Бургомистр быстро отвел герцога вглубь ложи: - Так. Положение серьезное, ваше величество, сейчас рванет так, что не только пушка - крепость может не выдержать... - Предлагаете построить новую крепость? - спросил герцог. Г. Горин

	Официальные СМИ - Над пропастью во лжи.

	http://kommersant.ru/doc/19366...

Благодаря чему рванул Facebook

Основа любого рывка на рынке в сверхинформационном обществе - это
грамотное позиционирование. Ставка на генерализированный контент, в
отличие от пользовательских у конкурентов, позволила создать глобальную
информационную площадку, о которой давно мечтали рекламодатели.

Капитализация - это рост количества экаунтов, плюс коммерческая
привлекательность для рекламодателей, плюс нинформационные ресурсы. А
здесь как раз информационные ресурсы растут быстрее Гугл 900 000
страниц. Пользователи - в основном интеллектуальная пройслойка и
средний класс - для рекламщиков самый лакомый кусок. Так что все
заслуженно. Поздравим Марка.

	Время все расставляет на свои места - но как-то очень медленно это делает...

Сцена казни дана глазами Матвея и Афрания, причем поочередно. Это
очень важная деталь. И тот и другой жадно ловили все детали этой казни:
один невозмутимо, комфортно расположившись на трехногом табурете, другой
– в отчаянии, наблюдая казнь на земле за оцеплением солдат. Один
инкогнито, скрывая свое лицо капюшоном, другой, бросаясь на солдат и
разрывая на себе одежды, вызывая к себе пристальное внимание солдат.
Один руководил казнью, другой проклинал себя и небо за то, что не сумел
ее предотвратить. Афраний и Левий Матвей.          Обстоятельно
подробное описание движения каппадокийской когорты, второй когорты
Молниеносного легиона, в том числе кентурии Марка Крысобоя, и
кавалерийской алы  дается, опять-таки, как отчет, безоценочно и
безэмоционально как бы глазами Афрания. Это один взгляд. Кстати, столь
подробное описание движения войск, названия воинских подразделений для
создания художественной картины излишне. Беллетрист написал бы
что-нибудь вроде: «Цепь солдат опоясала гору».  Взгляд историка,
внимательного к малейшим историческим подробностям и реалиям, позволяет
увеличить «эффект присутствия», как обозначила этот художественный
эффект Л. М. Яновская.
        А страдания Иешуа, пропущенные
через сердце Матвея, даны как сокрушительный стон-вопль. Чувства и
переживания Левия Матвея, в бессилии грозящего кулаками небу,
мятущегося, проклинающего себя, совершающего нелепые поступки, в
отчаянии хулящего Бога диаметрально противоположны обстоятельной
неторопливой «работе» Афрания, который произносит только одно слово:
«Мертв», трогая Иешуа за холодную ступню. Страдания и отчаяние Левия
Матвея трудно с чем-либо сопоставить:
 Мучения человека были настолько велики, что по временам он заговаривал сам с собой.
-
О, я глупец! – бормотал он, раскачиваясь на камне в душевной боли и
ногтями царапая смуглую грудь. – Глупец, неразумная женщина, трус!
Падаль я, а не человек!
Он умолкал, поникал головой,
потом, напившись из деревянной фляги теплой воды, оживал вновь и
хватался то за нож, спрятанный под таллифом на груди, то за кусок
пергамента, лежащий перед ним на камне рядом с палочкой и пузырьком с
тушью.  (5: 171)
       Это другой взгляд. Два
полюса восприятия событий создают своеобразный изобразительный
«стереоэффект». В итоге создается тот «кинематографический язык», когда
слово исчезает как материал – высшая степень мастерства. Мы начинаем
«видеть» события и людей. Мы видим казнь человека, ни в чем не
повинного, не причинившего никому ни малейшего зла. Улюлюкающую толпу.
Его физические мучения, его попытку заступиться за казнимого вместе с
ним преступника. Равнодушных солдат, стоящих на солнцепеке, как бы
«скучающего» Афрания. Страдающего и мятущегося Левия Матвея.
        
Читая книгу, мы  становимся «очевидцами» событий. Текстовая фактура
исчезает. Еще менее эта подробнейшая картина похожа на сон. Читая роман,
мы вторгаемся в какую-то третью реальность.
          После
«милости» Пилата, исполненной Афранием, предсмертных судорог Иешуа,
«камера» как бы скользит по заднему плану и поднимается над Голгофой, на
которую обрушивается гроза. Бог услышал, конечно же, не Левия. Затем
казнь передается в отчете-рассказе Афрания и в хартиях Левия Матвея,
который переносит свое отчаяние на пергамент: «Бегут минуты, и я, Левий Матвей, нахожусь на Лысой горе, а смерти все нет!», «Солнце склоняется, а смерти нет» и т.д.. Кстати,
перекличка смыслов, вкладываемых в эти фразы Матвеем и Пилатом, а затем
и читателем, рождает ту полифонию, которая создает возможность
различных интерпретаций и отличает повествование в целом, но особенно
эту главу.
         Именно эти записи и разбирает Понтий Пилат при свете светильника: «Смерти нет… Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты…» Видимо,
не привыкший к книжной работе, бывший сборщик податей, Левий Матвей
записывал все подряд, все, что ему казалось важным, а важным ему
казалось все, что имело отношение к Учителю. Поэтому  вперемежку с дневниковыми и хозяйственными записями даны «мысли» и речения Иешуа: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…», «большего порока… трусость».         
         
Записи эти обрывочны. В них не воссоздана даже структура высказывания.
Она в лучшем случае угадывается. Но в записях этих даны важнейшие
понятия, которые развиваются и дополняются авторскими ремарками и
ассоциируются с реальностью, в которую врастает роман о Понтии Пилате.
Понятия эти включены в афористические высказывания других персонажей.
Главное понятие, структурирующее все остальные и упорядочивающее их в
единую картину мира – бессмертие. «Смерти нет» - звучит
в различных смыслах.  Для Левия Матвея это нетерпеливое ожидание
спасительного конца Учителя, обреченного на позорную и мучительную
смерть. Для автора, Иешуа и Воланда – это сверхреальность, в которую
уходят все живущие. Там нет и забвения. Там не горят рукописи. Там каждый получает по его вере и по делам его.
         Иешуа
описывает не опыт человечества, а его идеал. Он мыслит категориями
далекого будущего. Человек живет в царстве истины –  «чистая река воды
жизни», где  нет надобности ни в каком насилии над людьми. Это
высокоразвитое общество – «человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл».
Это другой мир. Это «другое царство».  Практически, это образ земного
рая как далекого будущего человечества, когда деньги и материальные
проблемы исчезнут, а отношения между людьми будут основаны на доверии,
любви и взаимопомощи. Когда все люди будут «добрыми».
         Мы
воссоздаем это дедуктивным методом, которым не владеет Матвей. Проблема
интерпретации, таким образом, поставлена на принципиально иную ступень.
Живущие с Иешуа не могут понять смысла того, о чем он говорит. Эрнест
Ренан пишет в своей книге «Апостолы», впервые изданной еще до революции
и, вполне вероятно, прочитанной писателем: «Вспомним также, как низок
был умственный уровень большинства учеников Иисуса. Почти каждый из них
при очень добром сердце обладал головой, мало способной рассуждать»
(Ренан 1991: 45).
          Образованность была доступна тем, кто в
то время владел греческим и латынью, в частности, большинству иудеев
она была недоступна. Поэтому тот факт, что Матвей владеет письмом и
умеет разбирать тексты на латыни, выделяет его из дикой, фанатичной
толпы современников (не случайно, Пилат предлагает ему место секретаря в
его личной библиотеке). И все же Иешуа демонстрирует не доступную для
Левия Матвея  логику и степень обобщения. Что такое «царство истины»?
Бывшему мытарю - сборщику податей, я  думаю, не совсем понятно. Как
можно упразднить всякую власть над людьми? Ведь начнутся грабежи,
насилие…
         Левий Матвей понимает Учителя сердцем: «Он хотел одного, чтобы Иешуа, не сделавший никому в жизни ни малейшего зла, избежал бы истязаний». Он
понимает, что таких людей больше нет, наверное, никогда не было, что
его необходимо спасти от унижений и страданий любой ценой, даже ценой
собственной смерти.
         Мы, действительно, «ощущаем» весь
трагизм и фатальность этой ужасной казни, этой жертвы благодаря
«взгляду» Левия Матвея, но, по Булгакову, жертвы малодушия Пилата,
ничего не сделавшего, чтобы спасти «ни в чем не виновного философа с его мирной проповедью».
      
Вопросы интерпретации сказанного - это актуальные и значимые вопросы
для Булгакова. Поэтому образ Левия Матвея очень значим именно с этих
позиций. Левий Матвей записывает за Иешуа устную речь. Он носит для
этого с собой пергамент и палочку с пузырьком и тушью. То, что
называется в романе греческим словом «хартия» - старинная рукопись
(обычно папирус или пергамент). Запись «речений», высказываний,
поучений, мыслей накладывается на хозяйственные записи. Вместе с тем
Левий Матвей признал Иешуа своим Учителем, пророком. Это, несомненно,
объясняется тем Знанием, которое передал ему Иешуа, и которое он должен
будет понести дальше по жизни. Близок ли этот образ синоптическому
Матвею?
        В своей книге «Другой Рим» С. Аверинцев пишет: «
«Евангелие от Матвея» написано для набожных, строгих палестинских иудеев
с апелляцией к их понятиям, их проблематике, с особенным интересом к
поучениям Христа – Нагорную Проповедь мы встречаем именно в Евангелии от
Матвея» (Аверинцев 2005: 305).  Как мы видим, авторитетнейший ученый
составляет психологический портрет Матвея, в котором присутствуют:
строгость, опора на иудейскую ментальность, особый интерес к «слову»
Учителя. Безусловно, на концепцию образа Левия Матвея эти известные
писателю черты первого евангелиста оказали свое влияние.
     
     Знаменитый церковный писатель второй половины третьего века н. э.
Евсевий, собиратель разных материалов о первых веках христианства,
сохранил древнейшее свидетельство о евангелии Матвея. Оно принадлежит
епископу Фригии Папию и восходит к первой половине II века. «Матвей, -
говорится там, - записал изречения (логии) господни на еврейском языке, а
переводил их кто как мог» (Евсевий. Церковная история III, 39, 1).
Выражение Папия дает ключ к пониманию концепции неизбежных позднейших
вставок, произвольных трактовок и искажений священных текстов. Логии
писались на арамейском языке, представлявшем собой язык-койне
палестинского средиземноморья, основой для которого послужил
древнееврейский язык. На нем говорили иудеи, сирийцы, греки, римляне –
все, кто населял эту тогда уже многонациональную провинцию Рима.
      
Евангелия дошли до нас в  греческих списках. Это переведенные тексты.
Проблема перевода текста с одного языка на другой – проблема сложнейшая.
Если же переводится священный текст, наполненный символическим
содержанием, древнееврейскими метафорами, привязанный к ментальности и
мифологии иудаизма, наполненной особым сакральным смыслом, наполненной
конкретикой жизни того времени, - неизбежны искажения. Далеко не все
находит аналог в языке, на который переводится текст. Это как нельзя
перевести одну культуру на другую.
        Отсюда сложнейшие
текстологические проблемы, поднимающиеся в романе. Один из аспектов этой
сложнейшей темы прозвучал во время допроса Иешуа, который сказал: Я
вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень
долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. (5:24)
        
«Любопытно, что и самого автора романа некоторые исследователи, да
нередко и читатели воспринимают как того же Левия Матвея, по-своему
трактующего нам, читателям, библейские события», - пишет автор эссе
«Мастер и Фрида» Г. Акбулатова (Акбулатова 2006: 27). Задача М. А.
Булгакова, конечно же, не сводится к той или иной трактовке или ревизии
синоптических текстов. Это просто другой род литературы –
художественный.
        Проблема же интерпретации и передачи
чужого слова в романе многоаспектна. Точно переданные слова и точно
переданная мысль – это далеко не одно и то же. Так, Афраний точно
передает мысли Иешуа, иногда не произнесенные. А Левий Матвей может
зафиксировать только речь, и то обрывочно. По его записям логику мысли,
высказывания мы можем только воссоздавать. Причем проблема записи устной
речи совсем не так проста, как кажется на первый взгляд. И отнюдь не
только потому, что мы говорим гораздо быстрее, чем пишем.
       
Коренное системное различие устной и письменной речи стало объектом
пристального внимания лингвистов во второй половине двадцатого века (в
60-е г.г.). Причем, отечественная коллоквиалистика далеко обогнала
западные исследования в этом направлении. Две научные школы, одну из
которых возглавила племянница Михаила Афанасьевича выдающийся
отечественный лингвист профессор Елена Андреевна Земская, другую – мой
научный руководитель по кандидатской диссертации, не менее выдающийся
отечественный лингвист профессор Ольга Борисовна Сиротинина. Обе
показали, что запись устной речи настолько отличается от привычной нам
гладкости письменного текста, что всегда нуждается в «расшифровке», в
переводе на письменный язык, если нужно передать ее содержание
письменно.
         М. А. Булгаков попытался передать
обрывистость, неупорядоченность устной речи, которую записывает за Иешуа
Левий Матвей. К литературной обработке этих записей Левий Матвей был не
способен. А поскольку другого записывающего не было, его записи имеют
непреходящую ценность. Поэтому вопрос о том, за что Матвей попадает в
«свет» банален. Он оставил нам эскизы к речевому портрету Иешуа. Он
остался верен своему Учителю до последнего часа. Он страдал вместе с
ним.
        В той же книге «Апостолы» Э. Ренан пишет: «Хотя Иисус
постоянно говорил о воскресении из мертвых и о новой жизни, он никогда
не высказывался определенно, что сам он воскреснет телесно. В первые
часы после его смерти ученики не имели никакой надежды на это» (Ренан
1991: 37). В глубоком горе они оплакивали дорогого Учителя. Такое
состояние Матвея и передается в древних главах романа. Матвей оплакивает
дорогого Учителя, лучшего из людей, внушившего ему веру в доброго,
милосердного и справедливого Бога. Потеря так велика, что жизнь для него
кажется дальше лишенной смысла. Поэтому помутнение разума от горя
соединяется с пронзительной жалостью и состраданием Левия к ни в чем
неповинному страдальцу. Это второй, эмоциональный план повествования
концентрирует внимание на личности казнимого.
         Образ Левия
Матвея оттеняет, подчеркивает и дополняет образ Иешуа. Он значим и с
позиции развития темы «интерпретации» сакрального текста.

- Когда Гитлер оккупировал Данию, то жителям было запрещено
собираться на митинги. Дания была унижена, все жители внезапно
почувствовали, что они что-то потеряли. Они лишились чувства
собственного достоинства, гордости за свою страну.

Что делать? Что вы бы делали в такой ситуации? Вы бы не пошли на улицы сражаться. Это не было бы правильным выходом.


Датчане собирались в городском парке и пели национальный гимн. С каждой
неделей песенные собрания на улицах и площадях становились все
многолюднее. Они были сигналом рождения солидарности датчан против
общего врага. Нацисты ничего поделать не могли с политическим
неповиновением.

	http://echo.msk.ru/news/887417...

	http://www.facebook.com/photo....

	Из уст кровавого тирана и узурпатора поздравление - это оскорбление святых чувств людей, проливавших свою кровь за счастье своей родины.

	Спросил у Пескова, подумал ли он, говоря, что ОМОН слишком мягок. Ответ: за раненого омоновца надо размазать печень митингующих по асфальту - Илья Пономарев.

	Сегодня нужно терпеливо объяснять всем представителям силовых структур - за исполнение преступных приказов, которые отдаются только устно, в нарушение правил, придется отвечать исполнителям в уголовном порядке. Каждое преступление фиксируется. Избиения, пытки и убийства мирных граждан не останутся безнаказанными.

	Арестован Сергей Мохнаткин, примкнувший к протестующим у памятника Плевны.

	http://www.rusactors.ru/t/todo... Настало время молодых петидесятилетних - поздравляем Валерия Тодоровского с юбилеем! Желаем дальнейших творческих успехов! Замечательная семья!

	Эти тупоголовые и тупошлемные не понимают, что дело не в количестве протестующих даже, а в формировании образа власти, в росте протестных настроений, в отторжении кодекса подонков, кодекса бесчестья, введенного Путиным.

	Режим, держащийся на насилии, растлении морали, лжи, коррупции и круговой поруке и предательстве абсолютно неустойчив, он не лигитимен в глазах мирового сообщества - во всех лентах мировых информационных агентств идут кадры полицейских избиений, провокаций и насилия. Маски сорваны окончательно.

