Живешь как в лесу, а между тем, оказывается, обычай пускать на досуге мыльные пузыри уходит в глубь веков.

Это явствует, например, из картинки с неодетыми мальчиками, поочередно, как видно, пускающими пузыри, из картинки в виленском журнале для детей "Зорька", 1908 год.

Пройдя по Саксонскому саду и Краковскому предместью, обойдя Рынок Старого Города и уже загрузившись как следует впечатлениями, думаешь наивно, что, конечно, не забудешь, на какой же это улочке попался такой веселый Белый Орел образца 1718 года, очень далекий от гордой геральдической птицы Речи Посполитой.

На улице Пивной, наверное. Хорошо хоть, что точно помню, где был тот же Орел с литовской Погоней: на улице Длугой, это как свернуть с Фреты и двигаться в сторону мемориала повстанцам 1944 года.

Практически уже со среды или четверга готов к предстоящей в понедельник международной традиционной литовской национальной забаве Burbuliatorius, 22-й по счету (восьмой, bubble for peace, юбилейный десятый, дождливый мокрый 11-й, № 12+1, XIV, № 15, 16-й, 21-й настиг нас в пути).

Лета и опытность берут свое: отдаю предпочтение не кружочкам на палочке, в которые для производства мыльных пузырей надо дуть, что ограничивает общение, а также курение, а приспособлениям иного рода. Будь они хотя бы и не испанского, как баночки с мыльным раствором и негодной выдувалкой в киоске Новой Вильне, а китайского производства, как та желтая штуковина с оранжевым пропеллером. Комплект китайцы не укомплектовывают батарейками, ну, из пульта от телевизора выковырял. Понедельник, 18.30 в Эдинбурге, Лондоне, Каунасе, Клайпеде, Паневежисе, Таураге, Шилуте, Шяуляй, Йонишкисе, Алитусе, Мариямполе, Тракай, а в Вильнюсе на том же месте, Лукишская площадь.

В понедельник 27 июня час Х, когда в Вильнюсе, Каунасе, Лондоне и так далее начали выдувать мыльные пузыри, застал нас на выезде из Крижкальниса, примерно в 203 километрах от Вильнюса.

Но у Кати с собой были мыльные пузыри, так что мы смогли провести свою собственную частную bubble session.

День оставил впечатление плодотворного, хотя, казалось бы, а что, собственно. Бренди так действует, должно быть. Сперва дописал наконец внутреннюю рецензию на статью коллеги про анонимную комедию «Встреча вновь назначенного довудцы» в «Вестнике Западной России». Журнал достоин стать предметом комплексного исследовательского проекта, а мне грешному доводилось садиться за него раза три, не больше, – то в связи с Ксенофонтом Говорским, который, как и положено, – это самое сладкое место в жизненном пути всякого оголтелого русификатора, – померк рассудком и кончил дни в лечебнице для душевнобольных, – то по поводу Павла Кукольника, то вокруг Сергея Калугина, с показательными по своему пьесами и длиннющим романом про Ягайлу, – и вот опять. Там герои замечательные, с замечательными отчасти говорящими, отчасти такими литературными «польскими» фамилиями, – ксендз Закохальский, агент жонда студент Уздыхальский и его помощник пан Гвалтовский, пан Бутельская, довудца Загребайло, довудца майор Уцекайло.

Проверить, что между тем прочитал FineReader в брошюрках сосватанного неведомым доброхотом Корнилову в Вильну не пришей рукав к жилетке англомана Алексея Порфирьевича Владимирова, небезызвестного автора сочинений «Чай, вред его для здоровья» и «Кухня, как путь эмансипации женщин», толком не успел, так как отправился в долгую дорогу в Маркучяй. Дорогу скрашивала нетяжелая книжка с приятной на ощупь и на взгляд обложкой «Пограничные феномены культуры. Перевод. Диалог. Семиосфера. Материалы Первых Лотмановских дней в Таллиннском университете» (Таллинн, 2011): Вадим Парсамов («...отвоевание у шведов прибалтийских территорий сопровождалось преобразованием российской государственности по шведским и – шире – европейским моделям»), Александр Данилевский («Не имея возможности вдаваться в подробности, сошлемся лишь на данное Белинским определение...»), Сергей Доценко («О Публичная библитоека, уже за шеломянем еси» – правда, это цитата из Михаила Безродного), Николай Богомолов («...в закономерностях устройства пограничной территории на стыке поэзии и стиховедения, куда Ходасевич охотно совершал набеги, но где разбить долговременный стан ему не удавалось»).

