или кое-что о точности ватерпасов

– Сергей Викторович, можно вас на минутку? Скажите, пожалуйста, что вам известно о ватерпасах?
Я слегка опешил, хотя уже стал понемногу привыкать к подобным неожиданным вопросам, задавать которые С-в был большой мастак.
Василий Борисович С-в – ведущий инженер отдела Газовых турбин Всесоюзного научно-исследовательского конструкторско-технологического института подшипниковой промышленности (ВНИПП), куда я попал работать по распределению после института, был моим непосредственным начальником. Собственно, выбрал это место я сам, но не без его помощи: в день распределения С-в приехал в МАТИ с поручением выбрать молодого специалиста и завлечь его в отдел. Предполагалось, что задача эта не из легких, потому что ВНИПП принадлежал к Министерству автомобильной промышленности, а выпускники МАТИ предназначались для работы в промышленности авиационной, где и технологии более передовые, и производство чище, и зарплаты выше. Однако для двух отделов ВНИППа – газовых турбин (ГТ) и самолетных подшипников – специалистов старались подбирать с авиационным образованием или из отставников ВВС. Я же после двух учебных практик на заводе «Ударник» (название изменено, подписку же давал, хоть и сорок лет прошло) проникся лютым отвращением к секретности и строгой проходной, а на авиационных заводах, как известно, эти стороны жизни соблюдаются намного серьезнее, чем в более демократичном автопроме. Кроме того, в те годы я находился под большим влиянием личности Альберта Швейцера и его идей, да и Толстого прочитал целиком. Поэтому всё, имевшее отношение к человекоубийству представлялось мне абсолютно безнравственным, а что львиная доля тогдашней продукции авиапрома предназначалась исключительно для военных целей, знали все. Термин ВПК еще не был в ходу, а, если и употреблялся где-нибудь, то исключительно по отношению к бряцавшим оружием империалистам, но мне не нравился и наш. Поэтому все последние курсы я только и мечтал, как бы сблызнуть в сторону с предназначенной мне колеи, но обойти распределение было никак невозможно. И вдруг – такая удача: приходит человек и совершенно официально зовет в немилитаристический автопром. В комиссии по распределению моему решению удивились очень, но отговаривать не стали. Да если и попробовали, не смогли бы. Тем более, что расписывая учреждение, куда он меня звал, Василий Борисович напирал на его научную комплексность – ведь Всесоюзный! Научно-исследовательский! Конструкторско-технологический! Обмануть меня не составило труда, ибо я был обманываться рад.
На поверку отдел ГТ ВНИПП оказался чисто бюрократическим заведением. Главной нашей задачей стояло – согласование ведомостей потребления подшипников. То есть, закрепленные за каждым сотрудником предприятия присылали поквартально упомянутые ведомости на каждое изделие (в переводе с секретного на русский в нашем случае – газотурбинный двигатель). В ведомости указывались типы установленных в изделии подшипников, условия их работы (радиальная и осевая нагрузки, обороты и температура), ресурс и потребное на квартал количество. В наши задачи входило а) в случае, если изделие являлось опытным, проверить расчет конструкторов на ресурс по известным еще из курсовых проектов формулам долговечности L=(C/P)^3 для шариковых подшипников и L=(C/P)^3,33 для роликовых, и б) сведение общих потребностей предприятий-потребителей с планами подшипниковых заводов, ибо экономика при социализме плановая. Если же изделие относилось к уже освоенным, ограничивались только вторым пунктом. Возведение в степень 3,33 выполнялось в те годы извлечением кубического корня (по таблицам Брадиса) из десятой степени числа (C/P), каковая находилась десятикратным умножением на арифмометре «Феликс», именуемом в народе «Железным Феликсом». Искусству громкого счета на этом агрегате я обучился тогда же – логарифмическая линейка для этих вычислений не годилась по причине недостаточной точности, а электронных калькуляторов не водилось в природе, только-только начали появляться электрические «Быстрицы» размером с пишущую машинку, но это чудо техники полагалось исключительно бухгалтерии. Когда спустя много лет, уже в компьютерную эру, я, работая в океанологии, притащил выкопанный где-то в хламе старенький «Феликс» в КБ и, поставив на стол, начал тарахтеть на нем, производя разные действия (особо эффектно выглядело деление, там кроме треска еще звоночек звенел), молодежь, от материнской груди выросшая на калькуляторах, с веселым удивлением собралась вокруг. Общее мнение высказал Андрей Гречко: – Сережа, у тебя всегда на черный день кусок хлеба есть. Если ты с этим прибором сядешь напротив японского посольства или представительства какой-нибудь «Майкрософт», подавать будут щедро.
В общем, являлись мы тем, что в технике зовется – паразитная шестерня: ни обороты, ни усилие не меняет, только передает вращение дальше. Потому что, опять-таки, изменить планы как моторных, так и подшипниковых заводов было не в наших силах. Мы лишь констатировали, что суммарные планы выпуска подшипников соответствуют их запросам, а где те планы составлялись, я до сих пор не знаю. В Госплане, наверно.
Здесь все же нужно сказать, что подшипники, которыми занимались в нашем и соседних отделах, были не абы какие. То есть внешне они почти ничем не отличались от ширпотребовских, но выпускались совсем по другим техническим условиям, и узнать об их высоком происхождении можно было по нескольким буковкам в названии. Но различались они не меньше, чем шампанское, подаваемое к столу английской королевы и то, что продается в наших супермаркетах под Новый год по семьдесят рублей за бутылку. И первое, чему я выучился во ВНИППе, это узнавать всю подноготную подшипников по их буквенно-цифровым названиям. Кстати, это умение не раз пригождалось в дальнейшем.
Следующей наукой, которой я овладел довольно скоро, было ведение документации. То есть я завел четыре папки: «Входящие», «Исходящие», «В работе» и «На контроле», в которых держал документы по мере их готовности. Канцелярским стилем овладел тоже быстро:
«Уважаемый NN! На ваш входящий №… от … июня 197. г. сообщаем, что, как мы уже отмечали в нашем №… от … 197.г., подшипники NNNN являются строго фондированным изделием и согласованными планами текущего года поставка дополнительных 100 штук не предусмотрена. Основания, изложенные в вашем письме, являются недостаточными, поэтому отпуск указанных подшипников сверх плана осуществлен быть не может. Главный конструктор Газаров». Для написания подобного рода писем я завел себе специальную алфавитную книжку с фамилиями, именами и отчествами всех директоров, главных конструкторов и главных инженеров курируемых предприятий, причем в вопиющем противоречии с правилами секретности открытые названия заводов и номера их почтовых ящиков писал там на одних и тех же страницах.
Еще в наши задачи входило исследование подшипников после их работы в составе изделий. Здесь тоже были варианты.
Испытания двигателей проводились разные. Бывали регулярные ресурсные, когда двигатель отрабатывал на стенде отпущенный ему по правилам эксплуатации срок (а в авиации моторесурс учитывается с точностью до минуты), после чего его разбирали на части, и все проверяли на соответствие ТУ. Подшипники же присылали нам, и их требовалось носить последовательно по лабораториям – метрологической, на замер твердости и дефектоскопию. И если из первых двух подшипник возвращали с аккуратно заполненными бланками, в которых вписывали результаты замеров, то дефектологи, простые тетки, заключение свое писали на любых, часто криво оторванных бумажках, и неизменный его текст «проверено трещен нет» я помню по сей день. Мое участие в этом исследовании было – носить подшипники из одной лаборатории в другую, а потом, собрав все бумажки и убедившись, что значащиеся в них цифры соответствуют техническим требованиям, составить заключение:
«Главному конструктору предприятия N-NNN тов. NN.
Уважаемый NN! На ваш №… от… сообщаем, что присланные подшипники NNN, NNN и NNN по результатам исследований признаны соответствующими ТУ. Главный конструктор Газаров».
Бывали же испытания на два, три и более ресурсов. Тогда в заключении требовалось писать, что подшипники признаны годными для дальнейшей эксплуатации и высылать их вместе с заключением обратно. Подобных объектов самых разнообразных калибров по окончании исследований в каждом отделе скапливалось немало, их использовали в хозяйстве: подкладывали под ножки старой мебели, летом, при открытых окнах, прижимали ими разложенные по столам бумажки. Правда, окна открывались у нас редко: ВНИПП находился на 2-й улице Машиностроения, километрах в полутора – двух от завода «Клейтук», перерабатывавшего кости соседнего Микояновского мясокомбината, и жить с открытыми окнами можно было только при устойчивом ветре, дующем от нас. Иначе воняло ужасно.
С одним из таких подшипников вышла у нас серьезная проблема: его прислали незадолго до Нового года с государственных испытаний, он отстоял уже сколько-то ресурсов, и после наших исследований, являвшихся, по сути, формальностью, испытания предполагалось продолжить. Нас просили с заключением не тянуть. Поэтому, проверив все параметры в короткий срок (а вел его сам С-в), ответ до праздника отправить все же не успели, а придя на работу 3-го января (тогда гуляли только два дня), подшипник на месте не обнаружили. Скандал.
Подшипник искали всем отделом (а трудилось нас в ГТ аж 12 человек) во всех закоулках, на С-ва кричал начальник отдела Мезенцев, припоминая все его прошлые грехи (о которых подробнее потом). Не любившие С-ва отдельские тетки злорадно поддакивали. С предприятия уже звонили, в ответ что-то врали о необходимости дополнительных исследований для уточнения некоторых параметров. На следующий день в отдел прибежал разгневанный главный конструктор Газаров, с завода дозвонились и ему, нажаловались и просили разобраться. Подшипник как сквозь землю провалился. И ведь не маленький какой-нибудь, был он миллиметров под сто по внутреннему диаметру и весом килограммов не меньше пяти. Замять историю не получалось, госиспытания – мероприятие серьезное. И главный вопрос: куда он все-таки мог подеваться? Мистика.
Выяснилось все через две недели, когда Мезенцев распорядился убрать новогоднюю елку, мол, осыпалась уже. Уборка – дело женское, секретарша Надя и конструктор Дина сняли игрушки, отвернули вату, закрывавшую литровую банку с мокрым песком и позвали меня помочь убрать тяжелое основание, в которое для устойчивости эту банку воткнули. Тут пропажа и нашлась. Когда С-в увидел это «основание», ярости его не было предела. Тут уж он вспомнил бедным женщинам все их прегрешения, вольные и невольные, а заодно и всё, сказанное ими в его адрес.
Но случались и другие виды исследований, посерьезнее. Во-первых, время от времени в отдел присылали подшипники с двигателей натовских самолетов, чаще всего сбитых над территорией каких-нибудь африканских или азиатских стран, дружественных СССР. Такие подшипники в документах именовались импортными. Здесь требовалось действительно разобраться во всем, главное – не упустить какую-нибудь изюминку, нашей промышленности не известную.
А еще приходилось разбираться со своими, родными подшипниками в разной степени износа – от грубых задиров на канавках до присылаемых россыпью. Эти были – «разрушенные в процессе испытаний», или, что еще хуже – эксплуатации. И здесь обычно к исследованиям подключали тяжелую артиллерию, те отделы ВНИППа, где сидели настоящие специалисты. Главной задачей их было – доказать, что подшипник не причина, а жертва аварии, что «имели место нарушения правильных условий его эксплуатации». А как такое докажешь, имея на руках только поломанный подшипник? Однако, бывало, что удавалось. Но бывало и наоборот.
Так, однажды, на «Ударнике» кто-то умный подал рацпредложение – фрезеровать очень сложную деталь, ротор диагонального компрессора, не из специальной поковки, а из стандартного кругляка. Всем понятно, что такие роторы будут не так прочны, как предварительно откованные, но по расчетам выходило – выдержат. А делать дешевле и проще. Случилось это в эпоху, когда товарищ Брежнев провозгласил, что экономика должна быть экономной, все и бросились искать, где бы что-нибудь удешевить. Но на первых порах официально менять технологию не стали (это требовало гигантского труда по оформлению согласований), пробную партию в 50 штук сделали новым способом, но по старым документам, как бы ничего не меняя. Военпреда в курс дела не ввели.
И вот, когда собранную партию двигателей поставили на испытания, а обороты там огромные, 40 тысяч в минуту, если не ошибаюсь, роторы компрессора стали по очереди разрываться. Тем, кто в курсе, причину искать не требовалось, а нужно было быстро соображать, как из этой ситуации выпутываться – дело-то серьезное, убытки на десятки, если не сотни тысяч тогдашних рублей. В качестве возможной причины разрушения ротора заводчане назвали подшипник, дескать, не выдерживает. По расчетам выдерживает, а на деле – нет. И для проверки этой теории запросили подшипники более высокой степени точности, от нее на таких оборотах несущая способность зависит довольно сильно. До описанного инцидента в этом узле стояли подшипники степени точности «А», особовысокой. Значит, нужны «С», сверхвысокой, выше не существовало. Пока шли переговоры да согласования, пока требуемые 50 сверхточных подшипников срочно изготовляли на подшипниковом заводе (подобные изделия делаются только на заказ, они не лежат на складе), на «Ударнике» авральными темпами втихую поменяли роторы на сделанные по старой технологии, да так, что военпред ничего не заметил. Испытания, ясное дело, показали, что все в порядке. Так подшипник класса точности «С» в этом узле с тех пор и утвердился, вместо экономии вышло подорожание, но, спасибо, головы не полетели.
Историю эту мне рассказал на «Ударнике», когда я проходил там практику, начальник бюро надежности. Рассказал, смущенно хихикая, мол, вот, какие ситуации случаются, и как из них приходится выкручиваться. Но, так вышло, что во ВНИППе в числе прочих мне пришлось курировать и «Ударник». Когда я увидел в ведомости сверхточный подшипник, единственный в нашем отделе, то сразу вспомнил этот детектив. Спросил С-ва, зачем здесь такой, он мне и рассказал о разрушении ротора, пока не увеличили точность. Я в свою очередь, поведал ему, что знал об изменении технологии, и мы вместе посмеялись над забавной коллизией. Понятно, что все осталось между нами, затевать обратную раскрутку истории никому не нужно было. Так и выпускали дальше изделие с неоправданно дорогим сверхточным подшипником.
Как явствует из сказанного, отношения у меня с С-вым вскоре установились достаточно доверительные. Он быстро начал называть меня на «ты» (испросив предварительно согласия), но при посторонних всегда обращался на «вы» и по имени-отчеству. Вообще он, полковник ВВС в отставке, держался с офицерской вежливостью, без тени хамства или панибратства, говорил четко и правильно. Язык его я бы не назвал хорошим русским, но выражался он всегда грамотно, обходясь без канцеляризмов. Ему не хватало некоторой легкости и образности, но темы нашего общения их и не требовали. Слова произносил негромким хрипловатым голосом, чуть поспешающим говорком.
Лет С-ву было тогда сорок девять, по моим понятиям – очень много. Хотя животом он не обзавелся, спину держал прямо, а однажды после работы, доказывая руководителям отдела свою спортивную состоятельность, спокойно сделал стойку на руках, правда, его и так всегда красное лицо при этом приобрело оттенок почти свекольный. Конечно, ни Мезенцев, ни его более молодой заместитель Новиков ничего похожего и близко сделать не могли.
Краснолицым же С-в был по причине пьянства. Правда, пил он исключительно в нерабочее время и не на рабочем месте, но следы сего порока, вплоть до заплывшего фиолетовым цветом подбитого глаза или ссадин на лице, как и тяжелый похмельный взгляд, увы, выдавали, чем он периодически занимался с пяти вечера до семи утра.