В нашей семье, так сложилось, воевал только дядя Боря, Борис
Владимирович Спеваковский, подполковник бронетанковых войск. Воевал с
1939 по 1946 год, потому что в 45 далеко не все вернулись. Всю
непарадную правду о войне я узнала от него. Трижды раненый, полный
кавалер ордена Славы, медалей за все города Европы, контуженный под
Курской дугой, он о войне говорил с крайним раздражением на верховное
командование. Таких неслыханных потерь, конечно, можно было избежать, по
его мнению. А потери были колоссальные.
Был рассказ о том, как он
чудом избежал лап особиста, спас его маршал Конев. У дяди,
командовавшего полком самоходок, ходовые части перетягивали пленные
немцы, и кстати, хорошо перетягивали, на совесть,а больше некому было.
Люди выбывали со страшной скоростью. Кто-то донес, приехал особист на
пазике, обратно дядя Боря его отправил на броне.Хотел арестовать. Но под
Курской положение было такое серьезное, что без решения руководства,
арестовывать дядю Борю не стали, доложили Коневу. Конев, славившийся
своей прямотой, он послал особиста матом.
Дядя же говорил, что из
первого призыва, с начала войны мало кто дожил до конца в строю.
Особенно большие потери несла пехота. Выкашивало целыми дивизиями.
Он
и в мирное время на работе воевал за чистоту родного Ленинграда,
любимого города, которому посвятил свою жизнь. Светлая ему память!

	Вы знаете, больше всего я рада за наших ветеранов ВОВ, которые живут в Германии.

	Как-то намедни дважды прослушав интервью с Сергеем Мохнаткиным. Я отчетливо поняла, что это и есть метаморфоза, произошедшая с русским народом. От личной обиды до глобальных выводов, от индифферентности к оппозиции и протесту.

	'Несанкционированный молебен', 'воинственные православные', 'авто- и мотопробег с хоругвями' - это антиутопия в чистом виде с душком весеннего обострения. Оксюморон. Практически непереводимое. - Из наблюдений лингвиста.

	http://inosmi.ru/politic/20120...

Термин
«инаугурация» (с лат. inaugurare — «посвящать») вошел в наш разговорный
лексикон совсем недавно, хотя появился еще в Древнем Риме. Авгурами там
называли коллегию жрецов, гадающих по полету птиц аугурий. Посвящение
рядового жреца в избранного проходило в торжественной обстановке, в
процедуре особой сакрализации, ведь авгуры имели огромное влияние на
политическую жизнь в Риме — предвещали судьбу и толковали для простых
смертных волю богов.

Со временем избранники начали халтурить,
их работа стала сугубо формальной, а вскоре, по свидетельству Цицерона,
они и сами перестали верить своим же предсказаниям. Так инаугурация
стала церемонией введения в государственную должность человека, лишь
прикидывающегося посвященным в некие тайны. Инаугурация консулов,
персоны высшего должностного статуса в Риме, проходила после выбора его
свободными гражданами абсолютным большинством голосов в виде клятвы
верности принципам правления и отечеству. Однако пафос процедуры
трансформировался и лег в основу процесса коронации монархов, а затем и
церемонии вступления в должность главы избранного государства.
Что
мы видим сегодня - избран ли данный президент на основе закона и правил,
принятых в цивилизованных странах? Нет. Значит, самозванец хочет
использовать форму ритуала для придания законности узурпации власти.

	http://www.sovet1812.ru/anons....

	Главное, что происходит, происходит на ментальном плане. Все больше людей не хотят жить по лжи. Ложь, постоянно нескончаемым потоком льющаяся со всех медийных каналов совсем не безопасна. Она представляет как раз наибольшую угрозу обществу и сознанию человека, лишая ориентиров. Нужно объявить интернет территорией, свободной от лжи.

От атеизма к теократии?                                Михаил Эпштейн


У Достоевского в главе о Великом Инквизиторе (из "Братьев
Карамазовых") есть пророчество, до которого мы только сейчас дорастаем,
чтобы его осмыслить. И соотнести с новейшей реальностью, с той
государственной ролью, которую начинает брать на себя церковь - а
государство охотно ее в этом поощряет.

По логике Инквизитора,
есть три стадии в истории христианства. Сначала оно распространяется и
завоевывает народы. Потом начинается против него великий бунт - во имя
науки, материализма и атеизма, во имя сытости и власти. Великий
Инквизитор обращается к безмолвному Христу:

"Знаешь ли Ты, что
пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и
науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь
только голодные. "Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!" - вот
что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым
разрушится храм Твой. На месте храма Твоего воздвигнется новое здание,
воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не
достроится, как и прежняя..."

Эту вторую стадию мы уже прошли в
20-ом веке: разрушение христианской церкви и стремление воздвигнуть на
ее месте усилиями безбожников новую вавилонскую башню, штурмовать небо с
земли: коммунизм, материализм, атеизм. Башня эта, как известно,
осталась не достроенной, утопия разваливалась по мере своего
воплощения.

А дальше начинается самое интересное, свидетелями
чего нам приходится быть сегодня. Та самая церковь, гонимая, почти
уничтоженная, возрождается - и уже притязает на построение своего
земного царства, на полноту мирской власти:

"...но все же Ты бы
мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания
людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей
башней! Они отыщут нас тогда опять под землей, в катакомбах,
скрывающихся (ибо мы будем вновь гонимы и мучимы), найдут нас и возопиют
к нам: "Накормите нас, ибо те, которые обещали нам огонь с небеси, его
не дали". И тогда уже мы и достроим их башню, ибо достроит тот, кто
накормит, а накормим лишь мы, во имя Твое, и солжем, что во имя Твое."


Значит, именно церковь, возглавляемая Великим Инквизитором, достроит ту
башню, которую не сумели возвести атеисты и коммунисты. По
Достоевскому, открытое низвержение Бога - это лишь пролог к гораздо
более утонченному искусству Его подмены, когда Вавилонская башня будет
строиться на фундаменте самой церкви, ее вождями и предстоятелями.
Атеизм - это бунт против религии, а теократия - это использование
религии, земная власть "от имени и по поручению" Бога, когда на смену
откровенному богоборчеству приходит лживое благочестие и богопочитание.
То самое фарисейство, с которым враждовал Христос, теперь возрастает
на почве самого церковно-государственного христианства.

Если
в более ранних сочинениях Достоевского, «Записках из подполья» (1864) и
«Бесах» (1871), «хрустальный дворец будущего» выступает как мечта
убежденных атеистов и революционеров, типа Чернышевского, то в «Братьях
Карамазовых» Достоевский глубже проникает в тайну грядущего Антихриста:
он придет из христианской среды, из логики развития христианской церкви и
христианского государства и будет пасти народ от имени Христа.
Поразительно, что в самой легенде о Великом Инквизиторе это
теократическое завершение истории отнесено к периоду, следующему за
крахом социалистических идей. Теократия придет на смену атеизму. Сначала
победят революционеры-безбожники, но они не сумеют накормить народ, -
вот тогда-то и настанет царство Великого Инквизитора. Вавилонская башня
достроится до конца, когда гонимые христиане выйдут из своих катакомб и
получат от народа полную власть строить царство Божие на земле.


Ведь и в самом деле, народ, измученный революционным неистовством,
пришел к тем, которые семь десятилетий были гонимы, к священникам и
духовным пастырям, вызвал их из катакомб и из дальних стран рассеяния, и
воззвал: накормите нас, примем и духовную пищу от вас, если дадите нам
пищу земную. Вот с этого момента, когда начнут насыщаться, обогащаться,
строить не только храмы, но и хоромы во имя Христа, - и начнется, по
Достоевскому, настоящее царство Антихриста, а безбожное государство
социалистов было к нему только преддверием. Атеизм строит царство
насилия, откровенное в своей ненависти к Богу, но это еще не царство лжи
и подмены, которое будет воздвигнуто именно как вселенская церковь,
пасущая народы святым именем Божьим - «во имя Твое, и солжем, что во имя
Твое».

Если Сатана был первым бунтарем против Бога, то
Антихрист выступит как Его лжеподобие. Новая стратегия Богопротивника,
отнесенная на конец времен, - не восстание, а примирение и уподобление
Богу, елейное благочестие. "...В храме Божием сядет он, как Бог, выдавая
себя за Бога" (2 Фессал., 2:4).

Тогда становится ясен и смысл
атеистического беснования народов: не просто обман, а обман ради пущего
обмана. Вот где Сатана, - скажут люди, опомнившись от революционного
буйства, - это он хулил имя Божье, а мы пойдем к тем, кто славит Его. И
тем вернее, проклиная свое прежнее безбожие, они доверятся тому, кто
говорит теперь от имени Бога.