В Литературном музее А. С. Пушкина, пока участники почтенного собрания собирались, обследовал с племянницей Марией первый этаж, где нашелся, между прочим, дракон в светильнике на стене в углу. Потом часа на полтора-два сидения: вместе с коллегами, друзьями, знакомыми и полузнакомыми послушал практически лекцию директора Всероссийского музея А. С. Пушкина Сергея Михайловича Некрасова про «Лицейскую энциклопедию» и вокруг, и поговорил о наболевшем.

В самом музее заметны преобразования, – в биллиардной эдакая музыкальная шкатулка, комнатный орган со сменными валами, зеркала иначе встали, новый паркет местами, кое-что из мебели, а на втором этаже выставка тех самых давних рисунков воспитанников русской гимназии из собрания Владаса Дремы, что когда-то Гражина Дремайте Русском культурному центру подарила.

А Hope of deliverance, hope of deliverance – это просто то, что лили верные Sennheiser прямо в ушные раковины, пока шагал от автобусной остановки к дому.

В продолжение разрозненных соображений о филологах и заметок о вкусной и красивой пище мог бы почтенную публику сбить с толку фотографией, которая как будто говорит о том, что для содержательной беседы о русском зарубежье вовсе нет нужды в еде и выпивке.

Сколь пусты тарелки и бокалы Restorante Redentor, и сколь оживленно беседуют Петр Мицнер с Романом Тименчиком, и Стефано Гардзонио со своею соседкою. На самом-то деле, конечно, это мне грешному довелось заняться фиксацией научной жизни, пока на сцене не появилось вино красное, белое, ризотто, мидии.
Днем же, конечно, отнюдь не лишним было регулярно смачивать говорильные аппараты различного рода жидкостями. Манфред Шруба и Олег Коростелев, впрочем, может быть, и не имеют никакого отношения к маячащим перед ними бутылочкам.

Жанровое разнообразие пищи филологов способна, по всей вероятности, иллюстрировать фотография, изображающая Ольгу Купцову, Любовь Киселеву, Екатерину Дмитриеву, какое-то вкусное мясо и какую-то вкусную рыбу.

Иная жанровая система была представлена бакалаврами русской филологии выпуска 2011 года в 114 аудитории, в которой (в системе то есть) один из них (бакалавров то есть), Римантас Скуратович, особенно подчеркивал достоинства сухого белого кошерного вина, которое, впрочем, цветом было не привычно бледно-желтого цвета, но какого-то едва ли не оранжевого.

Вчера закончились защиты бакалаврских работ, и под это дело бакалавры, еще не получившие дипломы, попрощались вином и бутербродами со своими, можно сказать, наставниками. Не сильно-то мы их, кажется, наставили, так бывает - какой-то курс попался ни горячий ни холодный. О чем отчет дам при случае задним числом. А потом приоткрыл Александру Двоеглазову для Литовского радио завесу над венецианскими и таллинскими похождениями, о чем так и не нашел минутки записать себе на память.

Но еще найду, наверное. А сегодня первокурсники писали мне сочинения по "Евгению Онегину" и "Герою нашего времени" в погребной прохладе 109 аудитории, откуда во двор выйти или на кафедру подняться - как в пекло. На кафедру подняться пришлось и засесть на часов на три из-за очередной авральной перекройки программы: с сентября по новой модульной схеме будут учиться, ужас-ужас (когда мы будем жить вечно?!).

Откуда по знойному Вильну прошагал до Польского института, где в пять пополудни началась презентация новой книжки профессора Тадеуша Буйницкого "W Wielkim Księstwie Litewskim i w Wilnie".