Когда-то он учился на мехмате МГУ, но закончить не успел, началась война, и его призвали в авиацию, где он и остался. Служил по технической части, поучаствовал в войсковых испытаниях первых серийных реактивных МиГов. Дорос до полковника, но выслужить весь положенный срок не дали, уволили, как сам он туманно давал понять, за какую-то пьяную историю и без всех положенных военному пенсионеру льгот и привилегий. Когда-то давно Василий Борисович был женат, но с женой не ужился, и к моменту нашего знакомство сам характеризовал свое семейное положение «ко мне Тамарка приходит».
Еще в поселке Кабардинка Краснодарского края у него жил старый отец.
Курил С-в «Беломор», дважды заминая мундштук.
Как специалист, как инженер стоил он, конечно, всего остального отдела, включая начальников, но всерьез окружающими не воспринимался из-за весьма оригинального поведения плюс пьянство. Да и внешностью выделялся даже в ту непритязательную эпоху: за исключением лета всегда ходил в одном и том же Бог весть когда купленном сером в полоску костюме, мятом, засаленном, в пятнах и с оттопыренными лацканами. Но при галстуке, тоже за год с лишним нашего знакомства одном и том же, с темным залоснившимся узлом.
Вот по поводу этого костюма и высказался как-то Мезенцев, когда С-в вмешался в начатый женщинами общий разговор о модах: – Ты бы, Василий Борисович, костюм снес в чистку. А то ходишь, как чучело.
Через пару дней в начале рабочего дня, после выходных, когда все расселись по местам и только-только приступили к писанию документов, С-в вдруг подозвал меня, и, когда я сел на стул рядом с его столом, спросил, внимательно глядя в глаза: – Ну как? – Что как? – Костюм мой как находишь?
Я поглядел внимательнее. Костюм, действительно, в чем-то неуловимо изменился, но в чем именно, я не понял. Поэтому на всякий случай многозначительно покивал и сказал неопределенно: – Да, заметно.
С-в решил все же уточнить во избежание недопонимания: – Я его выстирал.
Мне стало понятно, то, чего не мог определить сразу. Костюм стал свежее и чище, но после стирки явно с утюгом не встретился.
А С-в уже подробно и увлеченно рассказывал (потом эту историю я слышал не раз, он считал нужным посвятить в нее едва ли не всех окружающих), как купил дефицитный в то время стиральный порошок (он, вероятно, столкнулся с этим продуктом впервые), и перед употреблением внимательно изучил все, что написано на коробке. Затем тщательно продумал стратегию применения – порошок-то дефицитный, и поступил следующим образом.
Разведя порошок в корыте (половину пачки сразу), замочил в нем костюм на сутки, потом долго и тщательно тер в мыльной воде, вынул, выполоскал под краном, отжал и повесил на плечиках сушиться. Но самое главное не это. Крепкий моющий раствор, по его словам, не истратил и половины своей силы, поэтому мыльную воду С-в предполагал использовать в дальнейшем при мытье пола. Пока же до этой процедуры дело не дошло, воде тоже нашлось применение. По словам Василия Борисовича, вечерами он смотрит телевизор, лежа на диване, и курит. А так как при этом периодически засыпает, то, во избежание пожара, всегда держит на полу в головах дивана таз с водой, куда падают изо рта недокуренные папиросы. Так что все рационально и логично: мыльная вода до ее дальнейшего применения по назначению будет выполнять в тазу эту противопожарную функцию.
К основной деятельности отдела С-в относился с иронией, почитая несерьезной, но все вопросы решал быстро, техническая эрудиция и деловая хватка у него были замечательные. Когда он в очередной раз высказал что-то уничижительное об отделе, его задачах и публике, я спросил: – Василий Борисович, а что же вы мне говорили, когда на распределение пришли? – С-в пожевал губами и ответил: – Я получил задание руководства заполучить толкового молодого специалиста и должен был его выполнить.
Формулу «только бизнес, ничего личного» мы тогда еще не знали…
В курс дела он меня ввел быстро, и я стал бойко исполнять документы. Обычно вверху страницы стояли визы: «т. Мезенцеву. Дать обоснованный ответ. Газаров». «т. С-ву. Отказать. Мезенцев». «т. Смолицкому. Исполнить. ВБС». Я строчил проект ответа, С-в его визировал, бумажку следовало отнести в машбюро, получить отпечатанный на бланке документ с двумя (или тремя – по обстоятельствам) копиями, завизировать копию лично и пустить в обратное плавание. После подписи Главного забрать в канцелярии свою копию с присвоенным номером и подшить в папку «Исходящие». Все, документ исполнен.
Когда что-то требовало разъяснения, он давал их понятно и развернуто, по пунктам. Если же дело затрагивало техническую сторону вопроса, рассказывал увлеченно и интересно. А периодически задавал всякие каверзные вопросы, обычно с них начинались длинные беседы. Говорили мы главным образом на технические темы. И вот начальник вдруг заинтересовался ватерпасами.
То есть, вы понимаете, я, вчерашний студент, еще воспринимал подобные вопросы руководства сродни экзаменам, а на экзаменах нужно отвечать. Как сказал герой одного фильма, «в твоем возрасте я знал ответы на все вопросы, право не знать пришло ко мне намного позже». А про ватерпасы я знал то же, что, наверно, знают все: что они бывают деревянные и металлические. И еще, что они продавались в магазине «Инструменты» на Кировской, совсем рядом с моим домом. Инструментальных магазинов в Москве тогда было мало (как и всяких прочих), я знал всего два. Но ватерпасы там продавались постоянно.
Эти сведения я и сообщил С-ву. Он посмотрел очень серьезно и ответил: – Те, что продаются, я видел. Они не могут меня устроить по ряду причин, прежде всего по точности.
– А какая там точность?
– По паспорту 14 угловых минут.
– И где же вы хотите взять более точный?
– Нужно будет его сделать. Подумайте, пожалуйста, над этим вопросом.
– Как быстро?
– Спешить не надо. Пусть это будет дежурный вопрос.
Легко сказать – дежурный. После этого я подобно несчастному Фалалею мог бесконечно повторять «сон, не снись про белого быка», – ничего, кроме высокоточного ватерпаса, в голову не лезло. Дома вспомнил, что трубочки, в которых перемещается пузырек воздуха, бывают у них не только прямые, но и изогнутые дугой, такими мы пользовались на целине. Ну, и еще путем несложных умственных усилий догадался, что повысить точность можно увеличением длины базовой поверхности, ее прямолинейности и соосности по отношению к трубочке. Понял, что самое слабое в отношении точности место – эта самая трубочка: я не представлял, как ее, стеклянную, сделать и закрепить с требуемой точностью. Простые геометрические прикидки в уме показывали, что при длине трубочки в 50 мм разница толщины стенок всего в 35 микрон на ее концах и даст те самые 14-15 угловых минут ошибки. А можно ли обеспечить такую точность на стекле? Да и это ведь только если подошва будет абсолютно ровной.
Все эти соображения я на следующий день выложил С-ву. Он принял их благосклонно, особенно про кривую трубочку – сам про них забыл. С геометрическими выкладками согласился, и дал для ознакомления тоненькую – листков 10 – пачку бумажных листков. Сказал, что это плоды его домашних раздумий. Начав разбираться, я осознал, что осилю их едва ли: он, недоучившийся мехматовец, свободно оперировал совсем другим математическим аппаратом, нежели давали в МАТИ. Но суть вычислений понял: Василий Борисович считал, как влияет на точность ватерпаса взаимодействие пузырька со стеклом в зависимости от вязкости жидкости, смачиваемости внутренней поверхности и ее волнистости.
Таким образом мы «строили ватерпас» несколько дней. В какой-то момент я почувствовал, что рассуждения начальника устремляются в какие-то совсем уж заоблачные выси, и задал вопрос, который вертелся у меня на языке с самого начала: – Василий Борисович, а где вы собираетесь применять ватерпас такой точности?
С-в смущенно хохотнул. – Видишь ли, я тебе рассказывал про Кабардинку? У меня там в саду плита стоит. Криво. Когда я готовлю блины или яичницу, они выходят разнотолщинными. Вот, хочу ее ровно поставить.
Я, помню, аж зашелся: – Василь Борисыч, так для чего точность-то такая? Ваши блины, если крен в полградуса будет, получатся с максимальной разнотолщинностью в три десятых миллиметра (несколько дней, как в теме, я углы в разность высот переводил быстро). Вы что, такую заметите? Вам магазинного ватерпаса за глаза хватит. Да вам и ватерпаса не нужно: поставьте на вашу плиту тарелку, налейте до краев водой, и сразу увидите, и в какую сторону крен, и насколько.
С-в с сожалением согласился: – Наверно, хватит. Но хотелось задачу поточнее решить. Интересно же.
Вот это «решить задачу поточнее» присутствовало в любом его начинании. Простые дороги, ведущие к цели по пути наименьшего сопротивления, были ему скучны. Наверно, потому, что хотелось найти какое-то применение невостребованным способностям.
Ремонтируя испортившийся магнитофон (катушечный), он притащил часть деталей на работу, провел дефектоскопию несущей рамы (естественно, «трещен» не обнаружили, откуда бы им там взяться?) и заменил все подшипники на малошумные самосмазывающиеся, такие делали для космоса. Но наибольшее удовольствия ему доставила возня с ротором двигателя: он отдал его представителю какого-то предприятия, а потом, получив обратно, динамически отбалансированным на специальном станке, с гордостью показывал всем, зачитывая крохотную величину остаточного дисбаланса. Самое главное, чего я не мог понять во всей этой истории, так это зачем ему магнитофон? Представить нашего ВБС, слушающего музыку, я, убейте меня, не мог.
Но после того как я поведал эти истории дома, выражение «с-вский ватерпас» прочно утвердилось в нашей семье для обозначения избыточных стараний по совершенно не соответствующему поводу. Вроде «из пушек по воробьям».
В итоге, когда прозвучал его очередной вопрос: – Сергей Викторович, а что вам известно об обработке титана? – я в ответ для начала рассмеялся. – Что будем делать на этот раз?
Оказалось, С-в еще не придумал. Просто ему подарили с какого-то предприятия пластинку титанового сплава толщиной три миллиметра и размерами где-то 40х200. Ну, с механической обработкой титана я был знаком не по институту, а еще до него, по авиамодельному кружку, куда кто-то тоже притаскивал кусочки очень редкого тогда материала. Самое правильное применение, которое им в конце концов нашли, так это делать подковки на ботинки. Во-первых, они практически не снашивались. Их, наоборот, переставляли с уже сношенных ботинок на новые. А во-вторых, если в сумерках чиркнуть такой подковкой по тротуарному бордюру, получался замечательный сноп белых искр.
Я и сообщил С-ву, что трехмиллиметровый титан обрабатывается и напильником, и на наждачном точиле. Тереть, конечно, долго. Но я знал, что перед трудностями он не спасует. Поведал про подковки, но они его не вдохновили.
Через несколько дней начальник поделился со мной планами: будет делать из титана двузубую длинную вилку для извлечения соленых огурцов из трехлитровой банки (в продаже ничего похожего тогда, естественно, не водилось). Верный себе, показал стопочку бумаги с аккуратными строчками: рассчитывал угол заточки зубьев – чтобы легко входили в огурец, но чтобы потом тот не соскакивал.
В одно-единственное посещение его жилища я видел эту вилку готовой, правда, подробно не рассмотрел из-за мутного рассола, из которого она торчала. Видел и таз с мыльной водой и плавающими в ней окурками около дивана. Наверно, время мыть пол еще не настало…
Мое разочарование работой во ВНИППе пришло быстро, однако уйти с предприятия, куда попал по распределению, было очень и очень сложно. Все-таки, я относился к этой работе терпимо, найти что-то интересное можно во всем. Но один случай произвел на меня особо тяжелое впечатление.
Как известно, устанавливать подшипники нужно таким образом, чтобы при монтаже не нагружать тела качения, то есть шарики или ролики. Говоря проще, ни в коем случае нельзя напрессовывать внутреннее кольцо, надавливая на наружное и наоборот. Это всегда создает определенные сложности при конструировании подшипниковых узлов: в них и так мало места, а нужно, чтобы влез не только сам подшипник, но и прессовое приспособление. В авиационных двигателях это и подавно трудно. Там нередко бывает так, что один вал крутится внутри другого с сумасшедшими оборотами да при высоких температурах. А бывает, что соосных валов и больше двух. Как сконструировать опоры таких валов с подшипниками, да еще и жидкую смазку к ним подавать нужно во время работы?
И вот, на одном предприятии исхитрились: не видя иной возможности собрать сложный узел, разработали специальную технологию «установки подшипников с передачей усилия через тела качения». Заводчане доказали, что при соблюдении целого ряда условий то, что абсолютно нельзя, все-таки можно. ВНИПП сопротивлялся, как мог, писал запретительные письма, грозил, но на заводе добились проведения государственных испытаний, и, делать нечего, запретная технология была утверждена – в виде исключения, на одно изделие и только для одного предприятия. Но шила в мешке не утаишь. О прогрессивной технологии мигом прознали по всей отрасли. Нас стали бомбардировать письмами с просьбой ознакомить другие предприятия с этой технологией и распространить ее на другие изделия. Наша задача была – стоять мертво и никому больше этого еретического способа не разрешать. И вот, с одного завода прислали длинное письмо с особо убедительными обоснованиями. Мне поручили составить не менее убедительный отказ.
К тому времени я уже достаточно поднаторел во ВНИППовских документах, не только технических, но и нормативных. Помню, покорпев дня два, я составил сложную казуистическую цепочку ссылок, по которым отметались все обоснования, приведенные в заводском письме. Гордый содеянным, я принес проект ответа на рассмотрение С-ву. Он, прочитав, пришел в восторг, назвал написанное песней и поэмой и наложил резолюцию «в печать». А мне вдруг стало стыдно и тоскливо. Ведь вся моя сообразительность имела целью тормозить прогресс. Люди новые двигатели создают, им нужна эта технология, а мне велели «не пущщать», и я радуюсь, что успешно не пущщаю. Я уже не паразитная шестеренка, а полноценный тормоз, если не песок в передаче. Разве об этом мечтал, идя работать во всесоюзный научно-исследовательский?
А через некоторое время пришла повестка из военкомата. Так что из положенных по распределению трех лет я во ВНИППе отработал один, а два отслужил в военной авиации лейтенантом (а потом аж старшим лейтенантом), техником самолета. По окончании службы стал свободен и пошел туда, куда хотел уже давно – в подводную технику.
И все же два полезных дела во ВНИППе я могу записать себе в актив. Во-первых, это исследование целого комплекта английских подшипников с двигателя сбитого над Китаем самолета. Они были очень интересные, особенно два. Имелась в них одна хитрость, никогда до того не применявшаяся в наших подшипниках, которая сильно улучшала их качество, про что я в своем исследовании подробно и написал. А во-вторых, по заказу одного предприятия я спроектировал подшипник именно такого нового типа. Но спроектировать – это оказалось меньше полдела, а вот согласовать... Дело в том, что его конструкция противоречила ГОСТу. Когда чертеж украсили, наконец, подписи всех инстанций, я поглядел на даты, стоящие напротив граф «Разработал» и «Утверждаю». Они различались ровно на девять месяцев.
С-в, когда я сообщил ему об этом, драматически воздел руки и провозгласил: – Человека можно было родить, а мы родили бумажку.
В последний день мы тепло распрощались со всеми сотрудниками. Работа во ВНИППе была скучная, но люди сердечные.
В дальнейшем вся моя деятельность протекала по другую сторону баррикады. После службы, уже работая в океанологии, я как-то в поисках редкого подшипника зашел во ВНИПП. Кое-кто из старых знакомых еще работал. По делу мне помогли, вспомнили былое, и, конечно, С-ва, моего первого начальника. Василий Борисович оттуда давно ушел, где он и что делает, никто не знал.
А у меня и фотографии его не осталось.

.

На этой фотографии - уголок нашего участка в Дунине, деревне Рязанской области. Пруд на заднем плане бывает полноводным в мае - июне, но обычно пересыхает к концу июля - началу августа. А то, что на переднем плане, приехало издалека. Хвойное деревце - кедр с Байкала, родился рядом с поселком Никола, что при впадении Ангары, напротив Шаман-камня. А камень - из Швейцарии, с Альп.
Такие вот у нас там чудеса.

Умер Ахмед Бен Белла. Почему-то в сообщениях по телевизору ни разу не услышал, что он был Героем Советского Союза – Хрущев в 1964 присвоил ему это звание, заодно с Ленинской премией "За укрепление мира между народами". Царство ему небесное. Но у меня это имя прочно связано с одним воспоминанием детства.
В 1964-м я занимался в авиамодельном кружке, который помещался в Доме пионеров на улице Дмитрова, нынче – снова Большой Якиманке, в старинном, наверно, бывшем купеческом доме, отделенном от тротуара широким палисадником с железной оградой. Мы как раз готовились к соревнованиям, по каковому поводу торчали в кружке едва ли не круглосуточно. Руководил нами Володя, фамилию не помню, потому что по большей части занимался у мастера спорта Юрия Николаевича Маркевича, но в то время он куда-то перевелся, и вот – Володя. Очень симпатичный, кстати говоря, юноша.
Улица Дмитрова тогда входила в правительственную трассу, по ней везли почетных гостей из Внукова в Кремль. Для этой цели всегда вдоль всей дороги, от въезда в город и до Боровицких ворот расставляли снятых с работы трудящихся с бумажными флажками страны, руководителя которой они от всего сердца приветствовали. Радость была, между прочим, действительно неподдельной – халявный рабочий день тогда являлся редкостью. А участки трассы делились между предприятиями, каждое занимало отведенное ему место, руководствуясь номерами фонарных столбов. Подробно все это я узнал позже, когда в студенческие и первые трудовые годы сам ходил на подобные мероприятия. А тогда мы через открытые окна кружка услышали гомон толпы и увидели людей, загодя стоящих по обе стороны улицы на тротуарах.
Володя пошел в магазин, купить чего-нибудь поесть – сидели-то мы, я уже сказал, целый день, а дело шло к вечеру. В его отсутствие кому-то из нас, не помню уже кому (может быть, даже мне) пришла в голову вполне идеологически выдержанная идея: при проезде кортежа мимо нашего дома запустить в честь почетного гостя нашей страны ракету.
Сказано – сделано. Пороховые ракеты у нас в кружке считались делом несерьезным, некоторый их запас всегда был наготове, если хотелось как-то развлечься, шли на улицу, устанавливали стартовый стержень, на него направляющими колечками надевалась ракета, в сопло вставляли короткий бикфордов шнур, поджигали и отбегали. Через несколько секунд ракета с веселым шипением, разбрасывая искры и оставляя за собой дымный след, взлетала вверх метров на сто. Там хлопал другой заряд, выстреливавший бумажный парашют, на котором все сооружение благополучно спускалось вниз.
И вот, кто-то один остался в кружке, наблюдать через открытое окно, когда приблизятся машины кортежа, чтобы дать команду, а мы все спустились вниз и приготовили ракету к пуску.
По команде подожгли «бикфорд», но я на ракету не смотрел, мне было интереснее – на Бен Беллу. В конце концов, ракет я уже много повидал, а президента Алжира когда еще увижу.
Так что Хрущева с Бен Беллой в открытом лимузине, которые приветствовали встречавших поднятыми соединенными руками, помню очень хорошо. Народ закричал что-то радостное, замахал флажками, Хрущев и загорелый гость широко улыбались, но звук ракеты все же был хорошо слышен – из-за сильного отличия от всех прочих. Мы угадали довольно точно: ракета взмыла вверх, когда машина чуть-чуть не доехала до нашего палисадника.
Надо сказать, что нравы тогда были совсем не те, что нынче. Из толпы на наше приветствие внимания не обратил почти никто, а кто обратил, те поняли все именно так, как и было нами задумано: в качестве проявления братских чувств. Может, подумали, что так и надо. Однако, кому-то и тогда полагалось следить за безопасностью первых лиц, и наш палисадник через полминуты заполнили молодые мужчины в шляпах и темных плащах «болонья». Мы и не думали прятаться. На их вопросы смело и толково ответили, что этой ракетой выразили свои братские чувства по отношению к другу нашей страны. Охрана, увидевшая перед собой группу юных идиотов, лютовать не стала. Они только поинтересовались, кто здесь старший – «А он в магазин пошел», - и твердо попросили вернуться в помещение. Через несколько минут туда влетел взъерошенный Володя, которому, вероятно, мужики высказали свое «фе» более решительным образом.
Никаких последствий это происшествие не имело. Ни нам, ни Володе ничего не сделали, даже не поругали как следует.
И если сейчас я все это вспоминаю, то больше всего дивлюсь контрасту. Нынче такое и помыслить нельзя – чтобы при проезде ОТКРЫТОЙ машины с первым лицом страны непроверенная толпа стояла в каких-нибудь двух – трех метрах от трассы, а малолетние обормоты шлялись рядом без присмотра, я уж не говорю – пороховые ракеты запускали. Сегодня такое, наверно, по всем каналам бы показали.
Тогда же и за инцидент не сочли.

Чем еще отличается наш ненавязчивый сервис? Когда Вы подходите к окошечку в банке или билетной кассе, с очень высокой долей вероятности можно ожидать, что вместо улыбающегося лица и вопроса: «Чем могу помочь?» вы увидите ухо или макушку сидящей по ту сторону сотрудницы и услышите: «Одну минуточку».
В какой-то момент мне даже стало интересно. Я начал проверять это дело в ближайшем отделении Сбербанка, куда заглядываю по разным надобностям чаще всего. Недавно там ввели новшество – электронную очередь. Вы при входе получаете у автомата билетик с номером и ждете, когда над одним из окошечек он появится на табло. Загорание дублируется нежным голосом: «Клиент с номером ##, вас просят пройти к ### окну». То есть, пока девушка не нажмет кнопочку, что она свободна, вас не вызовут. Но все равно, когда вы подойдете, она будет что-то высматривать на экране, деловито стуча по клавишам, и вы услышите обычное «Одну минуточку».
Почему-то ничего похожего не происходит за границей. Раньше мы полагали, что дело в советской системе оплаты труда, когда сотрудникам все равно, как они работают. При капитализме, говорили мы, за такую работу моментально прогнали бы. И тут же взяли бы другую – там безработица, а с эти делом шутки плохи.
Наивные!
Нынче у нас и капитализм, и безработица, а обслуживающий персонал все равно занят чем-то кроме клиента. Чем-то срочным и важным, и им не до нас. Нам нужно минуточку подождать.
Сегодня я долго воевал с сайтом РЖД, пытаясь через него заказать билет на поезд. Примерно через час они сжалились над моими потугами, и на экране возникла надпись, что сервер временно не работает, так как находится на обслуживании (на входе, правда, написано, что с пятого, сегодня – третье, ну да ладно, спасибо, хоть объяснили). Я оделся и побежал в турагенство через дорогу. Там тот же билет стоил на 200 рублей дороже (мелочи, конечно, но вообще-то нехило – больше 25% наценки при цене билета на сайте 780 рублей). Все было тихо, недолго и любезно. Однако первое, что я увидел, подойдя и поздоровавшись, было ухо сотрудницы, сосредоточенной на чем-то в компьютере, и услышал я знакомое «Одну минуточку».
Прав Жванецкий: что-то надо в консерватории менять.

Наталья Александровна Ястребова училась в ГИТИСе с моей мамой. Впоследствии они дружили, и я знал ее с детства. После маминой смерти, когда наша семья переехала в Черемушки, выяснилось, что мы с Ястребовой почти соседи – живем в двух остановках троллейбуса друг от друга. Мы стали часто встречаться. У нас рос Павлик, ее внук Леша был на год младше, мы почти одновременно завели в новых квартирах большие аквариумы, так что темы для разговоров не иссякали.
Наталья Александровна жила со своей мамой. Этой почтенной женщине было около девяноста лет. Она плохо слышала, почти ничего не видела, но ясность ума сохраняла завидную. Помню ее рассказ про гражданскую войну, как она, восемнадцатилетняя молодая жена оказалась с мужем то ли в Ялте, то ли в Новороссийске. Они, как и многие тогда, собирались отплыть в Константинополь. И вот муж оставил ее недалеко от пирса стеречь вещи, а сам ушел оформлять какие-то бумаги – билеты? Что нужно было оформлять для отъезда в эмиграцию в 1918-м году? Жалею, что тогда не спросил.
Возле пирса стоял пароход, у трапа – толпа, давка, крики. На вещи сразу же покусилась шнырявшая вокруг шпана. Что-то пропало, время шло, муж запропастился, она запаниковала. И вдруг увидела молоденького офицера, стоявшего неподалеку. Он курил, отрешенно похлопывая себя стеком по сапогу. И она закричала:
– Господин офицер! Что же это происходит?
Юноша внимательно посмотрел на нее и с тем же отрешенным видом, совершенно спокойно сказал:
– Мадам! Купите у меня лошадь.
Слова были такими неожиданными и неуместными, что она сразу осеклась. А потом ей стало ужасно смешно и – вдруг – она абсолютно успокоилась. Когда вернулся муж и стал что-то сбивчиво взволнованно объяснять про билеты, деньги, документы, она сказала:
– Знаешь, давай останемся.
Они остались. Какая судьба постигла мужа, я не знаю, а она всю свою долгую жизнь прожила в Советском Союзе. И нередко вспоминала того офицерика. Думала: как сложилась его судьба? Скорее всего, погиб.
Тогда, в конце восьмидесятых, она уже мало ходила, а через пару лет слегла, но ясность мысли не утратила. Ее кровать стояла в отдельной комнате, где, когда она не спала, громко работал телевизор. Старухина пенсия хранилась в кошельке, который лежал у нее под подушкой, и Наталья Александровна периодически просила у матери деньги на хозяйство. Могла обходиться и без них, но таким образом поддерживала у своей девяностолетней мамы чувство собственной важности и нужности.
Вскоре у нас прибавилось тем для общих разговоров: наш Паша и Леша, внук Натальи Александровны, стали учиться в одной школе. Дело в том, что ее дочь Ася с мужем, оба микробиологи, подписали контракт с каким-то американским университетом и на несколько лет уехали работать в Штаты. Алешу подбросили бабушке, она и устроила его в школу поближе к дому.
Вечером 22 января 1991 года Наталья Александровна, как и все советские люди, слушая телевизор, узнала об изъятии из обращения 50- и 100-рублевых купюр образца 1961 года. Кто пережил это событие, век не забудет, а для тех, кто не знает, поясню: самые крупные из имевшихся тогда денежных знаков разом изымались из обращения. Обменять имевшиеся на руках можно было в течение трех дней в сумме не более 1000 рублей на человека, у кого наличествовало больше, должны были писать заявления с обоснованиями, их обещали рассмотреть до марта. И объявили об этом вечером, когда практически все тогдашние магазины уже не работали, чтобы в оставшиеся три часа купюры нельзя было потратить.
Мы, помню, выслушали это известие более или менее спокойно, потому что жили тогда от зарплаты до зарплаты, и никакой тысячи рублей у нас на руках в помине не было. Ястребова же, по ее рассказу, похолодела, потому что уехавшие на три года дети оставили на содержание внука изрядную сумму, естественно, не мелочью. Она в панике бросилась считать, сколько же у нее оказалось ставших незаконными денег – выворачивая их из кошелька, портмоне, конвертиков и прочих потаенных мест. Вдруг вспомнила про материну пенсию и кинулась к ней в комнату.
Старушка уже спала. Наталья Александровна, ничего не объясняя и не дожидаясь, пока мать наденет очки и наладит слуховой аппарат, перегнулась через нее, вытащила из-под подушки кошелек и тут же стала лихорадочно перебирать содержимое.
Старуха тем временем восстановила возможность общения с миром, поглядела на дочь и спросила абсолютно спокойным ровным голосом:
– Что? Денежная реформа?
Наталье Александровне сразу стало легко и весело. Она вдруг увидела происходящее с высоты материной жизни, где были целая череда войн, революции, голод, репрессии и много-много еще чего. Рассмеялась и сказала:
– Ничего, мама. Переживем как-нибудь.
Ту, «павловскую» реформу, и правда, пережили не особо тяжело. Во всяком случае, я не знаю никого, кто сильно погорел тогда. В 1947-м, говорят, было похуже. Моя теща вспоминала своего двоюродного брата Николая, который пять лет проработал на Севере, экономя на всем: мечтал купить дом в деревне и корову. Вернулся «с чемоданом денег» в аккурат в конце сорок седьмого, и из заработанного ему в результате реформы осталась едва ли треть. Он даже письма Калинину писал с объяснениями своей «особой» ситуации, естественно, оставшиеся без ответа.
Но старуха-то, старуха какова?

Ну вот, и до Москвы докатилось.
Еду на днях по Тверской-Ямской, между Триумфальной и площадью Тверской заставы, вдруг справа указатель: «улица А.Невского».
Приехали. Раньше я над калининградцами все время подшучивал за их уличные таблички. Именно там впервые увидел такие – «А.Невского» и «Д.Донского». Местные сначала никак не хотели понять моего возмущения, что, мол, Невский и Донской – не фамилии, а прозвища, перед которыми инициалы абсолютно неуместны. Когда кто-то возразил, что вполне сгодится и так, я спросил: «А набережную, где музей, можно писать «набережная П.Великого»? Тогда согласились.
Кстати, эту разницу – между фамилией и прозвищем – прекрасно знали составители энциклопедий советского времени (тогда вообще с грамотностью получше было): в Большой Советской два Донских стоят далеко друг от друга. Потому что князь Московский и великий князь Владимирский указан как «Дмитрий Иванович Донской», а кинорежиссер, автор экранизаций Горького и Островского, как «Донской Марк Семенович».
В Москве с грамотностью уличных указателей было получше. Перлы «улица Дениса-Давыдова» и «Маркса-Энгельса» читать приходилось, но только на автобусах, там, где конечные остановки.
А теперь вот – «А.Невский».
Прогресс, однако.

Вот и все. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло и темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И все разрешено.
Давид Самойлов

Странно: почему мы так же, как и перед родителями, всякий раз чувствуем свою вину перед учителями? И не за то вовсе, что было в школе, — нет, а за то, что сталось с нами после.
Валентин Распутин. Уроки французского

Еву Ефимовну и Бориса Рахмиловича Вайнштейнов, друзей юности моих бабушки и дедушки с папиной стороны, я знал с раннего детства. Они обязательно присутствовали на всех праздниках в бабушкином доме, тех шумных и хлебосольных праздниках, которые устраивают люди, еще не успевшие почувствовать старости и растерять друзей юности, полные сил, озорства и задора, занятые любимым делом, но уже ставшие дедушками и бабушками – им только-только перевалило за пятьдесят. И, что я понял значительно позже, имевших реальные причины для радости: совсем недавно кончилась самая страшная в человеческой истории война, по многим из них прокатившаяся всем своим весом, потом – так или иначе затронувшая едва ли не всех присутствовавших кампания борьбы с «безродным космополитизмом». И вот, наконец, настало-таки время, когда старший из бабушкиных братьев, Ефим, перестал каждый вечер перед сном удостоверяться у родных по телефону, все ли дома.
Продукты начали продавать без карточек! Дети вышли в самостоятельную жизнь, пошли внуки!
Они должны были воспринимать эту наступившую жизнь, как воистину прекрасную.
А в прошедшем весело вспоминали забавное: например, как бабушка в эвакуации освоила плетение туфель из шпагата и снабжала ими всю родню. Или как готовила драники из картофельных очисток. Да и столярный клей, который ел, спасаясь от голода, ее брат, Михаил, в блокадном Ленинграде, упоминался отнюдь не с трагическими нотами.
…И только много-много лет спустя я узнал про бабушкину бабушку, которую в сорок втором убили в ее родном Сураже – закопали в землю живьем. Не одну, конечно, акция была массовой. И все равно, когда я попросил отца рассказать, что ему об этом известно, он, поведав «подробности, которых, собственно, кот наплакал», тут же перешел на светлое и стал вспоминать ее живую, когда в начале тридцатых приезжала к родным в Москву. Как ехали в электричке, и она почти силой усадила на свое место какого-то молодого человека: «Я же иждивенка, а вы с работы, устали». Ей было за семьдесят. Забавно…
На праздники обычно собиралось много народа: в бабушкиной семье было восемь братьев и сестер. Меня приводили маленького (я жил в одной остановке по Кировской, нынче снова Мясницкой), шумно и радостно встречали, и было вкусно и интересно: сначала ели и пили то, чего в обычные дни не едят и не пьют – пироги, фаршированную рыбу, праздничные салаты и ситро (что пили взрослые, меня не интересовало), и обязательно устраивали концерт: я читал стихи, дедушка пел, а дядя Боря Вайнштейн жонглировал. Он на разные лады подкидывал три – четыре яблока или мандарина, гонял их перед собой по кругу или парами, а потом еще ставил на нос половую щетку. Это поражало мое детское воображение. В конце концов, читать стихи и петь, как я считал, могут все, одни лучше, другие хуже, а вот умение жонглировать казалось мне чем-то высшим.
Борис Рахмилович Вайнштейн был известным стоматологом-протезистом. Много позже я нашел его имя в Медицинской энциклопедии, он там упоминается как изобретатель нескольких составов слепочных масс, которые выпускались в СССР и назывались по имени автора. К этим массам я имел непосредственное касательство: дядя Боря ловко мастерил из них игрушечные самолетики для детей. Подарил он такой и мне, причем сделал его на моих глазах и отдал остатки материала, из которых я потом долго что-то лепил и перелепливал.
Кроме обширной врачебной практики Борис Рахмилович преподавал в Стоматологическом институте. Одним из известных его достижений было исправление прикуса первой в мире женщины-космонавта Валентины Терешковой. До полета, видимо, этим заняться было недосуг, имиджмейкеры тогда на наших просторах не водились. По общему признанию, Валя Терешкова была очень мила, но сильно выдававшиеся верхние зубы портили ее внешность. А через некоторое время она стала обладать вполне голливудскими зубами (правда, улыбка у нее осталась наша, милая и чуть смущенная). Борис Рахмилович с гордостью показывал друзьям и знакомым полусекретные фотографии, где в кресле – насмерть перепуганная Валя с широко разинутым ртом скошенными глазами следит, как он в полном врачебном облачении колдует с какими-то блестящими штучками.
Старшие бабушкины братья и сестры свободно говорили по-русски и на идиш, причем на русском без какого бы то ни было акцента. Младшие – только по-русски. Иностранными языками, насколько мне известно, никто из них толком не овладел. В отличие от них супруги Вайнштейн всю жизнь говорили с неистребимыми акцентами, но разными. У Бориса Рахмиловича был именно тот выговор, что всегда изображают у евреев в анекдотах, до которых сам он был очень большой любитель. Вообще я помню его человеком компанейским, веселым спорщиком и шутником. В отличие от него Ева Ефимовна держалась дамой. Она родилась и начало жизни провела в Варшаве, так что говорила на польский лад, неспешно и точно выговаривая все гласные, с твердыми «ч» и «ш» и губно-зубным «л». Именно так – четко, будто по буквам произнесенное – я запомнил сказанное ею как-то вскользь слово «гетто» – там в Варшаве сгинули шесть ее братьев и сестер. Не баловала судьба Вайнштейнов и в мирное время: двое из троих сыновей нелепо погибли – один под трамваем, другого сбил грузовик в Москве с интервалом в двадцать лет.
В пятьдесят девятом мы вшестером – дедушка, бабушка, я и Вайнштейны с оставшимся сыном – Толей, студентом-стоматологом, месяц отдыхали на Рижском взморье. Мне было девять лет, и с этими взрослыми нравилось: они баловали меня, самого маленького в компании, но в карты брали играть на равных. Дулись на пляже в «пятьсот одно», как я потом понял – сильно упрощенный вариант преферанса. И еще лето или два Вайнштейны гостили на снимаемой дедушкой даче в Ашукинской. Своей у богатого советского стоматолога не было.
А потом я взрослел, а они старели. Москва разрасталась. Жившие когда-то все неподалеку друг от друга, на склоне лет они стали обитателями окраин, откуда до ближайшей станции метро поди доберись. Я еще долго встречал бабушкину родню и друзей на ее праздниках, но чтобы всех сразу, такого больше не бывало. Большая часть родственников оказались в разных городах – Ленинграде, Оренбурге, Рязани, но, бывая в Москве по разным делам, обязательно заходили в гости к Рахили – бабушку любили за хлебосольство и ровную сердечность ко всем.
Вообще же так вышло, что и сама бабушка, и ее братья и сестры, и Вайнштейны, и другие их друзья прожили долгие жизни. Исключение составил лишь дедушка, Гершон Рувимович, он умер на шестьдесят втором году жизни. Остальные оказались людьми сильной породы. Поневоле вспоминается сказанное Ахматовой: "А слабые все погибли. Выжили только крепкие".
Однако в бабушкиной компании подобных философских сентенций произносить было некому.
В августе 1982-го я был у нее в гостях уже со своими детьми, шестилетним Павликом и трехлетним Мишей. Сбор был юбилейный – ей исполнилось восемьдесят, и гостей собралось больше, чем обычно. Среди них оказалась одна незнакомая мне женщина (я-то думал, что знаю уже всех), с которой бабушка и присутствующие разговаривали как со старинной хорошей знакомой. Оказалось, что это Римма Ефимовна, сестра Евы Вайнштейн, ленинградка. Усевшись на диван втроем с бабушкой и дедушкиной сестрой Саррой, они весело провозгласили, что здесь разместились двести сорок лет. Однако, несмотря на солидную сумму, маразмом или унынием там и не пахло, старухи шутили, подначивали друг дружку, что-то вспоминали и дружно хохотали. Римме понравились мои мальчишки, мы разговорились, и как-то сразу почувствовали настрой на одну волну – это при разнице ровно в пятьдесят лет! Но сам формат сборища к долгим разговорам не располагал, да и детей нужно было везти домой. Так что мы довольно быстро распрощались.
А вскоре, в декабре 1982-го я оказался в Ленинграде в долгой командировке. Тогда как раз на Адмиралтейском заводе строили прочный корпус нашего «Осмотра», я сидел на верфи в качестве конструктора-сопроводителя. В один из вечеров позвонил Римме Ефимовне, она обрадовалась и сразу позвала в гости. И через несколько дней я нанес ей визит – в большую коммуналку на Лиговском, неподалеку от Невского.
Старушкин прием слегка оглушил меня сразу: я почувствовал себя гостем в дореволюционной Варшаве. Чай на двоих Римма Ефимовна подала на крахмальной скатерти, постелив поверх нее две льняные салфетки. Остальные предметы сервировки соответствовали. В те годы на наших просторах подобное встречалось нечасто. Я как-то сразу осознал необходимость следить за прямотой собственной спины.
Разговор наш, с ходу взяв разбег, покатился легко. Это отметила и Римма: «Как будто всю жизнь знакомы».
Я старался больше слушать, только изредка вставлял вопросы, побуждая ее говорить еще и еще. Потому что истории, которые она рассказывала, того заслуживали.
Девяти лет ее увезли из Варшавы, и больше она этого города не видела. А я как раз за полтора года до нашей встречи был в месячной командировке в Польше и двое суток провел в Варшаве, так что поддержать разговор было чем.
Про детство рассказывала мало – у отца с матерью родились 15 детей, в живых осталось 9, она – третья от конца. В варшавском гетто погибли шестеро. Римма сказала задумчиво: «Как хорошо, что папа с мамой до этого не дожили!»
На вопрос о муже гордо ответила: «Он был нэпман. Имел два магазина в Пассаже». Я слегка оторопел, такая гордость плохо вмещалась в сознание тогда, в восемьдесят втором.
Вся советская мифология о НЭПе строилась на том, что нэпманы – жулики и кровопийцы. К восьмидесятым скорее можно было услышать романтические воспоминания о предке – белом офицере, их к тому времени уже частично культурно реабилитировали. Правда, впервые усомниться в правильности официального отношения к НЭПу несколькими годами раньше заставили слова моей тещи: Александра Ивановна, вспоминая то время, охарактеризовала начало новой политики кратко: «Ничего не было, и сразу все появилось».
А в тридцатом к римминому мужу пришли чекисты. Не арестовывать, еще нет. Просто всё, что было в доме, забрали, погрузили на подводы и увезли. «Оставили одну детскую кроватку».
Муж проследил в окно, как подводы скрылись в конце улицы. Вернулся в дом, открыл незамеченный чекистами встроенный шкаф, извлек из него патефон, поставил на пол, завел и стал плясать.
На музыку пришел сосед снизу, он видел, как увозили мебель. Пустая квартира нараспашку. Сосед с порога увидел танцующую фигуру и не понял, кто это. Спросил у Риммы, она ответила, что муж.
«Он постоял, повернулся и ушел». Решил, что человек умом тронулся.
А он не тронулся. Он уже тогда понимал, что увезенная мебель – это только мебель. Это даже меньше, чем полбеды.
Через несколько лет его забрали и отправили в Сибирь. Ей как-то удалось выяснить, что Берия проводил инспекционную поездку по краю, где мотал срок муж. Она подхватилась и поехала.
Как ей удалось добиться приема у всесильного наркома, это мне непонятно. Но, по ее рассказу выходило так, что добилась. Рассказала Лаврентию, что на допросах от мужа требовали, чтобы сдал, что осталось, а не осталось ничего: имущество увезли, а квартиру сам отдал. Больше ничего нет.
Берия выслушал, спросил, где она остановилась, и велел идти домой. Обещал, что ей туда принесут билет на поезд, и что муж поедет вместе с ней. Потребовал одного: чтобы она ни с кем об этой истории не разговаривала и никому никаких вопросов не задавала.
Прямо легенда об Орфее.
Она вернулась. Билет, действительно, принесли. До отъезда оставалось несколько дней, о муже ни слуху, ни духу. И, главное, спросить не у кого – боялась нарушить условия – чего? уговора? игры?
Наверно, игры: людоед забавлялся, этакие кошки-мышки.
В день отъезда муж не появился. Она ни жива, ни мертва пришла на вокзал, села в купе. Ждала до последней минуты. Первый звонок, второй.
Третий.
За несколько секунд до отправления мужа подвезли к поезду на дрезине с конвоем, ввели в купе, попрощались и ушли.
«Мы с ним обнялись и заплакали, говорить полдня не могли, всё плакали. Ехали и плакали».
Я помню, когда она рассказала это, у меня мурашки по спине побежали. Как-то сразу представил себе: вот простой человек, вот нарком госбезопасности. Захотел – посадил, захотел – в пыль стер. А захотел – помиловал, да еще и спектакль разыграл, позабавился.
А чего ужасного – муж-то ведь жив остался. Радоваться надо.
Больше всего меня поразило сделанное Риммой Ефимовной резюме. Она сказала:
– Вот Берию многие ругают. А я – нет. Мне он помог. ОН МУЖА ВЫПУСТИЛ.
Я, конечно, стал горячо возражать, мол, а посадил-то его кто? Она смотрела куда-то поверх меня, видимо, решила этот вопрос для себя уже давно. Покачала головой:
– Не знаю. Я ему благодарна.
Потом ее муж воевал – от звонка до звонка. Остался жив, хотя из окружения по снегу ползком выбирался – один. А потом до конца шестидесятых работал инженером. Показала фотографию – веселый, жизнерадостный, с Риммой и их взрослой дочерью. Умер двенадцать лет назад.
С гордостью рассказывала о внуках: один играет в оркестре Мравинского. Ну да, о внуках – всегда с гордостью.
В гостиницу я вернулся, переполненный впечатлениями и мыслями. По горячим следам записал их в дневник, извинившись перед сослуживцем, что занят, и разговаривать будем завтра. В командировку мы приехали вдвоем с Вячеславом Успенским, жили в трехместном номере гостиницы «Академическая» на Миллионной (про которую не все знали, что она – Миллионная, потому что называлась тогда – Халтурина). Просто так в гостиницы устроиться было почти невозможно, а «Академическая» считалась ведомственной, туда селили по командировочным удостоверениям. Еще она называлась «ДПУ» – дом приезжающих ученых, хотя настоящие ученые там останавливались редко, больше технические сотрудники, вроде нас. Или снабженцы. Накануне к нам как раз подселили третьего, парня лет тридцати с чем-нибудь, из Сибири. Его не было – где-то гулял. Мы с Успенским уже легли и выключили свет, когда появилось это чудо – хорошо навеселе. Открыв дверь, он остался на пороге.
– Привет, мужики!
Мы недовольно и уже сонно промычали, что да, привет.
– Мужики, вы извините. Я это… бабу привел.
Мадам не стала задерживаться в дверях. Подтолкнув спутника, она впорхнула в комнату и сильно пьяным голосом преувеличенно вежливо поздоровалась – уважала, видимо, место, куда пришла и спавших «ученых». Слегка ошалев от такой наглости, мы все же выгонять их не стали. Что-то буркнули и дружно отвернулись к стенкам. А те, не включая света, прошли к дальней кровати, пошуршали, затихли. Потом послышался шепот:
– Подожди, потом.
– Когда потом-то?
– Ну, не сейчас.
– А когда?
– Ну, утром, когда они уйдут.
– Ты чё, утром?
– Ну, подожди, потом.
Дальше стало тихо, и я заснул. Правда, перед сном успел-таки подумать об удивительности и таком разнообразии окружающей действительности. Как вечер начался, и как он кончился…
Утром мы с Успенским, не зажигая света, быстренько смотались. Хотели вечером устроить соседу выволочку, но он не появился. Уехал.
С Риммой Ефимовной я больше не встречался. Пару раз говорил по телефону, поздравлял с праздниками. У нас в Черемушках тогда еще и телефона дома не было, установили только в восемьдесят восьмом. А через несколько лет узнал, что она умерла.

***

Теперь я уже сам дедушка. После описанных событий прошла целая жизнь, но вот запали в память подробности, тревожат, теребят.
Потому что человеку нужны в жизни старшие.
Или хотя бы память о них.
Чтобы совести было на кого опираться.

Осенью 1983 года мы в Геленджике строили подводный аппарат «Осмотр». Мы – группа сотрудников Сектора обитаемой техники Конструкторского отдела Опытного конструкторского бюро океанологической техники АН СССР.
Группа состояла, главным образом, из энтузиастов подводного дела. В составе ОКБ коллектив наш держался особняком, потому что был, как сказали бы сейчас, неформатным. Мы не только работали вместе, но и дружили, часто встречались у кого-нибудь дома, и отношения внутри сектора поддерживали самые что ни на есть неофициальные. Работа была нашим хобби. Да и по возрасту мы мало отличались друг от друга, если не считать трех уважаемых ветеранов, но и те по части энтузиазма мало в чем уступали молодым.
Начальником ОКБ несколько лет проработал Павел Андреевич Боровиков, человек «одной с нами крови» и близкий по возрасту, для большинства членов нашей группы – Паша. Боровиков тоже был страстным адептом обитаемой техники, одним из первопроходцев этого дела в СССР. А потом по разным административным причинам его из ОКБ «ушли» и заменили на Владимира Ивановича Прохорова, после чего мы вышли из фавора у начальства. Прохоров был прибористом-электронщиком. Наша техника, экзотическая и опасная, была ему совершенно чужда. Наверно, его бы воля – не стало бы в ОКБ нашего направления. Но тематику определяли наверху, в Институте, договор на строительство «Осмотра» был уже заключен, и Прохорову ничего не оставалось – только следить за тем, как мы будем его строить, выполняя соответствующие планы – квартальные, годовые и так далее. Ибо при социализме без планов никуда.

***Это наша группа в Москве***
ОКБ помещалось (и сейчас помещается) в Москве, а в Геленджике имело филиал с мощной производственной базой. И мы подолгу торчали в Южном отделении в командировках – 30 суток там, 15 дома и обратно. А если кто думает, что мы ловко устроились, проводя большую часть года на курорте, да еще получая за это деньги, успокою. Директор Института, Андрей Сергеевич Монин, тоже подозревал нас в подобных преступных намерениях, поэтому строжайше предписал: в командировки в Геленджик ездить исключительно с октября по апрель. И еще издал приказ, строго-настрого запрещавший брать с собой в командировки членов семей.
Что такое осень и зима под Новороссийском, когда неделями дует знаменитая «бора», руки-ноги мерзнут, а работать надо? Это не курорт, уверяю вас. А потом задувает южак, приносящий тепло, а с ним дожди, и приходится месить ногами раскисшую глину и подолгу чистить сапоги, прежде чем войти в помещение.

***А это – в Геленджике***
Жили мы в самодельных домиках, построенных силами самих сотрудников. Домики эти составляли для начальства отдельную головную боль: они не числились на балансе, их по бумагам как бы и не было. Но на самом деле они очень даже были. И, опять-таки нашими собственными стараниями, оборудованы газовой плитой, электричеством и водопроводом. А для питания и решения прочих хозяйственных вопросов мы организовали колхоз. Те продукты, которые еще можно было достать в Москве, но практически невозможно в Геленджике (крупы, чай, кофе, масло, сахар, мясо), привозили с собой, овощи и фрукты покупали на месте. Завхоз (чаще всего эту роль выполняла хозяйственная Лариса Никифорова) выделял продукты на день и составлял меню, а дежурный готовил завтрак, обед и ужин на всю компанию. Еще дежурный мыл посуду и пол.
Рабочий день мы сами себе установили «восьмичасовой»: с восьми утра до восьми вечера с часовым перерывом на обед и пахали с остервенением. Все наши конструктора умели работать не только карандашами: мы сами собирали, пилили, точили, сверлили, варили, формовали и клеили. А вечером, после ужина, устраивали веселые посиделки с разговорами, спорами, шутками и подначками. Здесь же решались и текущие производственные задачи.
Молодые были.
Общественная жизнь происходила в кухне-столовой. Со временем у нас там появился даже телевизор – крохотный черно-белый ВЛ-100. С комнатной антенной прием был ужасный, строки бежали, экран рябил. Но и смотреть-то особо было нечего.
Партийных в нашей группе было всего двое, остальные – беспартийные в разной степени убежденности. Сильно не диссидентствовал никто, уровень критики режима не превышал обычного кухонного в то время. А критиковать его нам было за что. Мы очень хотели построить наш аппарат. Мы знали, что аппарат подобного типа будет первым в СССР, что отечественной науке он нужен. Мы работали за идею по одиннадцать часов в сутки, а нам на каждом шагу ставили палки в колеса. Огромное количество существовавших дурацких ограничений и запретов абсолютно исключало лояльное отношение к существовавшим в стране порядкам. Да еще и копеечные оклады. Вы думаете, это только сейчас в науке зарплаты смехотворные? Ничего подобного, на сто десять – сто сорок, которые получали мы тогда, прожить с детьми было более чем проблематично.
Наши партийные, Галя и Игорь, может быть, в высказываниях были сдержаннее остальных, но нас в горячих спорах не ограничивали. И мы этих ребят не стеснялись. Свои они были.
Так и работали.
Главным конструктором «Осмотра» и самым уважаемым человеком в группе был Евгений Евгеньевич Павлюченко. Хороший конструктор и организатор, по возрасту немного постарше (лет на 10 – 15) большей части своих сотрудников, человек интеллигентный, разносторонний и веселый, держался он с нами просто, но без дешевого панибратства. Одна половина группы звала его Евгением Евгеньевичем, другая – Женей.
И вот осенью, в ноябре, ожидался у нашего главного день рожденья. Событие это, естественно, следовало отметить, и мы загодя стали готовиться. Что было выбрано в качестве подарка, уже не помню, но к знаменательной дате решили выпустить стенгазету. И вечерами принялись ее составлять – рисовать картинки и сочинять стишки. Тогда как раз только-только вошли в моду (с легкой руки Олега Григорьева) «садистские» четверостишия, и мы старательно описывали в этом жанре разные события нашей жизни. А чтобы привязать стихи к виновнику торжества, каждое четверостишие начинали словами «Главный конструктор «Осмотр» сочинял». На высокую поэзию это не тянуло, но мы и не замахивались. Вот те, что остались в памяти:

Главный конструктор «Осмотр» сочинял,
Провод Суконкин на корпус цеплял.
Сизый дымок потянулся в окно…
Кто-то сидел там? Не все ли равно?

Главный конструктор «Осмотр» сочинял,
Сизый Смолицкий в воду нырял.
Ноги свело, и зубов не разжать –
На дельтаплане ему не летать.

Дальше следовало много в том же духе. Не сказать, чтобы очень уж остроумно, но для своего круга, когда все знали, о чем речь, весело. Да еще Игорь Омельченко картинки смешные нарисовал.
Но творческим людям (а мы, без сомнения, были таковыми) ведь только начать! Фантазия забурлила. Следующая идея образовалась сама собой и тоже касалась настенной агитации.
Евгений Евгеньевич по части антикоммунистического настроя был, пожалуй, едва ли не самый последовательный из нас. Членов Политбюро ЦК КПСС Павлюченко люто не любил и презирал, но, в отличие от подавляющего большинства более лояльных сограждан, знал всех по фамилиям, с именами и отчествами и узнавал на фотографиях. Все-то остальные в них сильно путались. Если Арвида Яновича Пельше или Гейдара Алиевича Алиева еще помнили и узнавали из-за нетривиальных для русского уха имен и фамилий, то Льва Николаевича Зайкова от Николая Никитовича Слюнькова тогда, как и сейчас, мало кто мог бы отличить. Евгенич отличал.
Время от времени он радовал окружающих двустишиями о своих любимых персонажах:

Сядешь гадить – вспомни прежде,
Как учил товарищ Брежнев.

Если масла нет крестьянского,
Помяни Д.С.Полянского.

Чтобы не забывать своих заклятых друзей, Павлюченко регулярно покупал в книжном магазине всегда имевшийся в продаже плакат с коллективным портретом этих унылых личностей и вывешивал его в нашей столовой. Плаката того года я не нашел, но выглядели они все приблизительно так:

Отличия бывали минимальны, состав Политбюро менялся нечасто. Но в плакатике, который красовался на стене нашей столовой в ту осень, портрет Генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева (кстати, уже год, как почившего в Бозе, Павлюченко не проявил тогда свою обычную оперативность) был форматом покрупнее коллег, в результате чего симметрия в последующих рядах иконостаса нарушалась. Во втором было на одно фото меньше, чем в третьем, соответственно, на левом фланге имелось вакантное поле. Ну, у кого-то и созрела идея поместить туда портрет нашего уважаемого деньрожденника. Не фото, нет. Евгения Евгеньевича нарисовали очень похоже, в том же формате, но в сильно шаржированном стиле, с редкими штрихами-волосенками на лысине, однако в пиджаке, при галстуке и с подписью, как у всех на плакате. Она лапидарно гласила:
« Евгений Евгеньевич Павлюченко. Главный конструктор проекта, ответственный за противопожарную безопасность в комнате №19».
В праздничный день к ужину плакаты висели на стене. Посвящены в их изготовление были не все, так что сюрпризом они стали не только для виновника торжества. Стихи читали, хохотали, тыкали пальцами в карикатуры. Но наибольшим успехом, естественно, пользовался портрет. Хотя комментариев в его адрес почти не было, и так все ясно.
Ну, тосты, веселье. Ужин.
А потом один из сотрудников, Женя С., притащил фотоаппарат и стал фотографировать наше настенное творчество.
Женя работал в нашей группе недавно, в командировке в Геленджике оказался первый раз. Иногда что-то в его поведении казалось нам странным, но, молодые и веселые, мы обращали на это мало внимания. Да и то сказать, все мы были по тогдашним меркам людьми со странностями. Иные на такой работе не задерживались. Поэтому над Женей, как и над всеми другими, беззлобно подшучивали, и всё.
Лариса Никифорова, правда, спросила, зачем он фотографирует газеты. Женя, весело улыбаясь, сказал, что просто так.
Ну и ладно.
Однако спустя пару месяцев, уже в Москве, как-то в обед Женя подошел к столу, за которым пила чай с бутербродами наша веселая компания (сам он питался отдельно), и очень серьезно сообщил, что ему не нравится атмосфера несогласия с политикой партии, царящая в нашем отделе. И что свои мысли он выразил в письме, которое отправил в газету «Советская Россия», присовокупив к нему сделанные в Геленджике фотографии.
Все им перечисленное описывалось тогда емким термином «антисоветчина». Мы поняли, что запахло жареным.
Конечно, времена были достаточно мягкими, за подобное не сажали и даже с работы не всегда выгоняли. Но в ОКБ все сотрудники имели шансы время от времени попадать в загранплавания на судах Института океанологии. А тогда все люди, выезжавшие за границу даже по турпутевкам, подвергались тщательным проверкам – в выездных комиссиях на предприятии, в райкоме партии и соответствующем отделе ЦК. Члены комиссий задавали вопросы разной степени каверзности, но фамилии секретарей компартий стран, которые предполагались к посещению, требовалось знать. Как и политику правительств этих стран по отношению к СССР. Это просто для примера.
Анкеты, тщательно выверенные и прошедшие все инстанции, уходили в КГБ, и оттуда нужно было долго ждать решения, а оно и без антисоветчины не всегда бывало положительным. Скажем, второй брак был еще туда-сюда (в характеристике писалось: «причина развода партийному бюро известна и не является препятствием для командирования сотрудника имярек за границу»), а с третьим (не говоря уже о незарегистрированном сожительстве) о плаваниях нечего было и думать. И вот, когда некоторым из нас только-только «открыли форточку», выпустив в первый рейс нового «Витязя», такая петрушка.
Новость по ОКБ разнеслась моментально. Собственно, узнали ее не от нас: «Советская Россия» не стала заниматься присланным материалом, переправив его в Люблинский райком КПСС, а оттуда уже позвонили нашему руководству и попросили разобраться. В райкоме, видно, тоже не возжаждали нашей крови. Скорее, сами потешались, читая смешные стишки и глядя на члена Политбюро ЦК КПСС Павлюченко, ответственного за противопожарную безопасность в комнате №19. Но отреагировать были обязаны.
Наши ОКБвские начальники, тоже реагировавшие по обязанности, были, однако же, борзее. Понятно, антисоветские проявления, имевшие место в руководимом ими коллективе, ставили под вопрос их собственную лояльность и бдительность, а заодно и возможность их личного участия в океанских рейсах. Поэтому нас следовало наказать по возможности строже, чтобы самим отмежеваться и обелиться.
Для начала нас стали таскать по одному на партбюро с целью выяснить – чья же конкретно преступная рука начертала злобный пасквиль на священном для всякого советского человека плакате? Нам говорили: ребята, не прикрывайте этого человека. Скажите, кто это сделал. Вы ж понимаете, что ничего страшного ему не будет, но так пострадают все. Зачем вам это надо?
К чести моих друзей могу сказать, что не прокололся никто. Даже те, кто не был посвящен в подготовку крамольных листков, не стали отмежевываться от товарищей. Все ушли в глухую несознанку, авторство преступного рисунка осталось тайной. Поэтому, по традиции, которой уже более четверти века, я и здесь не буду его раскрывать.
Тогда начальники поняли, что миндальничать с нами нечего, и стали раздавать «награды».
Первым делом влепили партийные выговоры Гале и Игорю, хорошо хоть – без занесения. Потом завернули все представления на очередные повышения зарплаты. Ну, и главное: на партийном бюро приняли решение считать в дальнейшем нецелесообразным рекомендовать сотрудников (следовал перечень) к участию в загранплаваниях.
Кто бы сомневался.
Мы, конечно, тоже не сидели сложа руки. Мы предприняли даже некоторые опережающие шаги. А именно – подготовили и провели под протокол собрание, на которое позвали Женю С.. Тщательно все продумав и расписав заранее вопросы, кто какой задаст, мы поставили перед этим мероприятием цель – в наибольшей степени показать, что деяние наше не несет никакой угрозы социалистическому строю, что мы, вообще-то, белые и пушистые, только пошутить любим.
Однако на столь тщательно спланированном собрании все сразу пошло совершенно неожиданным образом.
Копия протокола того собрания передо мной. В «шапке» написано, что «Коллектив профгруппы КО-1 собрался по поводу сообщения т. С. Евгения Юрьевича, что им написано в редакцию «Советская Россия» письмо, в котором пишет об имеющихся, на его взгляд, недостатках в коллективе, возглавляемом т. Павлюченко Е.Е.» (стилистика и орфография сохранены).
Ну, а дальше – в режиме «вопрос – ответ»:
– Женя, что побудило тебя написать письмо?
– Я работаю в ОКБ с 1980 года. Сначала все было хорошо, работа мне нравилась, но так было год, а с 9 февраля 1981 года начались преследования. Преследовали меня и на работе, и на улице. На работе вы (кивок в сторону собрания), а на улице разные незнакомые люди, вами подосланные, бывало, одни и те же.
– В чем выражалось преследование?
– Меня спрашивали: который час, как пройти на ту или иную улицу, как проехать, где такой-то дом и магазин. До 1980 года я много встречался с людьми. Работал и учился в институте. Много ездил транспортом в институт, домой, на работу и обратно, но столько вопросов мне не задавалось. Чтобы как-то успокоить свои нервы, я стал ходить пешком. Меня преследовали взрослые и дети. Детей подсылали взрослые. Я стал ненавидеть детей. Вы помните: был у нас с вами разговор, что я не хочу иметь детей, так вот поэтому. Я думал, что, если меня преследуют, будут преследовать и детей.
Преследуют меня цветами – красным и черным.
– Как это – цветами?
– Одеваются в красные и черные цвета. Проверяют меня различными тестами. Босак [фамилия конструктора, большого любителя животных и разговоров о них] меня травит животными. Все время рассказывает о собаках и кошках. Мне кажется, меня все время проверяют. Сомневаются в моей психике.

Полностью весь его бред, я думаю, приводить смысла нет. Мы слушали на протяжении часа с небольшим внимательно, не перебивая – и о его взаимоотношениях с окружающим миром, и о нашем участии в них. Когда после кто-то из нас показал протокол знакомому психиатру, тот сказал, что картина шизофрении прямо для учебника. А тогда, после собрания, мы быстренько отпечатали протокол и все его подписали. Жене поднесли бумагу на подпись с опаской: подпишет ли? Он внимательно прочитал, сказал: «Все верно», – и подписал.
Окрыленные, мы понесли бумагу начальнику ОКБ. Нам казалось, что это наша индульгенция: письмо в редакцию написал человек с явно больной психикой, так нужно ли придавать ему значение?
Прохоров пробежал протокол по диагонали и сказал:
– Да что вы мне суете? Он нормальный, вы сами психи. Можете писать здесь по его поводу что угодно, с фотографиями-то что делать?
А на вопрос, считает ли он всерьез сфотографированные картинки антисоветскими, начальник ОКБ со всей решительностью ответил: «Конечно нет!»
Ну, понятно, антисоветчины в подведомственном учреждении ему иметь никак не хотелось.
И когда в продолжение беседы Павлюченко спросил, как же он сам в таком случае квалифицирует инкриминируемое нам деяние, начальник, задумавшись на секунду, сформулировал:
– Это – ШУТКА, НЕДОСТОЙНАЯ СОРОКАЛЕТНИХ МУЖИКОВ.
Мы, обсудив это между собой хорошенько, решили, что с сего дня чеканная формула Прохорова должна занять достойное место в нашем лексиконе. Однако для краткости и благозвучия будем называть подобные явления «ШУНЕСОМ». Хорошее слово. Если разобраться, оно с успехом заменяло вошедшие спустя годы в нашу жизнь «перформанс», «хэппенинг» или «флэш-моб». До того, как мы обогатили свой словарный запас этими понятиями, всё, что они теперь обозначают, мы называли шунесомами, и отлично понимали друг друга.
Сама история на этом, собственно, кончается. Можно лишь дописать эпилог, который, как водится, расскажет, что было с героями в дальнейшем.
Женя С., и до того не особо вписанный в нашу компанию, после этого стал полным изгоем. К нему обращались только по работе, но он на большее и не претендовал. Через пару лет у него случилось очередное обострение, выразившееся в следующем акте борьбы за справедливость, но теперь уже ее острие оказалось направленным на начальника ОКБ Прохорова. Приказ об уничтожении устаревшей части книжного фонда нашей технической библиотеки Женя приравнял к средневековым актам сожжения книг и устроил демонстрацию: молча работал за своим кульманом, прикрепив булавками к ветровке рукописные плакаты на спине и груди. На плакатах было начертано: «Позор Прохорову В.И., уничтожающему ценную литературу».
Сейчас мало кто обратил бы на такое внимание, а тогда любая ДЕМОНСТРАЦИЯ уже являлась все той же антисоветчиной. Прохоров забегал, засуетился, влепил протестанту выговор за нарушение дисциплины. Женя один из плакатиков заменил на другой: «Долой производственный произвол Прохорова В.И.»
Мы злорадно потешались, считая случившееся законным воздаянием начальнику.
Все попытки как-то уволить Женю не получались. Правда, из нашей группы его перевели в другое конструкторское подразделение. В какой-то момент администрация все же решила, что надо с ним кончать. Был издан приказ о ликвидации подразделения, где он работал, а на следующий день – о создании нового подразделения, куда его не зачислили. Административные игры.
Однако Женя, даром что сумасшедший, законы знал. Он потребовал трудоустройства в той же организации. Ему ответили, что есть единственная вакансия – дворника.
Так Женя стал в ОКБ дворником. Много лет он сосредоточенно мел асфальт, пока кто-то не надоумил его оформить пенсию по инвалидности: деньги те же, но на работу ходить не надо. С тех пор его никто не видел.
Мы в ближайшие последовавшие за этим событием годы продолжали строительство «Осмотра», а потом проводили его морские испытания на Черном море. Они закончились в 1987, и до этого времени никто из нас об океанских рейсах не помышлял – не по причине нашего статуса невыездных, а из-за занятости другой работой. Когда же «Осмотр» сдали, уже наступил период перестройки и гласности, шестая статья Конституции еще не была отменена, но уже не являлась священной коровой, пародии на Ельцина и Горбачева можно было увидеть по телевизору. В 1988-м большая группа наших ребят участвовали в рейсе на «Келдыше», в 1990-м попал на него и я, а с 1993-го океанские вояжи сделались практически ежегодными. Анкеты и выездные комиссии ушли при этом в область преданий.

***Аппарат «Осмотр» на береговой телеге и его экипаж перед первым испытательным погружением***
Так что тяжесть сурового решения партбюро мы почти что и не испытали. А теперь уж, точно, без смеха не вспоминаем. И конечно, никто из нас ни тогда, ни позже не смотрел на себя, как на жертв коммунистического режима. Какие там жертвы, смех один.
Наши товарищи, получившие за шунесом выговор по партийной линии, в 91-м или около того гордо вышли из КПСС. Мы с Павлюченко, обсудив это дело, пришли к выводу, что партийные опять имеют некие привилегии: они могут, в отличие от нас, выразить свою гражданскую позицию. А нам выходить неоткуда, так что и гордиться нечем.
От всей группы по прежней тематике работает четыре человека, двое в ОКБ, двое в Институте океанологии. Однако дружба осталась, один или два раза в год мы собираемся вместе.
Поминаем тех, кто уже никогда не сядет с нами за стол.
А в основном – весело перебираем общие воспоминания. И тут уж никак не обходится без истории о шунесоме.

Когда после института я работал по распределению, был у меня непосредственный начальник, Борис Васильевич Селиванов. Мне он казался человеком весьма немолодым: лет пятидесяти или около того.
И вот, однажды, Борис Васильевич изрек мысль. Мы с ним шли в столовую обедать, поэтому вели вольную беседу. О чем шел разговор, естественно, не помню, но Селиванов вдруг сказал: - Старым начинаешь себя чувствовать тогда, когда любая женщина до двадцати пяти лет кажется очень привлекательной.
Сентенцию эту я тогда воспринял с иронией. Во-первых, мне еще не было двадцати пяти. Во-вторых, хотя я и услышал ее тогда впервые, однако сразу подумал, что мысль банальная. Пусть спутник мой и дошел до нее самостоятельно, не так уж она глубока и мудра.
Потом, конечно, я слышал ее неоднократно в самых разных вариантах. А когда средний возраст моих собеседников уверенно перевалил за тогдашний селивановский, произносить такое вслух стало даже неудобно, чего прописные истины повторять, и так ясно же.
Но вот на днях случился в метро со мной казус. Сидел, читал. Вошла молодая женщина, стала рядом. Я встал место уступить, а она – ни в какую. Не уговорил. Так и ехали рядом около пустого места.
Так что старость, друзья мои, это когда молодые женщины не могут заставить себя сесть, если вы пытаетесь уступить им место.
Тут – не соврешь. В разговоре ни одна ведь не скажет, что старый – да что вы, да какой же вы старик, то, се.
А сесть, когда дедушка встал, воспитание не позволяет.
Да…

УЛИЦА ж.
Пространство между двумя параллельными рядами домов в населенных пунктах
для прохода и проезда. // Два параллельных ряда домов с проходом, проездом
между ними.
ПЕРЕУЛОК м.
Небольшая улица, являющаяся обычно поперечным соединением двух других
улиц.
ПРОЕЗД м.
Место, где можно проехать.
Переулок.
Толковый словарь под редакцией Ефремовой

В 1977-м году наша семья поселилась в Новых Черемушках на Севастопольском проспекте. Однако наш почтовый адрес выглядел довольно экзотически: Новые Черемушки, квартал 32А корпус 8. На протяжении ряда лет я периодически испытывал трудности при заполнении анкет или при оформлении доставки чего-либо.
Если анкета была не строгой, и адрес нужно было просто вписать от руки, то ладно. Но в ряде особо важных анкет на бланке все предусмотрено: есть графы с соответствующими подписями – улица, дом, корпус (строение), квартира. В такие мой не лез никоим образом – улицы Новые Черемушки квартал 32А в Москве не существует, номеру корпуса не предшествует номер дома. Однажды какая-то ответственная девушка даже сказала мне строго, что такого адреса не может быть. Я предъявил паспорт с пропиской, она его долго придирчиво изучала, после чего осуждающе изрекла: Ну, я не знаю…
А при оформлении доставки приходилось диктовать адрес, а потом объяснять, что улица, на которую надлежит привезти товар, называется Севастопольский проспект, а адрес вот такой. Уж извините, не сами выдумали.
Наш дом, действительно, выходит непосредственно на Севастопольский, на его четную сторону. Номера домов здесь идут так: 26, потом много-много корпусов дома №28, потом наш, потом – квартал 32А, корпус 9, а потом – № 28 просто (без корпуса) опять по Севастопольскому.
Кварталов 32, 32Б или каких-либо других в Новых Черемушках нет. Одно время напротив нас, через овраг, располагался квартал 23А, но его вскоре перенумеровали по Зюзинской улице.
Два года назад наш адрес изменили, мы, наконец, обрели улицу – Перекопскую. То есть она здесь находилась спокон веку, задолго до нашего появления в Черемушках, но мы к ней не имели отношения. Теперь наш адрес – по Перекопской. Это уже легче (в плане анкет), а при доставке приходится по-старому объяснять: живем мы на Севастопольском проспекте, а адрес наш – по Перекопской.
Я при этом всегда вспоминаю анекдот про учителя русского языка в грузинской школе, который объясняет на уроке: Дэти, запомните: русские слова СОЛ, ФАСОЛ и МОЗОЛ пишутся с мягким знаком, а слова ВИЛЬКА, ТАРЕЛЬКА, БУТЫЛЬКА пишутся БЭЗ него. Дэти! Понять это нэвозможно, это нужно запомнить!
Но в нумерации домов по Севастопольскому и Перекопской тот учитель вряд ли принимал участие, обошлись своими специалистами, местными. И все же – понять это НЭВОЗМОЖНО!
Однако Севастопольский с Перекопской – это семечки. В конце концов, в поисках нужного дома квартал проезжается или проходится насквозь по множеству дорог и дорожек. Не попадешь сразу куда надо – спроси и через минуту проедешь.
А вот сегодня судьба второй раз забросила меня искать на машине дом, находящийся по адресу 5-й Донской проезд, дом 21, корпус 11, причем так сложилось, что воспользоваться помощью электроники я не мог ни предварительно, ни в процессе.
На карте (которая у меня была) все предельно ясно, обозначена улица с названием 5-й Донской проезд. Я туда и приехал. Однако найти нужный дом с ходу не удалось, а при «опросе населения» мы быстро выяснили, что здесь, где 5-й Донской располагается в соответствии с планом, находятся многочисленные корпуса домов до 17-го включительно, а начиная с 19-го они стоят по другую сторону аж 3-го транспортного кольца. На карте там, действительно, находились дома 19, 21 и далее, со своими нескончаемыми корпусами (у №21 их не меньше 14), однако, как водится, номера домов на карте не привязаны к улице, иди догадайся, к какой из близлежащих относится это мелкое «21к11»? А чтобы туда попасть, нужно вернуться на Вавилова, пересечь 3-е транспортное, свернуть на Канатчиковский проезд и почему-то попасть в квартал домов по 5-му Донскому. На преодоление этого куска земной поверхности в рабочее время (даже не в пик) требуется никак не меньше 40 минут.


5-й Донской хорошо видно, а дом, который я искал, обозначен загогулиной

Если вы думаете, что логика нумерации нарушилась после строительства трассы третьего транспортного кольца, то глубоко ошибаетесь, хотя в ваших рассуждениях логика как раз есть. Плутая и тыркаясь в машине с открытым окошком я, конечно, вспомнил, как проделывал то же самое в поисках какого-то другого дома в этом районе лет –дцать назад, когда никакого третьего кольца еще не было, а дома лежали по разные стороны кольцевой железной дороги. Наивный! Я полагал, что слово «проезд» обозначает что-то, по чему можно проехать из конца в конец, как это и следует, вообще-то, из словарного определения.
Фиг-то!
Для того, чтобы пройти или проехать, скажем, из дома 17 в дом 19 по 5-му Донскому, нужно делать крюк в добрые полтора километра по как минимум двум другим улицам с множеством перекрестков, светофоров и вечной пробкой. Почему дома большого квартала с населением, тянущим на маленький город, с больницей, магазинами и всем прочим, расположенные вдоль Канатчиковского проезда, должны нумероваться по улице, лежащей за тридевять земель, понять НЭВОЗМОЖНО. Это можно только запомнить.
А я забыл.
Нужно навигатор покупать.

Товарищи классики!
Бросьте чудить!
Что это вы, в самом деле,
Героев своих
Порешили убить
На рельсах,
В петле,
На дуэли?..
(М.Светлов)

Над вымыслом слезами обольюсь
(А.Пушкин)

Книга Екклесиаста – моя едва ли не самая любимая поэма. Почему-то многие считают ее пессимистичной. Я так не нахожу.
Вообще, после прочтения (если оно все-таки состоялось), или без него у подавляющего большинства людей остается в памяти три, как сказали бы, наверно, школьники, «главных мысли» этого произведения:

Что все – суета сует (кто более подкован, вспомнит еще, что все – суета и томление духа).
Что есть время разбрасывать камни, и время собирать камни.
И что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Обычно считают, что из последнего утверждения следует логический вывод: меньше знаешь – лучше живешь. Во всяком случае, веселее. Печаль – негативна, позитив – полезнее для здоровья.
Особенно в нынешний век торжества идеологии (нет, жизненной философии) гламура, многие живут в святом убеждении, что позитив полезнее негатива. Что себя и, уж как минимум, детей нужно всячески оберегать от страшных и грустных книжек, особенно – с трагическим концом.
И многие с истинным недоумением допытываются: зачем все-таки Герасим утопил Муму, зачем утопилась Катерина и бросилась под поезд Анна Каренина? Разве нельзя было как-нибудь по-другому? А главное – зачем читать всю эту трагическую муть? Давайте лучше почитаем продолжение «Унесенных ветром», где не про загубленную жизнь, а про красивую любовь.
Жизнь и так трудна, еще и книгами душу царапать? И – на «Ответы.mail.ru», к людям знающим: «Что посоветуете почитать позитивное в интернете?» Замечательный вариант: «Посоветуйте, что почитать, позитивное, но не глупое». На днях наткнулся на вовсе чудесный вопрос: «Написал ли кто-нибудь продолжение к "Преступление и наказание" Достоевского - ведь можно неплохо описать жизнь Софьи и Раскольникова и Дуни и Разумихина?»
То есть, чтобы все хорошо кончилось. Жили счастливо и умерли в один день. Все четверо.
Но хорошие книги редко имеют счастливый конец. Потому что счастливый конец создает иллюзию благополучия. Он не тормошит, не теребит, не царапает. Искусство же призвано не утешать, но будоражить. Терзать душу.

………………………………………………..
Да еще ведь надо в душу к нам проникнуть и зажечь...
А чего с ней церемониться? Чего ее беречь?
Счастлив дом, где звуки скрипки наставляют нас на путь
и вселяют в нас надежды... Остальное как-нибудь.
Счастлив инструмент, прижатый к угловатому плечу,
по чьему благословенью я по небу лечу.
Счастлив он, чей путь недолог, пальцы злы, смычок остер,
музыкант, соорудивший из души моей костер.
А душа, уж это точно, ежели обожжена,
справедливей, милосерднее и праведней она.

Это об искусстве.
Но ведь что интересно – и Соломон Мудрый о том же:

Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше.
Сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме веселья.
Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира; ибо таков конец всякого человека, и живой приложит это к своему сердцу.

И в свете этих слов совершенно по-другому понимаются ставшие расхожими слова о том, что в многой мудрости много печали.
Печаль – позитивна. Печаль – продуктивна. Печаль заставляет думать. Переживать.
Страдать.
В многой мудрости много печали, но мудрый ее и ищет – печаль.
Да здравствует минор!
У лучших книг – грустный конец. За то я их и люблю.

Первый лебеденок вылупился 17-го июня. Мы уже начали волноваться: когда наша лебедка села на яйца, никто точно не заметил, но уже вон сколько времени прошло, а она все сидит и сидит. А в Монтрё возле причала плавают большущие «гадкие утята» серого цвета, явно недавно родившиеся, но уже в две трети взрослого лебедя. Вдруг у нашей ничего так и не выведется из-за нервного стресса, вызванного беспокойным соседством?
Когда первая группа «мирян» приехала сюда, в Швейцарию, на Женевское озеро, у причала фирмы Sagrave, где нам предстояло базироваться первое время, стояли только три модульных домика. Сами баржи с буксиром «Jolimont» были пришвартованы метрах в двухстах у другого причала. Работа, которая должна была на них кипеть, не кипела по простой причине: и сами аппараты, и три контейнера экспедиционного груза застряли в Калининграде из-за сложностей таможенного оформления («кто с таможней встречался, тот ГАИ любит» – народная мудрость). Ребята приехали 23-го мая, прибытие груза планировалось на 25-е, а он только в ночь с 25-го на 26-е пересек российско-польскую границу, чтобы пройдя полторы тысячи километров по дорогам Европы, достичь берега Лемана.
Так вот, домики для нас поставили на самом берегу, метрах в 30 от места, где в озеро мутным бежевым потоком впадает Рона. У соседнего причала текла обычная работа Sagrave: приемка и сортировка гравия. Груженые баржи подходили с интервалом минут в двадцать, высыпали гравий прямо в воду, а стоящий на краю причала экскаватор с громким плюханием черпал его ковшом уже со дна. Дальше гравий сортировали по размеру. Первое, что удивило нас в этом процессе, так это полное отсутствие пыли: мы привыкли к тому, что гравийное производство заволакивает серым облаком окружающий воздух и покрывает толстым налетом все поверхности вокруг. Здесь же операции производятся с мокрым гравием, поэтому, наверно, и пыли нет.
Но грохот есть, не так, чтобы очень, однако назвать место тихим никак нельзя. И вот, посреди всего этого шума, между приходивших и уходивших барж плавали два лебедя. Красноносые, шипуны, самец и самка, это мы по клювам поняли.

Утки, чомги и лысухи тоже плавали, но к лебедям у людей всегда отношение особое. Так что те вроде бы и не в счет, а лебеди – да, их сразу заметили и предложили хлеб, который они с готовностью приняли. Чем их так привлекало это шумное место, непонятно. Я бы, например, ни за что не поселился здесь, когда вокруг полно места, где тихо и уютно, но у птиц логика своя.
Когда с опозданием в 5 дней аппараты и контейнеры все же прибыли, мы развили бурную деятельность. Предстояло оборудовать на баржах и в береговых домиках полноценную инфраструктуру по обслуживанию «Миров»: установить и подключить зарядные шкафы, компрессоры, развернуть и обустроить рабочие места для гидравликов, механиков, связистов и навигаторов, электриков и электронщиков, пост системы жизнеобеспечения, склад, места для еды и так далее, и так далее. 9-го июня ожидался приезд Германского Ллойда для ежегодного освидетельствования аппаратов, стало быть, еще до их прибытия нужно было все наладить и провести первое пробное погружение. И вот, в очередной раз придя на берег, мы обнаружили в десяти метрах от домиков покачивающееся на воде гнездо из веток, а в нем – лебедку, сидящую на яйцах. Желтоватые, их было пять штук.

Маэстро (наши прозвали его Федей), появлялся реже. Он быстро понял, что ходящие по берегу люди являются источником хлеба, и начал в категорической форме требовать причитающееся: шипел, а на сходне, где дотягивался, мог и за штаны схватить. С мадам не делился, мы кормили ее отдельно.
Дикие лебеди, сидящие на гнезде посередине гравийного завода и не обращавшие никакого внимания на нашу бурную деятельность, добавляли некую толику нереальности к общему впечатлению от страны Швейцарии. А такое впечатление было.

Ближайшее соседство дикой горной природы и ухоженных прекрасно возделанных полей и участков, аккуратные домики, усевшиеся в одиночестве где-нибудь высоко на горе, но со всеми необходимыми коммуникациями – от асфальтовой дороги и канализации до интернета, здесь выглядели совершенно органично. И лебеди это поняли – жили в самой гуще человеческой цивилизации, никого не боялись (ибо бояться здесь им некого), брали с нас свой налог и вот – построили гнездо и собрались обзаводиться потомством.

Теперь каждый день начинался с проверки гнезда и кормления птиц. И все же столь близкое соседство вызывало у нас беспокойство: ну ладно, пока мы пришвартованы, все хорошо. Но как поведет себя гнездо, когда мы станем каждый день отходить и подходить к причалу? Не рассыплется ли оно от волны, неизбежно возникающей при маневрах? У многих эти вопросы вызывали не меньшее беспокойство, чем у других проблемы технической подготовки аппаратов к предстоящему сезону.
Первое погружение прошло нервно, но благополучно, хотя с погодой не повезло – были и дождь, и волна, и шквалистый ветер. Швейцарцы, члены команды буксира и барж, внимательно следили за нашими действиями, понимали все нюансы с лету. И вот мы, отпогружавшись, возвращаемся к причалу. Баржа выполняет сложные маневры в узком затоне. На носу собралась группа – специально чтобы посмотреть, как там будет с гнездом?
Его сильно качает, лебедка вытягивает шею, обеспокоенно смотрит по сторонам. Ветки удерживаются друг за друга едва ли не последними миллиметрами, постройка проседает, но не рассыпается.
Когда волны улеглись, к гнезду подплыл Федя и стал что-то деловито подправлять. Мадам приняла спокойную позу и продолжала высиживать потомство.
Все занялись обычной послепогружной суетой, дел много, не до лебедей. Но Володя Малахов и Петя Перепелюк, сделав самые первоочередные дела, куда-то направились деловитым шагом, прихватив с собой рюкзак. Через некоторое время они вернулись со стороны Роны, подошли к гнезду и высыпали на землю кучу сухих веток. Лебеди посмотрели, посоображали и стали пристраивать принесенный людьми материал, усиливая конструкцию.
Поняли друг друга.
Ну, потом за два дня появились три серых пуховых комочка. Сначала они сидели под мамкой, периодически выглядывая на белый свет, а маэстро плавал рядом или ходил по бережку и охранял семейство: если кто-то приближался, растопыривал крылья, вытягивал шею и угрожающе шипел.

А потом птенцы освоились на этом свете и полезли в воду. Лебедка слезла с гнезда, два яйца так и остались там лежать. Лебедята уже на следующий день бойко плавали по затону или смешно ковыляли по бережку.

Они здорово отставали в размерах от родившихся раньше сородичей, и мы усиленно подкармливали их хлебом. Но занятнее всего, конечно было, когда они путешествовали на спине кого-нибудь из взрослых, высовывая голову из родительских перьев.

Ну а потом баржу надолго перевели в Лозанну, к причалу Ушѝ. В Бувре мы теперь бывали редко, не чаще раза в неделю – чтобы зарядить кислородные баллоны и кассеты с поглотителем углекислого газа, взять что-то необходимое со склада, и обязательно проверяли наших лебедей. Недели через две лебедят осталось только двое, но эти появлялись регулярно до конца нашего пребывания в Швейцарии. А гнездо развалилось и расплылось по веточкам где-то через неделю.
В большом затоне в Уши кроме нас стояло еще несколько судов, а лебедей было много. Как-то я насчитал 36 штук, но не уверен, что это были все.

Конечно, и прочие водоплавающие шныряли здесь во множестве. Мы их, разумеется, кормили и фотографировали. Но эти были общие, не наши.
И еще здесь жила цапля.

Обычно она встречала нас утром, стоя на бетонной свае метрах в пятнадцати от баржи, и через некоторое время улетала, вальяжно махая крыльями.

На работу ездили от гостиницы до причала на трех микроавтобусах – километров около пяти. Я же предпочитал преодолевать этот путь на велосипеде по тенистой аллее вдоль берега озера, заросшей огромными – в три обхвата – деревьями, кроны которых смыкались высоко-высоко над головой. Где-то на середине пути там была еще одна бухта с лебедями – видимо-невидимо.
Каждый рабочий день начинался с кормления пернатых. И было в этом что-то радостное и светлое. А я еще думал о ветках, принесенных Петей и Володей, и вспоминал о других встречах с птицами.
В океане, когда до ближайшего берега очень и очень далеко, главные соседи – чайки и морские ласточки. Чайки обычно летают вокруг судна кругами. При этом они используют теплый воздух, поднимающийся от нагретых палуб, чтобы долго парить без единого взмаха крыльев. Когда судно на ходу, можно, поднявшись куда-нибудь повыше, долго стоять, наблюдая за чайкой, парящей почти без движения в каких-нибудь полутора – двух метрах наравне с тобой. Удается рассмотреть ее во всех подробностях – и мягкие перышки на брюшке, чуть шевелящиеся на ветру, и аккуратно прижатые сложенные щепоткой лапки, клюв и черные бусинки глаз.

Расправленные крылья делают чуть заметные движения, чтобы устойчиво держаться в восходящих потоках воздуха. Обычно чайка тоже удостаивает вас своим вниманием: поворачивает голову, смотрит, моргает, на мгновение задергивая глазки желтыми веками, иногда выкрикивает что-то, а потом уходит на крутой вираж в сторону от судна, так и не сделав ни одного взмаха крыльями.
С морскими ласточками сложнее. Днем они снуют вокруг, садятся на воду, ловят рыбу, в общем – живут своей птичьей жизнью. А с наступлением темноты – беда. Птички летят на свет, с размаху стукаются о белые надстройки «Келдыша» и падают на палубы. Взлететь с твердой поверхности самостоятельно они, подобно сухопутным стрижам, не могут, поэтому пытаются забиться куда-нибудь под лебедку или какой-либо палубный механизм. Но там обычно всегда скапливается вода, хорошо еще, если чистая, а то с маслом. На качке эта вода гуляет туда-сюда, ласточки промокают в ней всеми перьями, и лететь после этого уже никуда не могут. Так что бригады добровольцев каждый вечер совершают обходы палуб, вытаскивая из укромных уголков промокших и бьющихся птиц, складывают в картонные коробки и относят в тепло до утра. Выпускать их на волю ночью бессмысленно: сделав круг – другой в темноте, птица опять вернется на свет, снова грохнется о белую надстройку и упадет на палубу.
Так и собираем их ежедневно. А потом по утрам происходит обряд выпускания ласточек.

Обычно за вечер их набирается до полутора десятков в двух – трех коробках. Обсохшие и отогревшиеся, они начинают яростно, но не больно щипать за руки, когда мы вынимаем их по одной из коробки и подбрасываем вверх и в сторону от борта. Ну а уж там, в воздухе, между небом и водой, быстро осваиваются и улетают по своим делам.

Совсем другое дело – бакланы. С этими мы столкнулись во время долгой работы в Калифорнийском заливе. Крупные и наглые, они облюбовали носовую часть «Келдыша» и обсели там все удобные для этого части – краны, антенны, леера, в общем, все, на чем можно разместиться. Так и торчали целыми днями, громко гомоня, и, что самое неприятное, регулярно пуская на палубу длинные смачные струи белого помета. Ходить по носовым палубам стало небезопасно, многие получили по могучей вонючей плюхе на одежду или на голову. Но ведь ходить-то надо, работа же. Сильнее всех ненавидели этих птиц палубная команда во главе с боцманом, именно в их обязанности входит содержать палубы в чистоте, а какая уж там чистота! Через неделю на носу все – и палуба, и надстройка, кабестаны и лебедки – стало белым от толстого слоя бакланьих какашек. Матросы скребли, чистили и смывали, но бакланы работали производительнее. Периодически боцман в отчаянии звонил на мостик и кричал вахтенному: «Володя, шумни им ради Бога, сил никаких нет!». Володя давал хриплый гудок. Ревун, расположенный на носу, в самой гуще птиц, пугал их, они с громким ором поднимались в воздух, но ненадолго. А целый день ведь не будешь дудеть.
И еще я вспомнил, как в одном из рейсов на следующий день по выходу из далекого порта тоже на носу, у самой переборки надстройки, утром обнаружили маленькую птаху, явно сухопутную. Крохотная, серая, с воробья, с оранжевым пятнышком на грудке, она прыгала по деревянному настилу палубы, изредка взлетала, делала кружок над судном и возвращалась обратно. Видно, села ночью, мы ушли затемно, а когда рассвело, ей было уже не под силу долететь до берега. Новость быстро обошла судно и сделалась темой всеобщего обсуждения: посреди океана новостей мало, и каждая – повод для разговоров.
Все по очереди потянулись на полубак, глядеть на птичку. Принесенный хлеб она клевать отказалась, воду из блюдечка пила или нет, непонятно. Во всяком случае, при людях стеснялась. Призванные на совет биологи помочь ничем не смогли, сославшись на свою морскую специализацию, мол, по птичкам не спецы. Все потащили, кто что смог придумать: крупу, семечки, фрукты, кашу в плошке. Кто-то умудрился раздобыть некоторое количество такого дефицитного в океане продукта, как мухи, но, судя по всему, без толку: вся принесенная снедь лежала нетронутой, птичка день ото дня грустнела. Сидела себе на палубе и все чаще надолго закрывала глаза розовой пленкой век.
Больше всех всполошился пожилой механик Алексей Максимович Фиронов. Он чаще других подолгу просиживал на корточках на носовой палубе, но не возле птахи, а в некотором отдалении, и отгонял многочисленных доброхотов, просил, чтобы не беспокоили. О чем бы с ним ни заговаривали, Максимыч переводил разговор на птичку. Он всерьез беспокоился за ее судьбу и с подлинной тоской в глазах спрашивал, сколько может прожить без еды такая кроха. В очередной раз выйдя на нос, мы обнаружили там нашего старика, который ходил по палубе кругами, согнувшись в пояснице и заложив руки за спину, высоко задирая ноги. Потом останавливался, махал руками и пускался бежать. Выглядело это все чрезвычайно комично. На вопрос: «Максимыч, ты что делаешь?», – он очень серьезно ответил, что показывает птичке, мол, нужно летать, нельзя все время сидеть, крылья атрофируются.
Вместе с нами работали американцы на небольшом судне «Eas». Через несколько дней птичка с нашей палубы пропала. Максимыч очень волновался и спрашивал, не могла ли она улететь к соседям. Когда вскоре к американцам отправился по какому-то делу наш «Зодиак», Фиронов очень просил посмотреть, не там ли птичка, и по возможности отогнать ее обратно на «Келдыш». В ответ народ радостным хором отвечал, мол, откуда ты знаешь, что ей там не лучше, может, она от тебя улетела, надоел ты ей со своей заботой. Может, политического убежища попросила.
Так ли, эдак ли, но больше мы ее не видели. Максимыч потосковал и смирился. Может, и правда на «Eas» улетела, может, на нем до суши добралась. Во всяком случае, мертвой ее никто не находил.
Я всегда в подобных случаях думаю: вот, фантасты выдумывают байки о контактах с внеземным разумом. Люди с интересом читают эти выдумки.
По мне – интерес к этим историям происходит исключительно от недостатка фантазии. От неумения увидеть, что чудо самого настоящего, невыдуманного контакта – вот оно. И разум самый что ни на есть подлинный, другой, не наш, но вполне земной. Ведь это так здорово – по-настоящему понять ИНОГО. Разве не чудо – играть с собакой и видеть, что мы оба четко знаем правила, по которым идет игра. А уж какие диалоги возникают между нами, когда Янка считает, что уже пора гулять, а я – что еще рано! Собака объясняет все очень убедительно, подпрыгивает, кладет голову мне на колени и заглядывает в глаза. Когда я говорю: «Яна, еще рано, подожди», она вздыхает и применяет запрещенный прием: идет в другую комнату жаловаться Тане.
Или когда едешь верхом и вдруг осознаешь, что прекрасно понимаешь лошадь, а она – тебя. И слушается она тебя не по принуждению, а просто вам вместе доставляет удовольствие делать общее дело.
Когда люди приносят ветки, а лебеди чинят ими гнездо. Или когда к нашему приезду на баржу вокруг собираются птицы и начинают тянуть шеи, ожидая хлеба, а мы кормим их и испытываем от этого самую неподдельную радость.

***

19-го августа мы сделали последнее погружение на Женевском озере, «Jolimont» дал радостный длинный гудок, когда второй аппарат встал на палубу. Вечером состоялась теплая совместная вечеринка со швейцарцами, а на следующий день, в субботу устроили выходной, всего восьмой за три с половиной месяца нашей работы здесь. 21-го, в воскресенье мы приехали на баржу, чтобы начать сборы в обратную дорогу: машины заказаны на 25-е, времени не много.
У причала в Уши лебедей не было. Не было их и в бухте рядом с аллеей. Их почти не осталось на озере, только кое-где редкие одиночки, задержавшиеся по каким-то своим неведомым причинам.
Они улетели зимовать всего на несколько дней раньше нас.

Ну вот, осень, Дунино. По всему выходило так, что отпуск удастся отсидеть там целиком, особо дергать не станут. Но, конечно, быть на связи, если что.
Связь в Дунино – понятие относительное. Интернета нет, мобильная ловит, но почти сразу срывается. Поэтому, услышав мелодию вызова, нужно быстро хватать трубку и бежать на дорогу, к определенному столбу. Там есть зона радиусом метра три, где прием более или менее устойчивый, три – четыре кирпичика. Только разговаривая нужно стоять смирно, не расхаживать, а то мигом все прервется. Ну, а для длинных разговоров – деловых или задушевных, лучше дойти до моста через Пру, там вообще почти что двадцать первый век. Если, конечно, не считать состояния самого моста: он в очередной раз признан аварийным, о чем повествуют прибитые на обоих въездах солидно исполненные объявления с грамматическими ошибками. Перекрыли мост в этом году в одночасье, никого не предупредив. Просто приехали грузовик с подъемным краном, положили поперек въездов тяжелые бетонные блоки, приколотили объявления и уехали, мигом взяв в заложники всех многочисленных автомобилистов в Белякове, Колосове и Горках: этот мост – единственный, позволяющий попасть машинам туда, на остров.
За полторы последующие недели к ремонту все еще не приступили. Да так, на вид, и непонятно, чего ради его перекрыли: и опоры, и покрытие (мост целиком деревянный) выглядят вполне исправными, последний раз его капитально ремонтировали года три назад. Я подозреваю, что причина срочного ремонта вовсе не в состоянии «объекта», просто местным мостостроителям нужно освоить выделенные средства.
Ясное дело, жизнь берет свое. «Дороги – это артерии нации», – провозглашал незабвенный Гримсдейл в любимой английской кинокомедии пятидесятых годов «Мистер Питкин в тылу врага». Он тоже пытался перекрыть их для ремонта под этим красивым предлогом, причем во время войны. Жизнеспособность нации всегда и везде оказывается сильнее, уже на второй день блоки сообщенными усилиями сдвинули в сторону, машины ездят через мост, как ездили, не обращая внимания на висящие «кирпичи» и грозные предупреждения. А мы с Таней ходим через него за грибами.
Собственно, грибы можно собирать и до моста, в саженом сосняке по нашу сторону реки. Эти полкилометра от асфальта до моста грунтовка представляет собой трехмерную синусоиду, петляющую по горизонтали и вертикали между глубокими лужами, езда возможна исключительно на первой передаче. Когда мы обосновались здесь, сосенки посадили совсем недавно, нашим детям они едва доставали до пояса. Но уже тогда в них легко можно было набрать полные ведра грибов, так и не дойдя до настоящего леса. Теперь, спустя тридцать лет, получилась вполне взрослая тенистая сосновая роща с вкраплениями осин и берез. Из-за близости дороги и жилья она ужасно загажена, бутылки, банки, пакеты и прочий мусор в изобилии валяются на каждом шагу, поэтому чаще мы ходим в лес подальше. Но по дороге обычно все-таки заглядываем «в сосенки».
В этом году мне не предстояли никакие срочные ремонты большого объема, так текучка. Обкосить участок (сложная, правда, задача в сентябре, когда трава вымахала едва не в рост и уже частично высохла, а частично полегла), оборудовать водосток на задней стороне дома, слегка подтянуть провисшие ворота. Да еще я собирался вычистить кустарник, агрессивно наступающий на дальний конец участка из примыкающего с той стороны леса. Осинки, рябинки, черемуха, крушина и калина по большей части не толще пальца, но кое-где уже сантиметров в пять толщиной, за несколько лет заполнили там все пространство между большими деревьями плотным частоколом, так что не продраться.
«— Есть такое твердое правило, — сказал мне Маленький принц. — Встал поутру, умылся, привел себя в порядок — и сразу же приведи в порядок свою планету. Непременно надо каждый день выпалывать баобабы, как только их уже можно отличить от розовых кустов: молодые ростки у них почти одинаковые. Это очень скучная работа, но совсем не трудная…
Иная работа может и подождать немного, вреда не будет. Но если дашь волю баобабам, беды не миновать. Я знал одну планету, на ней жил лентяй. Он не выполол вовремя три кустика…»
Памятуя это мудрое правило, я и занимался приведением в порядок своей планеты, вовсе не находя эту работу скучной. Хотя розовых кустов у нас нет, но зато живут выкопанные около Байкала пять кедров, они прижились, но растут очень медленно. А еще Таня посадила привезенный Пашей из Рима каштан, он тоже дал побег и вот уже пятый год чувствует себя неплохо. Ну и прочее, конечно – смородина, яблоньки, дикий виноград, жимолость, жасмин и мало ли что еще. Если не защитить от осин, те в несколько лет все заполонят, хоть и не баобабы. Оставлял только клены и калину – пусть растут. Их немного, и они очень хороши осенью.
Кстати, рубить кусты оказалось намного удобнее не топором, а мачете, купленном когда-то в хозяйственной лавке на окраине Понте дель Гадо, на Азорах. Взял больше для экзотики, а вот, пригодился. Правда, теперь и на наших рынках они не редкость, видал несколько раз. Глобализация, однако.
Так вот, все эти дела оставляли достаточно времени, чтобы ходить по грибы. Мы и ходили.
Блуждание по осеннему лесу в поисках грибов располагает к философствованию, и я который раз предавался размышлениям над тем значением, которое занимает в нашей культуре это занятие, практически не встречающееся у других народов. Вопрос о наличии грибов с острым любопытством и горящими глазами обязательно зададут каждому, кто побывал осенью за городом, он все еще волнует наших соотечественников куда больше курса валют или прочих, ставших в последние годы жизненно важными проблем. В ответ вам обычно либо с грустной озабоченностью сообщат, что год не удался, «только немножко маслят было, а потом как отрезало», либо со скромной гордостью назовут количество белых (обязательно белых, остальные считать не принято), приносимых из леса ежедневно.
Собирание грибов иногда называют «третьей охотой», но от первых двух ее отличает очень многое. Во-первых, она – самая безобидная. Может быть, когда-нибудь и грибы причислят к живым существам, которые грешно лишать жизни, но я до этого точно не доживу. Еще она – самая демократичная, ибо не требует практически никакого специального снаряжения, вполне достаточно пришедшего на смену лукошку пластикового ведерка, но на худой конец сойдет и пакет. Кроме того, добыча грибов совершенно не провоцирует участников на выпивку, чего не сказать о российских охоте или рыбалке – тут вам и целая череда анекдотов, и серия фильмов Рогожкина. И, наконец, этой страсти в России в равной степени подвержены как женщины, так и мужчины, причем, не сказать, чтобы какой-нибудь из половин человечества можно было бы однозначно отдать первенство. В нашей семье, например, во всем, что касается грибов, лидирует всегда безоговорочно Таня.
За многие лета, проведенные ею в Дунине (я-то в эти месяцы обычно в экспедициях), она выучила окрестные леса как собственную квартиру. Мало того, что ей «в личико» знакомы там все дорожки, так еще она отлично помнит, где какие грибы растут. Думаю, здесь не только практика, еще и способности требуются. Кроме того, здесь сказывается наша разница в первой грибной практике, полученной в детстве. Таню в начале жизни на лето отправляли к бабушке в деревню, где грибы тогда собирали не для забавы, они составляли серьезную часть деревенского рациона, да и водились в изобилии.
Я же в нежном возрасте жил летом на даче, тоже с бабушкой, но – городской. Грибы в нашей загородной жизни были игрой, развлечением, да и плотность дачников в недалекой от Москвы Ашукинской не давала возможности по-настоящему ощутить процесс. Мы собирали все подряд, включая сыроежки. Не брали только вовсе червивые, а если немножко, то вымачивали некоторое время в тазу с подсоленной водой, считалось, что этого достаточно, дальше гриб сделался пригодным к съедению.
Ничего подобного жена не позволяет. Во-первых, мы берем только благородные грибы, во-вторых, при наличии малейшей червоточинки Татьяна бракует их безжалостно. Ну и наполняется ее ведерко значительно быстрее, а потом мы меняемся, и она добирает мое доверху. Кроме того, определяет Таня все грибы безошибочно, я так не умею.
В сентябре – октябре, когда выпадает мне (если выпадает) грибной сезон, лес по большей части влажный и сумрачный, но время от времени все-таки выглядывает солнце. Глаза шарят понизу, в траве, палой листве, лежащей толстым упругим слоем старой хвое или в густом мшанике всех оттенков зеленого. Во множестве торчат огромные нахальные мухоморы – зеленые, серые, желтые, оранжевые и, конечно, классические красные, с крапинками и без, будто только с картинок Сутеева. Все время вспоминается стишок, который учили в школе, классе в первом, наверно:
Пучеглазый мухомор
Боком сел на косогор
больше ничего не сохранилось в памяти. Когда читали его в классе, кто-то из девочек спрашивает учительницу: «Зоя Ивановна, а что такое – пучеглазый?», - и Зоя Ивановна, подумав секунду, отвечает: «Вот, Ягодин у нас пучеглазый». Колька Ягодин, нелепый весь, от толстого носа до подушечек лягушачьих, расширяющихся на концах растопыренных пальцев, предмет постоянных всеобщих насмешек, краснеет и опускает голову к парте, а все смеются. Умная женщина была Зоя Ивановна, ничего не скажешь.

Так вот и перескакиваешь мыслями с одного на другое. А ведерко постепенно наполняется – больше всё маслята, они растут семейками, нашел один, так рядом сразу еще и еще сидят. Только уж больно много среди них червивых. На вид – свежий, крепенький, а ножка на срезе вся в желтых дырочках. Я- то взял бы, но Таня все равно потом выбросит. Жалко. Не берем.
Еще мы собираем подберезовики, польские белые, редкие здесь подосиновики, и, конечно, белые – обычно крупные, увесистые, с толстыми плотными ножками. А чернушки – специально, на несколько банок для Паши, он к ним неравнодушен.
Потом, дома, наступает следующий акт, растягивающийся часто до поздней ночи. Если грибов уж очень много, я подключаюсь в помощь, и мы их чистим, параллельно сортируя. Дело это обстоятельное и неспешное. Некоторые говорят, что собирать грибы любят, а чистить – нет. Я не испытываю неприязни к этому занятию, для меня чистка – неотъемлемая часть грибного действа. Дальше, конечно, исключительно Танино соло: варка, пропаривание, пастеризация, маринование, сушка и прочее. Мое дело – кастрюли переставлять.

А потом мы закрываем сезон. Грибы, закатанные в банки и упакованные в картонные коробки, едут в Москву (бывает, что урожай не удается вывезти за один заход). И дальше – весь год, едим, закусываем, угощаем, делимся. И каждый раз все – даримые, угощаемые, и мы сами, грибам радуемся. Потому что грибы на столе всегда воспринимаются несколько по-особому. Я не знаю почему, но это так.
Прежде всего, конечно, они в нашей кухне – отзвук того, старого, досоветского, известного по книгам Гиляровского, Дорошевича, Чехова или Молоховец. Того, где «балычок с Дона, янтаристый… С Кучугура. Так степным ветерком и пахнет… белорыбка с огурчиком, манность небесная, а не белорыбка, икорка белужья парная… паюсная ачуевская — калачики чуевские, тестовская селянка, — с осетриной, со стерлядкой… живенькая, как золото желтая, нагулянная стерлядка, мочаловская, расстегайчики с налимьими печенками… телятина, как снег, белая, поросенок с кашей в полной неприкосновенности, по-расплюевски, чтобы розовенький, корочку водкой смочить, чтобы хрумтела, а между мясным хорошо бы лососинку Грилье, — есть живенькая, Петербургская… Зеленцы пощерботить прикажете? Спаржа, как масло…» Да все это «чтобы банки да подносы, а не кот наплакал».
Все заковыченное – неполный конспективный перечень одного обеда, съеденного на троих Гиляровским, Далматовым и Григоровичем в трактире Тестова 25 мая 1897 или 98 года. Это называлось – угостить по-московски. Представить себе нынче такой обед трудно, но предки ели. Мы-то возросли на другом. Как заметил Александр Генис, советский общепит обогатил меню таким блюдом, как «рыба». Не карась, щука или карп (про стерлядь или налима молчим), а рыба вообще. Готовилась в двух видах – «рыба жареная» и «рыба отварная».
Еще потому, что они, в первую очередь, не еда, а закуска. Понятие это – исконно наше, русское, российское, и на другие языки не переводится. Ему в точности не соответствуют ни английское snack, ни французские entrée или desert. Чтобы перевести любому иностранцу нашу поговорку «когда кончается водка, закуска превращается в еду», нужны длинные объяснения с культурологическими экскурсами.
По всему по этому (и еще по многому другому) я и считаю, что грибы в нашей культуре – нечто особенное. Хотя едят их, конечно, во всем мире. Но ведь и чай пьют повсеместно, но только японцы создали из этого процесса целое действо, чайную церемонию, со своей философией – «тядо», – путь чая. Или вот, испанцы, сделавшие из неаппетитного процесса убоя скотины национальную забаву, такую торжественную, красочную, и тоже со своей глубокой философией.
Чем хуже в качестве национальной идеи наши грибы? Ведь и тут – целая философия, с обширной литературой и глубокой традицией, имеющая вещное воплощение в виде нескольких хрустальных вазочек посреди стола. Когда закусывая, всяк вспоминает осенний лес, «унылую пору, очей очарованье», раблезианские трапезы предков и милые его сердцу места, где случалось ходить по грибы.
Не забудем еще и того, что при всей их завлекательности грибы – еда не скоромная, дозволенная к употреблению в дни многочисленных православных постов. Не удержусь от еще одной цитаты –описания московского великопостного рынка у Ивана Шмелева. Торг велся на льду Москвы-реки, когда «от Каменного до Устьинского и дальше – черно от народа». Читаешь, и слюнки текут. Там и не пахнет аскезой, что подтверждает один из героев: «– Весело у нас, постом-то? а? Как ярмонка. Значит, чтобы не грустили». Целиком всю главу приводить не буду, прочитайте сами, если интересно, про архангельскую клюкву, хрусткую капусту, сахарные великопостные пышки, сайки, баранки, сушки... калужские, боровские, жиздринские, – сахарные, розовые, горчичные, с анисом – с тмином, с сольцой и маком... переславские бублики, витушки, подковки, жавороночки... хлеб лимонный, маковый, с шафраном, ситный весовой с изюмцем, пеклеванный... Стоп!
Я только про грибы:
«– А вот, лесная наша говядинка, грыб пошел! Пахнет соленым, крепким. Как знамя великого торга постного, на высоких шестах подвешены вязки сушеного белого гриба. Проходим в гомоне.
Лопаснинские, белей снегу, чище хрусталю! Грыбной елараш, винегретные... Похлебный грыб сборный, ест протоирей соборный! Рыжики соленые-смоленые, монастырские, закусочные... Боровички можайские! Архиерейские грузди, нет сопливей!.. Лопаснинскне отборные, в медовом уксусу, дамская прихоть, с мушиную головку, на зуб неловко, мельчей мелких!..
Горы гриба сушеного, всех сортов. Стоят водопойные корыта, плавает белый гриб, темный и красношляпный, в пятак и в блюдечко. Висят на жердях стенами. Шатаются парни, завешанные вязанками, пошумливают грибами, хлопают по доскам до звона: какая сушка! Завалены грибами сани, кули, корзины...
– Теперь до Устьинского пойдет, – грыб и грыб! Грыбами весь свет завален».
Так что поэзия процесса, именуемого «ходить по грибы», это наше неотъемлемое, но и особое. Вот, про рыбалку или охоту – во всех литературах есть, а про грибы – только у нас. И объяснить иностранцу, в чем состоит такая уж этого процесса прелесть и завлекательность, невозможно. Как невозможно про любое чувство – почему оно? А главное – зачем?
Как ответить на все чаще звучащий ныне в России вопрос – зачем читать книги? Как объяснить не захотевшим постичь школьной математики (только не рассказывайте, что хотели и не смогли, не поверю; не смогли – значит, по-настоящему не захотели) красоту математических построений и удовольствие, получаемое от их постижения?
Все «зачем» ведут, в конечном итоге, в тупик: поскольку конец известен заранее, действительно, зачем утруждаться, все равно помрем.
«И сказал я в сердце моем: „и меня постигнет та же участь, как и глупого; к чему же я сделался очень мудрым?" И сказал я в сердце моем, что и это – суета; потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни все будет забыто, и увы! мудрый умирает наравне с глупым».
Вот здесь кстати вспомнить, что цель – ничто, главное – движение к цели. Процесс.
Помереть-то помрем, но каким будет данный нам в распоряжение отрезок до этого момента, зависит только от нас самих. И от нас зависит, сколькими красками мы его расцветим.
«Итак увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это–доля его».
Мне претит столь распространенная нынче точка зрения, широко тиражируемая рекламой, мол, «ты этого достоин» – всякий, какой бы ни был, достоин, потому что есть. Не знаешь, не понял – «не парься, это не твое». И в итоге – люби «себя, любимого», такого, какой есть.
Всякий человек, конечно, достоин человеческого к себе отношения, как творение Божие, так, да. Но ведь человек – и подобие Божие, так что будь любезен, голубчик, не оскорбляй собой его образа. Парься, корпи, утруждайся всю жизнь. Акакий Акакиевич Башмачкин – тоже человек и, как брат твой, достоин – чего?
Жалости, но никак не уважения.
Делать подобие Божие достойным жалости – повод ли для уважения?
Каждый человек – это целый мир, сколь часто это повторяют на похоронах: с человеком огромный мир уходит. Ага.
А я хорошо помню книжку из детства, называлась она «Пруд». Я тогда очень увлекался биологией и летом ловил всякую пресноводную живность – плавунцов, тритонов, улиток. Где-то в самом начале автор писал что-то вроде того, что прежде чем отправляться в далекое путешествие, подойди к большой луже, наклонись и посмотри внимательно – увидишь целый мир. И мне тогда, с моим увлечением, этот мир был очень интересен.
Однако с годами мысль обернулась другой стороной. Две цитаты столкнулись, и вышло – да, с каждым человеком уходит целый мир. Но у одного этот мир – Вселенная, а у другого – лужа. Мир одного необъятен и щедро дарит окружающих, чтобы рассмотреть другой, нужно наклоняться и внимательно всматриваться.
В нашем мире есть столько прекрасного, чтобы объять и заключить в свой: книги, чтобы читать, моря, чтобы плавать, и музыка, чтобы слушать и еще много, много всего.
И, конечно, еще есть грибы. И, собирая их в осеннем лесу, так легко думается о разном. Вот ведь куда мысль завела. Мы ведь в России такие – только дай зацепку, время и не мешай, так обязательно до смысла жизни дорассуждаться должны.
А гриб для этого очень хорош в качестве отправной точки. Нисколько не хуже любой другой.

Спустя три дня А.Илларионов поместил в своем ЖЖ мои возражения и свои возражения на них:
http://aillarionov.livejournal.com/310963.html
Что ставит меня перед необходимостью ответить в свою очередь:

Я благодарю Вас, г-н Илларионов, за то, что все же не обошли вниманием мои возражения и ответили на них. Теперь я отвечаю Вам, хотя подробные письма здесь, в экспедиции, с насыщенным режимом работы, писать сложно. Поэтому отвечаю в сжатой форме.
Согласитесь, что называть анонимным письмо, начинающееся словами «Я, Сергей Викторович Смолицкий» странно. Анонимным оно было только в том смысле, что интернет не принимал моего пароля. Поэтому и этот ответ пишу не через ЖЖ, а по другому каналу, надеясь, что Вы дадите на него ссылку или поместите полностью. Далее – по пунктам.
Мои претензии – не к двум предложениям, автором которых являетесь Вы. Мой протест вызван тем, что «скомбинировав цитаты из СМИ», Вы за здорово живешь делаете вывод о противоправности, незаконности, преступности, насильственности (насильственность-то откуда, Господи?) и криминальности действий любого человека. Насколько я понимаю, последние два абзаца текста – Ваши, это не цитата. Так что резкие оценки, высказанные мной, относятся не к двум фразам пункта 6, а к общей аттестации наших действий.
По поводу правовой стороны дела Вам все достаточно верно написали dimasmol и svarkhipov (мои благодарности). Мне неизвестно, кому самому первому пришла в голову идея погружения на Северном полюсе. Но говорить о ее краже так же смешно, как если бы наследники Сирано де Бержерака предъявили претензии программе «Аполлон» за кражу идеи полета на Луну. Почему Альфред Макларен обратился не в суд, а в прессу? Потому что с правовой точки зрения его претензии смешны. С моральной же – Вы приводите подробную историю (я ее узнал только из Вашего ответа) о сложных взаимоотношениях господ Макдауэлла и Макларена. Нам-то что до них?
По поводу данных и рекомендаций г-на Макларена (по публикации «Известий»), простите, