Венецианская топонимика радует своей незамысловатостью, звучностью и очевидной доступностью смысла названий улиц, переулков, мостов и площадей.

Калле дель парадизо (так, наверное, хотя на Трончетто или Джудекке выговаривали бы, может быть, "Калле дел парадисо", а?) понятно.

Calle что-то там такое de la Vida - это Петр Мицнер сказал сфотографировать для нашей общей вильнюсской знакомой театроведа Виды Б.

Calle dolera (кто ж там знает, может и Dolera) непонятно, но звучно. А вот Calle de la Madoneta можно было бы перевести, - помилуй меня грешного, прибежище слабых, царица мира, королева моря! - как "Улица мадонетки".

Калле дель табакко:

Звоном латинским отдает Calle amor dei amici, и перевода не нужно, в самом деле. Calle de la passion, наоборот, звучит скорее французисто. Calle S. Cristoforo - материал для другого поста, о святом Христофоре, к барельефу коего на фасаде Св. Марка устремился целенаправленно и не пожалел. Другие венецианские картинки. А бакалаврские работы не хочу не только рецензировать, но даже и читать. Мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв, как писал поэт, а не засорять мозги и время жизни, если честно, какой-то мурой. Хотя, кто знает, может, и не совсем мурой, - не читал же еще. Потому что не хочу.

Переписываю на память, а то мало ли что где гикнется: название улицы Субоч выводят из польского z ubocza, что и значит, собственно, с обочины. Адам Киркор приводит другую версию: на перекрестке улицы с Бакштой были при Александре Ягеллоне в 1505 г. возведены мощные ворота (разрушены в 1799 - 1805 гг.), а наверху обитал палач со своими подручными, в обязанности которых входил, в частности, отлов городских собак - стало быть, Собач брама. Еще дальше пошел историк Теодор Нарбут (проделав в составе русской армии шведскую кампанию, видно, приобщился, по обыкновению той эпохи, грибных финских знаний) и, ссылаясь на рукопись "Descriptio historica brevis civitatis vilnensis", поведал, что в подземельях Бакшты ведьмы, колдуны и черти устраивали шабаши-субботники, отчего и ворота назвали Субоч. В тех-то подземельях и завелся василиск. Одолел его отчаянный убийца, приговоренный к смерти: он спустился в подземелье, с большим зеркалом на спине, с фонарями в руках, двинулся задом наперед, дошел до места, где таился василиск, и тот, пораженный собственным взглядом, взревел и сдох.
Нарбут добавляет, что еще в конце XVII в. в кабинете естественных наук Виленской иезуитской академии (с 1803 императорский Виленский университет) публику поражало чучело василиска, хотя циничные европрофессора и впаривали доверчивым виленчанам, будто это - какая-то морская рыба. Адам Киркор, пересказывая тот же сюжет, ссылается на Яна Сковронского, упоминавшего о василиске на Бакште при описании виленского пожара 1610 г., и на того же Нарбута.

Продолжение истории с Гаштольдом, Анной Бучацкой и францисканцами еще фееричнее, чем начало. Возвратясь из похода на Москву, Ольгерд примерно наказал виленчан за смерть монахов, – кого посек, кого выпорол. У Гастольда же духовные потребности росли по мере сексуального удовлетворения, и взамен 14 перебитых он вызвал 36 францисканцев и поселил опять же у себя, но на Песках, между Трокской, Кейданской и Лидской улицами. Там позже строился, горел и перестраивался костел Пресвятой Девы Марии и примыкающий к нему францисканский монастырь – здания сохранились большей частью поныне, вмещая в себя Дворец науки и техники, отельчик "Шауни ветяле", The American Center и проч. Наученные – в отличие от францисканцев – горьким опытом, виленчане дождались, когда Ольгерд вновь отлучился, и послали гонца к татарам, набег которых как раз проходил по соседству: дескать, начальство с дружинами в отъезде, а у францисканцев сокровища несчетные. Простодушные татары рванули на Вильну и с монахами разобрались как положено. А добрые виленчане, выждав, пока сыны степей перебьют францисканцев, перебили басурман. Вынес ли им Ольгерд, возвратясь, благодарность, история умалчивает, зато про Гастольда говорит, что, во-первых, он к тому времени в монахи постригся и погиб от рук татар (вот до чего любовь к полькам доводит!), во-вторых, что он же погиб от рук крестоносцев, попав к ним в плен при взятии Велоны. А францисканцев там же на Песках похоронили и поставили столб с фигурой Распятого, затем на его месте в 1708 году капличку – Клос пишет, что в память прихожан, вырезанных казаками в костеле в 1655 году. Многократно перестроенную, ее и сегодня можно видеть на углу бывшей Францисканской (ныне Кретингос, что предсталяется таким же топонимико-географическим нонсенсом, что и Клайпедос, в межвоенные годы - Желиговского) и Трокской улиц, неподалеку от памятника меценату Монтвилле. Костел за памятником строили францисканцы уже из третьей партии, доставленной из Польши, и освящен он был в 1421 году.

Площадь Кутузова в Вильнюсе (ныне Даукантаса), как она именовалась при советах, до войны называлась именем Наполеона. Оказывается , ее переименовали еще немцы (1915–1918).
А губернаторский дворец был на улице Виленской (ныне Вильняус).