Профессору Буйникому под это дело вручил нашу "Литературу" со статьей про жагаристов и русскую литературную среду, раннюю версию на польском он, конечно, знает (на русском с некоторыми различиями также здесь и здесь). Собрались большей частью Альгис Каледа, Ирена Федорович и другие полонисты из Альмы Матер и педуниверситета, который вообще-то то ли уже стал, то ли вот-вот станет университетом эдукологии (или эдукологическим университетом?), а также кое-кто из журналистов, небезызвестный Гедиминас Землицкас, Бируте Вагрене и другие симпатичные большей частью люди.
Как было не воспользоваться случаем и не запечатлеть вида Ратуши и костела Святого Казимира, Ратушной площади из окна института? И, конечно, пополнить серию "Филологи по два". Тем более, что за столом сидели автор Тадеуш Буйницкий и представлявший книгу Миндаугас Кветкаускас. Для гендерного равновесия представила их и отчасти сомодерировала Малгожата Каснер. Книжка практически сборник отдельных экскурсов, ранее являвшихся в печати, и некоторые из них читал. К сожалению, издатель подвел и книжек не доставил, в наличии было два экземпляра. Но не мешало бы, когда вырасту и образумлюсь и засяду писать сочинение о литературной жизни межвоенного Вильна, иметь ее под рукой. А пока, что без особого смысла наснимал, загрузил куда надо впрок.

По дороге на Пилес порадовали два парня, гитара и губная гармошка, наяривали блюза. В понедельник, не забыть бы, Bubble Day, юбилейный двадцатый. Хотя и 13 числа. Но пройдет также в Лиссабоне, Лондоне, Копенгагене. А Сейм, чтоб его, отодвинул пенсионный возраст, будут наращивать, проходимцы, каждый года по два-четыре месяца. Вильнюсу давно пора было выйти из состава Литовской Республики, пусть они там себе что угодно принимают.

Лотмановские дни мне грешному определенно отравили бакалаврские работы, из коих одну честно читал и даже начал было писать на нее отзыв еще в автобусе, пока аккумулятор не разрядился где-то близ Паневежиса. Выбросить эту обузу из головы и на утро не удавалось, ватная дымка суетливых соображений, не удастся ли где-то в уголке с ноутбуком устроиться, не пускала погрузиться вполне в происходящее, а к вечеру натурально разрывался между тягостной обязанностью читать неинтересную смятку всухомятку и удовольствием общения с симпатичными и умными коллегами или просто болтания по Таллин(н)у.

Симпатичные и умные коллеги расположились в красных креслах аудитории М 218, приветственные слова сказали ректор Тийт Ланд, на днях, оказывается, вступивший в должность, и директор Гуманитарного института Ханнес Паланг.

Марк Готтдинер из Нью-Йорка рассказал сначала о собственном знакомстве с тартуской семиотикой, сделал несколько справедливых, вероятно, замечаний о социосемиотическом подходе; умности о фундаментальном семиотическом полиглотизме каждого города, благодаря чему он и является мощным генератором новой информации, можно будет, должно быть, через год-другой прочитать в сборнике материалов конференции (к этим Лотмановским дням поспели первые экземпляры с материалами Первых Лотмановских дней 4–7 июня 2009 года «Пограничные феномены культуры»).

Томас Венцлова попунктно сопоставил вильнюсский и таллиннский текст; что Вильнюс, в отличие от Риги или Таллина, с самого начала был сакральным городом и религиозным центром, не новость, но никогда не думал, что Вильнюс ориентирован на циклическое мифологическое время с вытекающими последствиями, в частности, сюжетный момент повторяющейся закономерности, а Таллинн – на прямую ось исторического времени и, следственно, на единичные, а не повторяющиеся события, с чем и связана, между прочим, анекдотичность таллиннских легенд и характерная установка на эксцесс. Любопытными были также положение о переосмыслениях в вильнюсском тексте одних и тех же символов, наборе метонимий и метафор, мифологизированных персонажей, и предположение о южнобалтийском семиотическом союзе.

Устроителям удалось так ловко программу выстроить, что после этого последовали блоки-секции «Город как культурно-исторический феномен: Таллинн» и Город как культурно-исторический феномен: Вильнюс». Это значит, что сначала Мария Сморжевских-Смирнова доложила с картинками про Ревель – «чистую деву» и Ригу – «блудницу», т. е. про идеологию петровских завоеваний в Прибалтике на примере церковной панегирики 1710 года, архиепископа Максимовича, Иоанна Богослова, луну агарянскую, Сретенье, гербы Риги и Ревеля, потом Елена Погосян («Семиотика завоеванного города: Ревель в 1710–1725 гг.»), тоже с картинками, о сдвигах в статусе городе, строительстве гавани, иконостасе Преображенского храма и Ревеле как русском Синае, и Галина Пономарева («К семиотике сталинского Таллинна») – про Юхана Шмуля, ставшего Юханом Смуулом, рифму Таллинн – Сталин, две трубки (телефонная и курительная), с чем связан довлатовский анекдот про Димитрова, что, кстати говоря, вызвало замечания, дополнения и возражения.

Материалом Инге Видугирите («Вильнюсский текст литовской литературы») послужили «Белые облака прошлого лета» Анатанаса Рамонаса, «Тула» Юргиса Кунчинаса и «Вильнюсский покер» Ричарадаса Гавялиса, с поразительным выводом об эсхатологичности текста, подкрепленной реальными судьбами авторов. Валентине Брио («Вильно. Улица Немецкая»), как и на прошлогодней вильнюсской конференции, посвященной Бродскому, повредила рыхлая структура, словесная избыточность и манера выступления, а мне грешному в докладе про излюбленного василиска, как уже не раз, слишком большой объем, надо как-то в конце концов научиться укладывать все дело в три странички и говорить весомо и с расстановкой, как это прекрасно получается у Сергея Доценко.

Людмила Глушковская просила приветы Татьяне Ясинской передавать и звала, не первый раз, участвовать в журнале, Татьяна Царькова подарила свою книжку стихотворений «Лунная радуга» с теплой надписью, а в Ратуше под готическими сводами приветствовал вице-мэр, молоденький и с русским именем (живешь как в лесу), про которого Александр Данилевский сказал, что он мастер тхэнквондо и всю бы нашу конференцию в минуту уложил. На фотографии его за Игорем Пильщиковым (у него в докладе был комментарий к Баратынскому).

На досуге не помешает полюбопытствовать на сайте таллиннской Ратуши (должен же быть), среди какой удивительной резьбы, штуковин в витринах, гобеленов и наставительных росписей довелось запивать и закусывать исполненные семиотикой города разговоры.

На улице Вене, то есть Русской, если кто не знает, привязались было русские матрешки «Русского стандарта», но относительной целеустремленности компании не смутили, и день закончился в креслах на шестом, кажется, этаже, скайпом с Александром Федутой и дописыванием отзыва на бакалаврское сочинение.

С утра Михаил Лотман («Семиотика города: некоторые итоги и перспективы изучения») сделал, на мой непросвещенный вкус, важное замечание по поводу уже всплывавшей позиции В. Н. Топорова о единственности Петербургского текста, в свете коей разговоры обо всех иных городских текстах либо утрачивают основательность, либо превращаются в метафору: дискурс любого города включает его исключительность, в этой внутренней позиции иначе и быть не может.

После прочитанного доклада отсутствовавших Федора Успенского и Анны Литвиной («Имитация и подражание: Топонимика как предмет семиотической игры в Древней Руси и странах Северной Европы») про дублирование имен и названий как способе легитимации власти и попарные тождества в многофигурных композициях, ориентированных, например, на Давида и Сион, состоялся удивительный сеанс дистантных, можно сказать, ответов и комментариев посредством веб-камеры, современных коммуникаций и цифровых технологий.

После чего председатель Александр Белоусов позволил зачитать красивое письмо Александра Федуты про декабристов, Лотмана, благодарность и долг.

В перерыве профессор Богуслав Жилко, с которым у меня грешного прочно ассоциируются Сергей Рапопорт и Михаил Бахтин, представил свою новую книгу „Kultura i znaki: Semiotyka stosowana w szkole tartusko-moskiewskiej”. Не помню, в этот же день или еще вчера в каком-то из перерывов переговорил с Юрием Мальцевым о балтийской ассоциации исследователей памятников русской материальной культуры, надо делать, а некому.

Про другие интересные, познавательные и любопытные доклады (Вадим Парсамов, «Московский пожар 1812 года как культурологическая проблема»; Ивана Перушко, «Москва глазами иностранных интеллектуалов»; Ольга Купцова, «Город в художественной картографии А. Н. Островского»; Ясмина Войводич, «Семиотика города в произведениях И. А. Гончарова») надо бы тоже одно-другое заметить, но эдак целый день просидишь, припоминая впечатления.

Наталья Осипова, например, сперва заинтриговала названием («“Одесса мама, а Киров – яма”: семиотические коды в самоидентификации города»), а потом повеселила маркетинговыми стратегиями, выворачиваемыми наизнанку концепцией города, где обо*рался Дэвид Боуи, и слоганом «Вятка – ж*па мира».

Так что в другой раз и, может быть, в другом месте. Фрагменты программы, на ходу перекраиваемой со слиянием секций и перестановками докладов, и кое-какие снимки можно видеть в Quae Vilnam sinuosis, фотографии здесь и там.

"Sempre impeccabile!" - иронично восхищался Стефано Гардзонио своим римским коллегой в бабочке, франтоватом пиджаке и слегка вьющимися волосами.

Знал бы раньше эти волшебные слова, так прямо с утра, выглядывая из окон Foresteria Redentore на магнолии с одной стороны или взирая уже из двора на апсиду и башни Чиезы Сантиссимо Реденторе, шептал бы про себя.

Шептал бы их про себя и дальше по дороге от Дзатерре, отставая от своих деловитых коллег ради фасадов Сан Тровазо (так и не понял умом своим острым, как это из святых Гервасия и Протасия получается San Trovaso, но венецианцам, должно быть, виднее).

Горбатый мостик Понте Сан Тровазо, по-над которым взгляд упирается в горчичную стену с арочными окнами и барельефами, что там такое, - то ли не успел разобрать, то ли уже забыл.

Dipartamento di Americanistica, Iberica e Slavica расположился очень удачно, прямо рядышком с вольта ди канал, так что барокко палаццо Бальи с обелисками как на ладони. И левый берег раскинулся дугой, и на фоне его замечательные, в сущности, силуэты так и напрашиваются.

Ах да, ведь в этот день доблестные транспортные работники бастовали, но редкие вапоретто человеколюбиво доставляли население с острова на остров, так что, пока ожидалось прибытие судна назад, на Джудекку, можно было поупражняться в фотографировании Петра Мицнера, с научными целями, разумеется, на фоне, как пишут в интернетах, изящного ломбардского фасада раннего Ренессанса Санта Мария делла Визитационе.

Очень благородная chiesa и сама по себе величава. Но в соседстве с Санта Мария дель Розарио сильно, конечно, проигрывает.

Какие-то короткие сутки, даром что дни длинные, и если тратить минуты и часы на такие приятные собеседования с набитыми впечатлениями глазами и головой, то никаких ресурсов не хватит. Можно, конечно, молча загрузить что ни попадя в соответствующий альбом. Но жалко. А придется.

Венецианская топонимика радует своей незамысловатостью, звучностью и очевидной доступностью смысла названий улиц, переулков, мостов и площадей.

Калле дель парадизо (так, наверное, хотя на Трончетто или Джудекке выговаривали бы, может быть, "Калле дел парадисо", а?) понятно.

Calle что-то там такое de la Vida - это Петр Мицнер сказал сфотографировать для нашей общей вильнюсской знакомой театроведа Виды Б.

Calle dolera (кто ж там знает, может и Dolera) непонятно, но звучно. А вот Calle de la Madoneta можно было бы перевести, - помилуй меня грешного, прибежище слабых, царица мира, королева моря! - как "Улица мадонетки".

Калле дель табакко:

Звоном латинским отдает Calle amor dei amici, и перевода не нужно, в самом деле. Calle de la passion, наоборот, звучит скорее французисто. Calle S. Cristoforo - материал для другого поста, о святом Христофоре, к барельефу коего на фасаде Св. Марка устремился целенаправленно и не пожалел. Другие венецианские картинки. А бакалаврские работы не хочу не только рецензировать, но даже и читать. Мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв, как писал поэт, а не засорять мозги и время жизни, если честно, какой-то мурой. Хотя, кто знает, может, и не совсем мурой, - не читал же еще. Потому что не хочу.

Во дворе Сарбевия у фонтана спросил у Владимира К., в чем сокровенный смысл прихода Бодхидхармы. Тот посмеялся, а вскоре к нам присоединилась веселая Лара Л., и мы втроем поговорили о виленских василисках.

В кабинете германистики защищалась докторская диссертация Натальи Б. Благополучно все прошло, с участием Романа В., Альмиры У., Ирины С., и председатель совета профессор Кястутис Н. поздравил свежеиспеченного доктора гуманитарных наук.

Наталью поздравляли коллеги и друзья. Между прочим подарили ей картину, роспись на шелке, с аистом, или, на чем настаивала Наталья, с цаплей. Про водку, ночную жизнь Вильнюса и разговор таксиста про спиритизм и конец света писать не буду.

Вслед за памятником Ганнибалу и Пушкину в Вильнюсе открыли памятник Константину Бальмонту при участии многочисленных потомков и родственников, большей частью со стороны Бруни:

К месту действия ехал в троллейбусе № 7 вместе с автором памятника скульптором Миндаугасом Шнипасом, в темных очках и с серьгой в ухе (много у нас общего).

Но он сам по себе, а я грешный сам по себе, постеснялся приставать с глупыми вопросами, а умных в голове не было.

Марианна Бруни была, как всегда, практически неотразима, а Светлана Константиновна Шаль очень волновалась и переживала (Нина М. говорит, что она каждый год ездит в Марокко участвовать в ралли Париж - Дакар, в голове не укладывается).

Памятник установлен на Зверинце у прудов, на улице Латвю, и открывался в очень подходящий для «солнечного богача» солнечный день, такой солнечный, что от Кристины Сакалавичюте прямо-таки сияние исходило. Сказала, между прочим, что десять лет тому назад ей еще приходилось объяснять, кто такой Бальмонт, а сейчас все реже в Литве попадаются люди, не знающие этого имени (комментарии в Дельфи к соответствующей статье считать не будем). И приложились к этому Вильнюсский университет, его ученые, мои коллеги Инга В., Бируте М. и (спасибо, Кристина!) я грешный.

Энергичную и правильную речь сказал на этот раз министр иностранных дел Аудронис Ажубалис, к которому, признаться, из-за некоторых его прежних высказываний отношусь с настороженностью. Но в этот раз придраться было не к чему.

Правнучка поэта Наталия Бруни сказала, волнуясь, три предложения о том, что Литва спасла Бальмонту жизнь, когда Балтрушайтис вывез его из советской России, Литва Литва – первая страна в мире; и – «Спасибо, Литва!». Говорили еще Лариса Дмитриева, вице-мэр Ромас Адомавичюс, советник посольства РФ Олег Дадаев, но лучше всех – Пранас Моркус. Превзошел сам себя. Часть даже записал видеороликом, загружу на досуге.

Церемониймейстер Саулюс Пилинкус, которому никаких микрофонов не нужно, сказал, что ничего бы этого бы не было, если бы не один человек – Гедиминас Каваляускас. Нина лучше знает, но, как понимаю, он был главным мотором материального воплощения памятника, самым серьезным основанием коего стали деньги за проданный дом.

Гедиминас сказал, что памятник поставлен на средства семьи, и в последний момент серьезным подспорьем стали какие-то тысячи евро, предложенные практически неизвестным до того Борисом Бальмонтом. А потом оживленно беседовал с смеющимся Владимиром Тарасовым. А Тарасов посудачил со мною грешным про памятник Ганнибалу и Пушкину и про drum2gether (со времен «Тримитаса», говорит, знаю, как такие массовые штуки делаются; они, говорит, смотрю, начали уже выдыхаться – и это правда, с его участием не то что заново огонек появился, а таки синим пламенем полыхнуло). А Гедиминас Зямлицкас сфотографировал меня и Юозаса Будрайтиса у памятника. А Витаутас Толейкис сфотографировал меня со своими гимназистами Св. Христофора. А я сфотографировал для истории, как Татьяна Ясинская возложила к памятнику первые цветы. И с научными целями сфотографировал Ингриду Корсакайте, которая сказала, что ее в ее возрасте вблизи уж лучше не снимать, и без всяких целей Ингу Видугирите и других людей, которые уж ничего не говорили. По обыкновению позагружу все впрок без особого разбора, главным образом в альбом Памятник Бальмонту.

Первая суббота мая в Вильнюсе, как известно, не просто день, а День уличной музыки, когда центр города, преимущественно Старый город, наполняют деловито шагающие в неизвестном направлении молодые люди обоих полов с гитарами в чехлах за спиной, собаки, дети и звуки гитар, барабанов, виолончелей, аккордеонов, флейт, скрипок и других музыкальных инструментов.

Кофейни, вот как эта на улице Вокечю, становятся важным источником питания электрическим током для электрифицированных музыкантов, коих в этом году, кажется, оказалось больше, чем в прошлом. Может, это оттого, что выбрался только к четырем часам, не так, как в прошлом году.

Но и акустики разнообразной, на все вкусы, конечно, тоже хватало.

Можно было встретить, так сказать, музыкально-танцевальные ансамбли, вот как этот на улице Доминикону: танцовщица, гитара, вокал и губная гармошка.

"Пранцузпаркис" (кто ж там помнит официальное название этого сквера? Даукша какой-то, мало ли их там было...), и не только он, вообще выглядел как День уличных танцев, а не уличной музыки.

В сторонке от танцев "Поляризуоти стиклай" настроились и врезали. Жизненное наблюдение: чем больше музыкантов, тем больше публики. Конечно, громкость звука играет значение. И заработанная репутация: живешь как в лесу, но и то что-то такое где-то слышал, мол, "Поляризуоти стиклай". Популярные, должно быть.

Юная скрипачка с единственной слушательницей Асей, к которой, впрочем, мгновение спустя присоединилась Маруся, подтверждает это наблюдение.

Другое дело струнный квартет на Пилес, окруженный тонкими ценителями возвышенного и прекрасного. Ну так их, во-первых, четыре больше одного или одной.

Кичевый "колоритный дед" тоже подтверждал то жизненное наблюдение: практически полтора слушателя. Вот если б он электрифицировался, как Holmsas с гитарой, к тому исполнявший Lady Madonna, дело бы пошло на лад. Не знаю, впрочем, если б умел и любил играть музыку, так и играл бы сам для себя, для собственного удовольствия, и причем здесь публика? Другие фото без особого разбора.

Про Drum2gether разговор особой. Извлекать музыку из собственных ладоней, барабанов, бубнов, картонных коробок и проч. в большой веселой, серьезной и практически незнакомой компании - большое дело, не хуже выдувания мыльных пузырей.

Особенно при участии Владимира Тарасова, Андрюса Мамонтоваса, Эймантаса Бялицкаса и других прекрасных музыкантов. Адрюса Мамонтоваса в президенты!

Как и было объявлено, в Вильнюсе у Пятницкой церкви, где в июле 1705 года царь Петр и королева Христина Эбергардина крестили 8- или 9-летнего Ибрагима, состоялось открытие памятника Ганнибалу и Пушкину.

Прекрасную речь сказал инициатор сооружения памятника поэт Юрий Кобрин, на протяжении многих лет продвигавший его идею, искавший пути реализации, добивавшийся разрешения.

После должного молебна памятник был освящен.

Еще в начале церемонии актер Александр Агарков читал стихи Пушкина, "Я памятник себе воздвиг нерукотворный" и "Я помню чудное мгновеньеЯ вас любил" (это меня грешного бакалавр, без пяти минут магистр, русской филологии Инга Митунявичюте поправила). Другим акцентом, как рамкой замкнувшим церемонию, стало выступление ансамбля "Аринушка".

Доктор филологии, доцент кафедры русской филологии Вильнюсского университета и, заодно, моя сестра Елена Коницкая первая (если честнее, то одной из первых) возложила цветы. Ужасно официально это звучит: возложила цветы.

Франтоватый, как всегда, Юозас Олека, посол Белоруссии в Литве Владимир Дражин (эх, живешь как лесу, не знаешь в лицо представителей Лукашленда, знал бы, так, может, нахально высказал бы ему под это дело, что, дескать, участию в открытии памятника Пушкину и Ганнибалу надо как-то вообще-то соответствовать, например, не сажать бессмысленно пушкинистов и поэтов в тюрьму), посол России в Литве Владимир Чхиквадзе, только что прошедший церемонию инаугурации мэр Артурас Зуокас, архиепископ Виленский и Литовский Иннокентий сфотографировались у памятника. А мы с Еленой Коницкой сделали то же еще раньше, но тут уж фотодокумента нет.

И вот такой теперь в Вильнюсе еще один памятник, с рельефами Ганнибала и Пушкина, смотрящихся друг на друга. А через неделю еще один появится, Константину Бальмонту. Зачастили, однако. Видно, такое там уж в небесах благорасположение светил.
Репортаж Натальи Зверко В Вильнюсе открыт памятник Пушкину и Ганнибалу в Дельфи, с фотографиями и даже видео, где и меня грешного можно не только увидеть, но даже и услышать. Впрочем, необязательно.

Из «Панорамы», с выставки фотографий Владимира Царалунги-Морара «Найденная Болгария», был благополучно, с неминуемыми заездами на Парко и Прамонес, доставлен к месту малоподвижных игр на свежем апрельском, практически уже майском, воздухе.

Игры заключались главным образом в сидении за столом, с вином «Венеция» у части публики и водкой «Дудка» у другой половины участников мероприятия.

Что не исключало, например, опытов стояния на одной ноге.

Или общения людей друг с другом с помощью ног.

Или общения людей с собаками посредством взглядов.

Собаки пытались принимать посильное участие в валянии на матрасах.

Это было непросто, и Салли, как постарше, стушевалась.

А Кьяра по молодости оставалась путаться у валяющихся под ногами.

Но тогда и Салли вернулась поучаствовать.

Ася успешно, кажется, неоднократно взбиралась на меня грешного.

Анастасия, Мария, Кьяра, Салли, Елена на огороде.

Выставка фотографий Владимира Царалунги-Морара «Найденная Болгария», в феврале представленная в Сейме, в субботу была открыта в торговом центре "Panorama".

Открывали выставку Цветана М., ее инициатор, и посол Болгарии в Литве Иван Данчев. Посол говорил по-болгарски, Цветана (воспитанница, между прочим, упраздненной кафедры славянской филологии Вильнюсского университета) переводила на литовский.

Автор фотографий Владимир свое слово сказал на русском языке.

С болгарским послом он тоже по-русски разговаривал.

Публика собралась очень пестрая: русские и болгарские деятели, фотографы с большими навороченными фотоаппаратами, журналисты, друзья Caramor'а.

А также моя племянница и моя мама, филологи, среди них профессор Сергей Т. и Анна Д., сейчас пенсионерка.

Среди фотографов, в частности, Валерий З., он-то был без аппарата и порассуждал в том смысле, что абы что снимая нельзя себе глаза портить, как музыканты, чтоб исполнение Баха джазовыми интонациями не губить, отказываются подхалтуривать лабаньем даже и в стесненных ситуациях. Среди русских деятелей был Валерий И., звал принять участие в Рарорге. Тем более, что я грешный там уже фигурирую среди русских просветителей и ученых Литвы: Смыслов Петр Михайлович, Карсавин Лев Платонович и Лавринец Павел Михайлович, на котором история и заканчивается.

В субботу сперва любовался Ольгиными камышами, розочками, кувшинками и лягушками.

Потом ел Ольгины камыши, розочки, кувшинки и лягушек.

А в воскресенье удивился столпотворению на проспекте Гедимина.

Это уж такой характер, ничего не могу поделать: и знаю, что ни к чему и нигде никак не использую, а выбросить все равно жалко.

С 24 января так без дела и пролежало. С вечера Лены Элтанг в Клубе писателей, кое-что можно на видео посмотреть. В отвратном качестве.

А если звук стихов не особенно разборчив, то вот начало самого, кажется, забористого из новых стихотворений:

грибы сошли и мы вот-вот сойдем за ними вслед
сухой рябиной станет рот а через сотню лет
вернутся пальцы обратясь в ольху и бересклет

На днях случился разговор между коллегами о том, а не поехать ли по школам, чтобы выпускникам объяснить доступно, что поступать они должны, конечно, на русскую филологию в Вильнюсском университете.

Отчего пришлось задуматься умом своим острым: а как, собственно говоря, объяснять очевидные вещи? Как найти правильные слова?

Взять, например, меня грешного: ведь если бы не русская филология, разве б довелось бы не далее как 18 февраля пить сперва какую-то чудную "Ямскую водку", а потом какой-то замечательный торт?

Чисто для истории отмечу, что происходило это в так называемом Морге по случаю юбилейной даты Татьяны К. (и надо заметить, что и ныне на кафедре русской филологии не менее трех Татьян, а в былые времена доходило, кажется, до семи). Считаю, что уже в школы можно не ехать: они и так сейчас все ломанутся на русскую филологию в Вильнюсский университет.

На проспекте Гедимина.

Вход в Академию наук Литвы.

Последние почести поэту.

Прощание.

Over two hundred scholars worldwide have launched an international campaign against Alexander Feduta's detainment, several open letters were addressed to the Presidents of Russia and Lithuania, and European Parliament's Subcommittee on Human Rights, asking to take all possible measures in order to ensure an immediate release of Alexander Feduta and all the other members of the opposition.
You may join the petition and put your signature, supporting the campaign.