых платьях – я не видел, ибо уплетал эту прелесть во всю, заедая мороженным небесного цвета... И вот, когда я увидел, что несколько этих печенин превратилось в крошево и торчит передо мною в беспорядке на белейшей свежести скатерти с маркой «nobel foundation», я недолго думая, ничтоже сумеящеся, тайком, совершенно сознательно, по привычке детско-юношеской, после-блокадной (мои сверстники-ленинградцы знают этот «прием») - незаметно сделал ладонь лодочкой, сгреб всю эту вкусятину в другую ладонь и – отправил прямиком в рот, на миг забыв, где я нахожусь, во что я наряжен, кто рядом со мной и так далее ...

Подняв глаза – я увидел удивленный, расстроганный и не очень –то в мою пользу, взгляд соседки напротив, очень смешливой дамы средних-как и я - лет, профессора кафедры химии силикатов из французского Гавра, румынки-по происхождению, покинувшей родину после войны, которая только-что, во время речи Дарио Фо от смеха чуть не рухнула под стол...

Ее взляд был тревожный и сильно вопросительный (мы общались с ней весело на моем простом школьном аглицком, она по-русски знала слово «Евтушенько» и «Менделлле- ев». Оправившись от первого впечатления, тихо спросила меня что-то типа «вас из дас» и показала мне жестом, что надо обратить внимание на крошки, застрявшие «по пути» – на моей бороде и на фраке, на лацкане которого мне на дорогу домашние прикрепили дорогой памятный знак «Житель блокадного Ленинграда»...

Я показал на этот самый лацкан и ответил просто: «Лора – так звали мою даму - это «блокейд – война – вар – а эм чилдрен was born in Leningrad найтин фоти ван (простите, за эту кириллицу) ....

И вот тут случилось!

Эта моя Лора быстро как это умеют только женщины,- быстро сообразила что к чему, передала эту информацию своей половине стола, те на мою – потом они помешкались немного, Лора позвала нашего стюарта, тот принес вино в две бутылки красного, разлил всем ... Лора встала, жестом показала мне сделать то же самое, и сказала, что она просит всех выпить вместе с « my friend Evgeny » в память о погибших в блокаду ...Ибо, как она сказала – Ленинград выиграл эту войну ...

Все встали – выпили, и ей-Богу, никто не лукавил.

Это было так щемяще и необычно искренно, за погибших, за всех – кто не вернулся (ибо они – герои не сдавшие город, а не мы –чудом оставшиеся в живых ... И только они. Это надо помнить тем в правительстве города и выше, кто делит участников блокады (в частности -- в рублях): на тех, кто работал в эти смертельные годы, кто учился, и кто – просто родился. Уверяю Вас, господа, всем досталось одинаково ...) что даже наш стюарт, прикрепленный к нашему столу, улыбчивый черноголовый красавец с щетинстыми усами – серб Адриан подошел ко мне и пожал руку, как будто это я получил премию, и как – будто это в честь меня, блокадника образца 1941 года - вся эта веселая кутерьма. И продолжали веселиться, пить легкое вино, вскоре забыв этот эпизод, ибо впереди были танцы и ночная прогулка по Стокгольму ... А мне и моему брату удалось выжить благодаря в первую очередь, естественно,Маме, потом: американской свиной тушонке и Альфреду Нобелю. Так что моя любовь, в частности, ко всему бусурманскому – началась задолго до благордного невскогого звания «Стиляга», сигарет «Femina» с золотым мундштуком, сайгонского веселого проивостояния и энциклопедизма в режиме dolczhe farniente ( с «тредаковского италианского» языка означает – в частности «сладкое ни-че-го-не-де-ла-ни-е»), и до нынешнего Архи-Междуродного признания, диплома Литинститута имени АМГОРЬКОГО, и знакомства даже с некоторыми лауреатами Премии А.Белого Кудряков, Витя. Кстати, недавно я был на его личной андреебеловской смертельной с этой крутой танцовальной лестницей –фатере на Арбате: какой гениальный комментарий к его кэк-у-оовской и ту-степовской философии с менделеевой «Софией», усиками, белым хохолоком и штайнером вприпрыжку) ...

Маме – благодаря странному ее физиологическому обустройству, то есть с момента ожидания меня, и с того благостного утра моего рождения, апреля 12 числа, на ВО (где «я приду умирать ...»в больнице великого немца Отта, фон-Фридриха-Германа-Мария, где родились все Бенуа и все мы, и ужо нам поделом... Прошу проздравлять и направлять подарки) мама щедро пере-наполнилась материнским молоком, и когда, через почти два месяца начались обстрелы, бомбежки, потом - голодуха и прочая сталинская благодать – оно стало прибавляться (заместо того, чтобы с испугу –исчезнуть) и прибавляться. Да так, что Мама приходила к дверям консультации, что рядом с нашим домом на той же улице террориста Андрея Желябова и прикармливала женщин и даже сцеживала в ладонь, и с ладони давала поесть этого живительного зелья, это амброзии – мужчинам ... Так что можно говорить, что кроме моего рiдного братца, на нашей улице их еще есть у меня ... Правда этого чуда хватило не надолго и начались не-веселые будни рыжей дворничихи Линочки с двумя детками и погибшим мужем, дистрофия и всяко-разно...

И вот однажды, как в сказке Пушкина-Перро, когда уже совсем стало худо и холодно, наш нобелевский дом на Мойке 42 (проходной с Желябкой, приедете на побывку, Рита, покажу de visu (слабоват в латыни, слабоват. Сам знаю) получил посылку – три больших коробки американской свиной тушонки, и маме, последней (она, Мама, на «Б» и управхоз Виктор Карлович Вайхт – ну Вы меня разбередили, дык, о нем особая статья, -- чтобы не обидеть никого из едва живых – стал раздавать гостинцы заморские по алфавиту наоброт от «Я» до «А» - пропустив себя одного на «В», время, надо сказать,было смертельное, бедное – но в нашем быту – честное) три банки тушонки и что самое замечательое вместе с тарой и сохранившимся еще на некоторое время з а п а х о м ... Но суть не в этом, а в том, что коробка сия, большая и просторная, была по дну и по бокам – обложена фибровым картоном и дырками для вентиляции - так я что мог писать спокойно всласть и сколько душе угодно без ущерба -- и спокойно столь же здорово дышать, в отсутствии мамы на время дежурства и так далее, до смены пеленок (которые мам а сушила н а с е б е). Это была моя люлька на 3 годика, и в коробке этой мериканеской было в сто раз безопаснее, чем в мольпосте с колесиками (коробку кто и возьмет, да и не утащит, все почти без силов)... А Товарищ Альфред Нобель - тут вот почему. Нет ничего проще. Дело в том, что, как Вам известно – Основа жизни Человеческой: Мать и Вода. С мамой мы разобрались. А вот вода – это водопровод. Так вот «водопровод-вот» - в нашем доме был особенный, ибо – «Альфред Нобель и Ко» был не только замечательным и остроумным изобретателем (помимо своего «гремучего мыла»), но и сердечным радетелем за своих единомышленников, кому было обязан своими милионами, учитывая климат Северной Пальмиры (возникшей как Вы знаете и без меня, на шведском болоте), распорядился провести в дом, где жили пайщики и служащие его заводов и контор, незамерзающий водопровод: для питья, для прачечной и для помывки – прямо из Невы по дну моей родной пушкинской реки Мойки.

Что и было сделано в начале 1910-х годов...

А вода в Неве – пресная.И в блокаду – жителям нашего Нобелевского Дома было чуть легче. Им не надо было тащиться без сил по льду – к Неве, а с другой стороны они могли помогать «своей» водой соседним домам, а выживает тот, кто помагает другим... Это - закон джунглей.

И последнее! На брандмауэре над крышей нашего дома. во всю Ивановскую, до конца 60-х годов горела косая (Ахматовский почерк) живописная надпись «Братья Нобель», и это были первые слова, которые прочел сознательно и запомнил...

Е.Б.Белодубровский (автор повести "Пальто или ТРИЭМ", опубликованной  в журнале "Нева" в номере 10 за прошлый год) пишет новую повесть в том же вспоминательном ключе и в той же манере сносок и примечаний под названием "ШАПОЛЕ" - "ШАПОЛЕ"- так называется новый магазинчик женских шляп, шляпок и пляжных шляпочек. на Невском, что напротив угла Невского  и улицы Большая Конюшенная -где в блокаду была булочная спасшая многих людей 

 23 апреля в 15 часов в Музее Владимира Набокова состоится  публичная лекция "Почему Набоков ...". Лекцию прочтет литературовед и библиограф Евгений Белодубровский, автор и ведущий литературно -мемуарной программы "Былое и думы". Вход свободный  

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

 

[ (Продолжение...) → ]

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

 

[ (Продолжение...) → ]

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

    Судя по внешнему виду этих мемуарных тетрадок, титулов и характеру рукописей (карандашная и чернильная правка, вставки, вклейки вдоль и поперёк и тому подобное) у меня тут же сложилось впечатление, что наверняка большинство из этих текстов Льва Львовича Толстого так и не дошло до печатного станка. Что, в свою очередь, естественно, наводило на простую мысль: ведь без этих мемориальных текстов никакие, ныне существующие биографии, ни самого Льва Николаевича Толстого, ни Софьи Андреевны, ни всего яснополянского «житья – бытья» (или самая подробная летопись их семейной жизни и творчества) не могут считаться ни полными, ни даже достоверными. Тем более, зная, что почти все дети Льва Толстого, сама Софья Андреевна, все «чада и домочадцы» Толстых, многочисленные друзья, ходоки, иностранцы и даже просто «шапочные гости» составили и опубликовали просторные воспоминания, не оставив, кажется без внимания ни одного сколько-нибудь заметного события, дня из жизни Льва Николаевича.
    А тут вдруг целый «корпус» мемуаров Льва Львовича Толстого, которого почти все без исключения члены семьи Толстого считали самым любимым и близким отцу по духу - человеком. Чтобы в этом убедиться, достаточно перечитать многолетнюю семейную переписку, опубликованную в академическом («юбилейном») Полного собрания сочинений и писем Л.Н. Толстого. И хотя с годами доброжелательный характер переписки отца и сына менялся, становился то резким, то холодным - почти всегда более тонким, мудрым, благодарным, терпеливым, искренним, сердечным оказывался Лев Николаевич, и все возвращалось «на круги своя».
ИТАК!

    После безвременной кончины брата Ванечки, любимого сына Льва Николаевича, Лев Львович с детских лет был самым близким человеком и остался таковым почти до самого своего «ухода» из Ясной Поляны. И это было – взаимно …
    В 1909 году скромный молодой литератор и друг дома Толстых предпринял издание не совсем обычного международного сборника в честь Льва Толстого, в котором приняли участие зарубежные друзья и почитатели таланта великого писателя. Среди них оказался и «швед» Лев Львович, написавший (несколько неожиданно) мемуарный очерк именно из своей детской жизни с матерью и отцом в Ясной Поляне.

«… Я хорошо чувствовал тогда настроение отца и то, чем он жил и чем был счастлив – писал Лев Львович в финале своего «детского очерка» - Он дописывал новое, большое сочинение. И голова его, конечно, была полна тем, что он творил. День за днем он развертывал из своего воображения бессмертную повесть, и ничто не мешало ему в этом, а, напротив, все содействовало. Он был счастлив, счастлив, занятый своей любимой работой, потому что она легко удавалась ему, потому что он делал свое дело которое прежде всего удовлетворяло его самого, потому что от жизни он получил в то время все, что только мог и чего хотел: у него была жена, совершенно исключительная по достоинствам, женщина, была куча здоровых детей, было внешнее благополучие, была слава, кругом него была русская природа и русский народ, который он привык любить с детства больше всего на свете. Я безотчетно чувствовал в те годы, что целое море счастья было разлито вокруг моей детской жизни; я не понимал тогда, что этим морем, этим великим океаном была жизнь моего отца!».

    В последние два с половиной десятилетия 19 века стала радикально меняться жизнь России. Пошатнулся императорский трон, требование реформ, нигилизм и разночинное партийное народничество с их мнимыми ценностями и идеологией «равенства и братства» стали проникать во все слои общества, реакция и репрессии правительства были весьма осторожны. Патриархальность и верность религиозным традициям в деревне и в городе постепенно уступили место т.н. «безбожию», атеизму, техническому прогрессу; военные конфликты уносили всё больше и больше жертв. Эти события и перемены в стране сильно повлияли на Льва Николаевича Толстого. Он вдруг нарочито бросает писать «художественное» (о чём объявляет во всеуслышание), решив, что отныне

р е а л ь н у ю пользу своему народу он, писатель Лев Толстой, может (и обязан) принести не искусным пером художника слова, а активной личной проповедью Добра, Труда, стараться убедить себя лично, своих ближних, и превеликое множество своих сторонников, что только духовное воспитание, самообразование, веротерпимость всех членов общества – от царя до пахаря сделает русский мир в сложившихся условиях открытым и справедливым.

    Столь неожиданные перемены в воззрениях Отца и всего уклада его жизни, вызвали в душе Льва Львовича (уже сложившегося к тому времени вполне успешного молодого человека) писателя-прозаика большое душевное смятение и прямой вызов. Сын (как мы уже отмечали самый близкий по духу и мироощущению к отцу, человек) оказался не готов к такой перемене и «новая мораль» Льва Толстого виделась ему бесконечно наивной, надуманной, искусственной и даже опасной. Ибо авторитет Льва Толстого – романиста был настолько велик и непререкаем (и не только в России), что любое мнение писателя моментально становилось для великого множества людей – истиной. Особенно, после выхода в свет повести «Крейцеровая соната», в которой Лев Николаевич Толстой – моралист, активно и резко, от лица своих героев, высказал свои взгляды на вопросы семьи, любви и брака, поднявшие в русском обществе целую бурю, от экзальтированного восторга до открытого негодования.

(Продолжение следует...)

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

    Судя по внешнему виду этих мемуарных тетрадок, титулов и характеру рукописей (карандашная и чернильная правка, вставки, вклейки вдоль и поперёк и тому подобное) у меня тут же сложилось впечатление, что наверняка большинство из этих текстов Льва Львовича Толстого так и не дошло до печатного станка. Что, в свою очередь, естественно, наводило на простую мысль: ведь без этих мемориальных текстов никакие, ныне существующие биографии, ни самого Льва Николаевича Толстого, ни Софьи Андреевны, ни всего яснополянского «житья – бытья» (или самая подробная летопись их семейной жизни и творчества) не могут считаться ни полными, ни даже достоверными. Тем более, зная, что почти все дети Льва Толстого, сама Софья Андреевна, все «чада и домочадцы» Толстых, многочисленные друзья, ходоки, иностранцы и даже просто «шапочные гости» составили и опубликовали просторные воспоминания, не оставив, кажется без внимания ни одного сколько-нибудь заметного события, дня из жизни Льва Николаевича.
    А тут вдруг целый «корпус» мемуаров Льва Львовича Толстого, которого почти все без исключения члены семьи Толстого считали самым любимым и близким отцу по духу - человеком. Чтобы в этом убедиться, достаточно перечитать многолетнюю семейную переписку, опубликованную в академическом («юбилейном») Полного собрания сочинений и писем Л.Н. Толстого. И хотя с годами доброжелательный характер переписки отца и сына менялся, становился то резким, то холодным - почти всегда более тонким, мудрым, благодарным, терпеливым, искренним, сердечным оказывался Лев Николаевич, и все возвращалось «на круги своя».
ИТАК!

    После безвременной кончины брата Ванечки, любимого сына Льва Николаевича, Лев Львович с детских лет был самым близким человеком и остался таковым почти до самого своего «ухода» из Ясной Поляны. И это было – взаимно …
    В 1909 году скромный молодой литератор и друг дома Толстых предпринял издание не совсем обычного международного сборника в честь Льва Толстого, в котором приняли участие зарубежные друзья и почитатели таланта великого писателя. Среди них оказался и «швед» Лев Львович, написавший (несколько неожиданно) мемуарный очерк именно из своей детской жизни с матерью и отцом в Ясной Поляне.

«… Я хорошо чувствовал тогда настроение отца и то, чем он жил и чем был счастлив – писал Лев Львович в финале своего «детского очерка» - Он дописывал новое, большое сочинение. И голова его, конечно, была полна тем, что он творил. День за днем он развертывал из своего воображения бессмертную повесть, и ничто не мешало ему в этом, а, напротив, все содействовало. Он был счастлив, счастлив, занятый своей любимой работой, потому что она легко удавалась ему, потому что он делал свое дело которое прежде всего удовлетворяло его самого, потому что от жизни он получил в то время все, что только мог и чего хотел: у него была жена, совершенно исключительная по достоинствам, женщина, была куча здоровых детей, было внешнее благополучие, была слава, кругом него была русская природа и русский народ, который он привык любить с детства больше всего на свете. Я безотчетно чувствовал в те годы, что целое море счастья было разлито вокруг моей детской жизни; я не понимал тогда, что этим морем, этим великим океаном была жизнь моего отца!».

    В последние два с половиной десятилетия 19 века стала радикально меняться жизнь России. Пошатнулся императорский трон, требование реформ, нигилизм и разночинное партийное народничество с их мнимыми ценностями и идеологией «равенства и братства» стали проникать во все слои общества, реакция и репрессии правительства были весьма осторожны. Патриархальность и верность религиозным традициям в деревне и в городе постепенно уступили место т.н. «безбожию», атеизму, техническому прогрессу; военные конфликты уносили всё больше и больше жертв. Эти события и перемены в стране сильно повлияли на Льва Николаевича Толстого. Он вдруг нарочито бросает писать «художественное» (о чём объявляет во всеуслышание), решив, что отныне

р е а л ь н у ю пользу своему народу он, писатель Лев Толстой, может (и обязан) принести не искусным пером художника слова, а активной личной проповедью Добра, Труда, стараться убедить себя лично, своих ближних, и превеликое множество своих сторонников, что только духовное воспитание, самообразование, веротерпимость всех членов общества – от царя до пахаря сделает русский мир в сложившихся условиях открытым и справедливым.

    Столь неожиданные перемены в воззрениях Отца и всего уклада его жизни, вызвали в душе Льва Львовича (уже сложившегося к тому времени вполне успешного молодого человека) писателя-прозаика большое душевное смятение и прямой вызов. Сын (как мы уже отмечали самый близкий по духу и мироощущению к отцу, человек) оказался не готов к такой перемене и «новая мораль» Льва Толстого виделась ему бесконечно наивной, надуманной, искусственной и даже опасной. Ибо авторитет Льва Толстого – романиста был настолько велик и непререкаем (и не только в России), что любое мнение писателя моментально становилось для великого множества людей – истиной. Особенно, после выхода в свет повести «Крейцеровая соната», в которой Лев Николаевич Толстой – моралист, активно и резко, от лица своих героев, высказал свои взгляды на вопросы семьи, любви и брака, поднявшие в русском обществе целую бурю, от экзальтированного восторга до открытого негодования.

(Продолжение следует...)

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

    Известно, что в России (прежде всего среди генеалогов и биографов) имеет место не очень добрая (и не всегда справедливая и подчас даже обидная) поговорка, что, мол, «природа отдыхает на потомках». Она употребляется больше в отношении к детям знаменитых писателей и поэтов. И правду сказать: как сложилась жизнь детей Ломоносова, Пушкина, Баратынского, Герцена, Достоевского. Да и самого Льва Толстого. Известно, что Любовь Фёдоровна Достоевская стала писательницей, печатала романы свои в зарубежье по-русски и по-немецки. Но, по сути, не возобладала и малой толики таланта своего отца.
    В Рукописном отделе Пушкинского Дома мы обнаружили характерное письмо Любови Фёдоровны Достоевской к Льву Львовичу Толстому от 3 января 1908 года, живущей с ним по соседству (Л.Ф. на Фурштадской, 25; Л.Л. на Таврической, 19. в собственном доме):
« ... Почему бы Вам не написать весёлой бытовой картинки, например на тему «День русского писателя» и описать день в Ясной Поляне, когда к Льву Николаевичу являются студенты поговорить о своих убеждениях ... поговорить и узреть взгляды великого писателя на брак ... Я уверена, память подскажет Вам много интересных сцен и даст Вам возможность восстановить несколько и комедийных и патетических типов. Разумеется Вам естественно, не захочется выставлять Вашего отца, но можно сказать, что он нездоров, а вместо него посетителей принимает его сын. Вот Вам случай высказать и свои и его взгляды ... ».
    Никто из названных мною (навскидку) имён знаменитостей (от литературы) не унаследовал ни художнического, ни поэтического таланта своих родителей, сделав однако главное: они сохранили для потомков семейные предания, составили мемуары, архивы.
    Лев Львович Толстой в этом ряду – не последний.
    Но есть выдающиеся исключения: это историк и поэт Лев Н. Гумилёв, философ Даниил Л. Андреев, романист, эссеист и ученый Владимир В. Набоков. Достойны также упоминания все Бенуа, включая актера Питера Устинова, героя кино-версии «Война и мир», сыновья П.П. Семенова Тянь-Шанского, один из которых - младший Леонид, поэт, монах и самым ревностным поклонником идей Льва Толстого. Среди курьезов – голландец, праправнук Дантеса, выдающийся и оригинальный пушкинист на Западе.

Упсальский архив Толстого

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

    Известно, что в России (прежде всего среди генеалогов и биографов) имеет место не очень добрая (и не всегда справедливая и подчас даже обидная) поговорка, что, мол, «природа отдыхает на потомках». Она употребляется больше в отношении к детям знаменитых писателей и поэтов. И правду сказать: как сложилась жизнь детей Ломоносова, Пушкина, Баратынского, Герцена, Достоевского. Да и самого Льва Толстого. Известно, что Любовь Фёдоровна Достоевская стала писательницей, печатала романы свои в зарубежье по-русски и по-немецки. Но, по сути, не возобладала и малой толики таланта своего отца.
    В Рукописном отделе Пушкинского Дома мы обнаружили характерное письмо Любови Фёдоровны Достоевской к Льву Львовичу Толстому от 3 января 1908 года, живущей с ним по соседству (Л.Ф. на Фурштадской, 25; Л.Л. на Таврической, 19. в собственном доме):
« ... Почему бы Вам не написать весёлой бытовой картинки, например на тему «День русского писателя» и описать день в Ясной Поляне, когда к Льву Николаевичу являются студенты поговорить о своих убеждениях ... поговорить и узреть взгляды великого писателя на брак ... Я уверена, память подскажет Вам много интересных сцен и даст Вам возможность восстановить несколько и комедийных и патетических типов. Разумеется Вам естественно, не захочется выставлять Вашего отца, но можно сказать, что он нездоров, а вместо него посетителей принимает его сын. Вот Вам случай высказать и свои и его взгляды ... ».
    Никто из названных мною (навскидку) имён знаменитостей (от литературы) не унаследовал ни художнического, ни поэтического таланта своих родителей, сделав однако главное: они сохранили для потомков семейные предания, составили мемуары, архивы.
    Лев Львович Толстой в этом ряду – не последний.
    Но есть выдающиеся исключения: это историк и поэт Лев Н. Гумилёв, философ Даниил Л. Андреев, романист, эссеист и ученый Владимир В. Набоков. Достойны также упоминания все Бенуа, включая актера Питера Устинова, героя кино-версии «Война и мир», сыновья П.П. Семенова Тянь-Шанского, один из которых - младший Леонид, поэт, монах и самым ревностным поклонником идей Льва Толстого. Среди курьезов – голландец, праправнук Дантеса, выдающийся и оригинальный пушкинист на Западе.

Упсальский архив Толстого

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора
 
[ Продолжение → ]

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора
 
[ Продолжение → ]

Евгения Борисовича Белодубровского я называю "мой автор". Бог дал ему уникальный талант - на хороших людей. А еще для меня он волшебник, исполняющий желания. Было у меня заветное желание - сыграть счастливую женщину, небогата такими образами драматургия - он, при самой первой нашей встрече (музей Набокова, открытие выставки): "А у меня есть для вас пьеса, называется "Я была счастлива, счастлива, счастлива..."

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

Евгения Борисовича Белодубровского я называю "мой автор". Бог дал ему уникальный талант - на хороших людей. А еще для меня он волшебник, исполняющий желания. Было у меня заветное желание - сыграть счастливую женщину, небогата такими образами драматургия - он, при самой первой нашей встрече (музей Набокова, открытие выставки): "А у меня есть для вас пьеса, называется "Я была счастлива, счастлива, счастлива..."

Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т. Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках, с примечаниями автора

 

        цитата есть цикада.

                          Ей свойственна

                              

          неумолкаемость».

                                       Осип Мандельштам. Разговор о Данте  

 

 Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т 
Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках с примечаниями автора 

  ...В мае - июне 1998 года я работал в Швеции в Упсале, где по приглашению «Славянского Института» тамошнего университета занимался поиском и изучением архивных документов и рукописей русских ученых 19 – 20 века, и, в частности, петербургского академика Якова Карловича Грота (1812 -1893),выдающегося учёного - скандинависта, лингвиста и знатока шведской истории, создателя первого полного русско – шведского словаря, переводчика на русский язык эпической поэмы шведского поэта Элиаса Тегнера «Фритьоф, скандинавский богатырь» (прим.автора: Яков Грот с лицейских лет был самым активным в Петербурге пропагандистом шведской гимнастики в начале 19 века изобретенной шведским поэтом и скальдом Петером Лингом.  Среди многочисленных фундаментальных трудов академика Я.К. Грота по истории Швеции  есть одна тонюсенькая брошюра - складень, оттиск из газеты «Санкт-Петербурские ведомости» за 1877 год под названием «Гимнастика в Петербурге», посвященная поэту П.Линку. В 1824 году этот П.Линк открыл в Петербурге гимнастическую лечебницу, где юный лицеист Я.Грот вылечился от «грудной болезни».).  

     И вот неожиданно, среди писем Я.К.Грота к шведским коллегам, бережно хранящихся в Отделе манускриптов библиотеки «Carolina Rediviva» в Упсале, я обнаружил необычный документ. Это была кратенькая (без начала и конца) рецензия Грота на шведский перевод какого-то мне неизвестного рассказа Льва Толстого, которого Яков Карлович Грот хорошо знал лично многие годы, свято почитал. А его старший сын, религиозный философ, богослов, профессор Московского университета Николай Яковлевич Грот сызмала считал себя учеником Толстого, подолгу гостил в Ясной поляне и частенько навещал своего учителя в Хамовническом доме в Москве. Более того, в результате частых бесед и горячих споров писателя с Н.Я. Гротом, человеком глубоко и искренне убежденным в единственно религиозный смысл человеческого существования, была написана Львом Николаевичем книга «О жизни» (1887),  запрещенная в свое время духовной цензурой за то

   « … что Толстой в этой книге выставил руководством не слово Божие, а единственно и исключительно человеческий разум».  

   « …Вчера до 4 ч. ночи пробыл у Льва Толстого – пишет Н.Я. Грот в Петербург Н.Н. Страхову в письме от 30 марта 1887 года.- Он нам читал новое прелестное рассуждение о бессмертии. Какая светлая голова и какой глубокий ум. В личной беседе с ним убеждаешься, что все нелепости, приписываемые ему критикой, суть плоды недоразумения и непонимания. В духовном общении с ним я находил … величайшие радости и такую полноту жизни, которой никогда прежде не испытал …». (Прим. автора: В 1928 году в юбилейном толстовском выпуске «Нового мира» был напечатан небольшой очерк «Толстой и Грот» (автор-профессор А.Брейбург). 

      Однако тот листочек текста меня чрезвычайно заинтересовал, хотя тогда ни я и никто из моих коллег и шведских друзей не знали, куда «заведёт» нас эта скромная записка. 

     Через некоторое время, когда я познакомился с проживающей в Упсале известной шведской писательницей Каролой Хансен - Сильверстольпе (автором романа - биографиия «Аndrey» о необычной судьбе безвременно умершего младшего сына Льва Толстого, Андрея Львовича, к превеликому сожалению, пока так и не  переведенного на русский язык) я поведал ей, в частности, об этой своей случайной «толстовской» находке в шведских бумагах Грота. (Прим.автора: Carola Hansson – Boethilus. «Andrej».1994 (roman om familjen Tolstoi). Неоднократно в России предпринималась попытка издать и опубликовать перевод этой книги на русский Замечу, что госпожа Карола Хансен была близко знакома с Иосифом Бродским, чем сильно расположила меня). 

     Тогда Карола, в свою очередь, предложила мне встретиться с внуком другого сына писателя  - Льва Львовича Толстого, по имени – Юхан Толстой, живущим в своей деревне как раз под Упсалой. «Вдруг что-то прояснится» -  сказала она? Почему-то я позволил себе в этом усомниться, но пропустить неожиданно возникшую возможность запросто познакомиться с прямым потомком великого Льва, естественно, был не в силах.  

     Так и случилось. Правда, поначалу наша встреча с Юханом Толстым сложилась уж слишком спокойной, обоюдно вежливой, с обыкновенным чаем и легким печеньем. Не получилось и настоящего разговора: он не знал почти ни одного слова по-русски, а мой английский был тоже весьма скромен, не говоря уже о шведском. Более того, это был воскресный вечер, утром всем на работу: Юхан Толстой – страховой агент, жена – учительница, дети (чуть ли не пятеро и все, естественно Толстые!) - школьники… 

     Конечно, задолго до встречи с Юханом, мне было знакомо имя Льва Львовича Толстого.

И как прозаика (общеизвестно, что прозой, поэзией, публицистикой и вообще сочинительством не без успеха занимались почти все его братья, сестры, но в отличие от «брата Льва», предпочитали подписывать свои произведения псевдонимами). 

     Что касается Льва Львовича, как драматурга, то у меня в запасе хранилась (в закормах)  одна веселая историйка из моего любопытного детства...
(Продолжение следует...) 

 

        цитата есть цикада.

                          Ей свойственна

                              

          неумолкаемость».

                                       Осип Мандельштам. Разговор о Данте  

 

 Евгений Белодубровский. Граф Л.Л.Т 
Археографический очерк или путешествие в жизнь русского эмигранта и блудного сына России в цитатах, выписках с примечаниями автора 

  ...В мае - июне 1998 года я работал в Швеции в Упсале, где по приглашению «Славянского Института» тамошнего университета занимался поиском и изучением архивных документов и рукописей русских ученых 19 – 20 века, и, в частности, петербургского академика Якова Карловича Грота (1812 -1893),выдающегося учёного - скандинависта, лингвиста и знатока шведской истории, создателя первого полного русско – шведского словаря, переводчика на русский язык эпической поэмы шведского поэта Элиаса Тегнера «Фритьоф, скандинавский богатырь» (прим.автора: Яков Грот с лицейских лет был самым активным в Петербурге пропагандистом шведской гимнастики в начале 19 века изобретенной шведским поэтом и скальдом Петером Лингом.  Среди многочисленных фундаментальных трудов академика Я.К. Грота по истории Швеции  есть одна тонюсенькая брошюра - складень, оттиск из газеты «Санкт-Петербурские ведомости» за 1877 год под названием «Гимнастика в Петербурге», посвященная поэту П.Линку. В 1824 году этот П.Линк открыл в Петербурге гимнастическую лечебницу, где юный лицеист Я.Грот вылечился от «грудной болезни».).  

     И вот неожиданно, среди писем Я.К.Грота к шведским коллегам, бережно хранящихся в Отделе манускриптов библиотеки «Carolina Rediviva» в Упсале, я обнаружил необычный документ. Это была кратенькая (без начала и конца) рецензия Грота на шведский перевод какого-то мне неизвестного рассказа Льва Толстого, которого Яков Карлович Грот хорошо знал лично многие годы, свято почитал. А его старший сын, религиозный философ, богослов, профессор Московского университета Николай Яковлевич Грот сызмала считал себя учеником Толстого, подолгу гостил в Ясной поляне и частенько навещал своего учителя в Хамовническом доме в Москве. Более того, в результате частых бесед и горячих споров писателя с Н.Я. Гротом, человеком глубоко и искренне убежденным в единственно религиозный смысл человеческого существования, была написана Львом Николаевичем книга «О жизни» (1887),  запрещенная в свое время духовной цензурой за то

   « … что Толстой в этой книге выставил руководством не слово Божие, а единственно и исключительно человеческий разум».  

   « …Вчера до 4 ч. ночи пробыл у Льва Толстого – пишет Н.Я. Грот в Петербург Н.Н. Страхову в письме от 30 марта 1887 года.- Он нам читал новое прелестное рассуждение о бессмертии. Какая светлая голова и какой глубокий ум. В личной беседе с ним убеждаешься, что все нелепости, приписываемые ему критикой, суть плоды недоразумения и непонимания. В духовном общении с ним я находил … величайшие радости и такую полноту жизни, которой никогда прежде не испытал …». (Прим. автора: В 1928 году в юбилейном толстовском выпуске «Нового мира» был напечатан небольшой очерк «Толстой и Грот» (автор-профессор А.Брейбург). 

      Однако тот листочек текста меня чрезвычайно заинтересовал, хотя тогда ни я и никто из моих коллег и шведских друзей не знали, куда «заведёт» нас эта скромная записка. 

     Через некоторое время, когда я познакомился с проживающей в Упсале известной шведской писательницей Каролой Хансен - Сильверстольпе (автором романа - биографиия «Аndrey» о необычной судьбе безвременно умершего младшего сына Льва Толстого, Андрея Львовича, к превеликому сожалению, пока так и не  переведенного на русский язык) я поведал ей, в частности, об этой своей случайной «толстовской» находке в шведских бумагах Грота. (Прим.автора: Carola Hansson – Boethilus. «Andrej».1994 (roman om familjen Tolstoi). Неоднократно в России предпринималась попытка издать и опубликовать перевод этой книги на русский Замечу, что госпожа Карола Хансен была близко знакома с Иосифом Бродским, чем сильно расположила меня). 

     Тогда Карола, в свою очередь, предложила мне встретиться с внуком другого сына писателя  - Льва Львовича Толстого, по имени – Юхан Толстой, живущим в своей деревне как раз под Упсалой. «Вдруг что-то прояснится» -  сказала она? Почему-то я позволил себе в этом усомниться, но пропустить неожиданно возникшую возможность запросто познакомиться с прямым потомком великого Льва, естественно, был не в силах.  

     Так и случилось. Правда, поначалу наша встреча с Юханом Толстым сложилась уж слишком спокойной, обоюдно вежливой, с обыкновенным чаем и легким печеньем. Не получилось и настоящего разговора: он не знал почти ни одного слова по-русски, а мой английский был тоже весьма скромен, не говоря уже о шведском. Более того, это был воскресный вечер, утром всем на работу: Юхан Толстой – страховой агент, жена – учительница, дети (чуть ли не пятеро и все, естественно Толстые!) - школьники… 

     Конечно, задолго до встречи с Юханом, мне было знакомо имя Льва Львовича Толстого.

И как прозаика (общеизвестно, что прозой, поэзией, публицистикой и вообще сочинительством не без успеха занимались почти все его братья, сестры, но в отличие от «брата Льва», предпочитали подписывать свои произведения псевдонимами). 

     Что касается Льва Львовича, как драматурга, то у меня в запасе хранилась (в закормах)  одна веселая историйка из моего любопытного детства...
(Продолжение следует...)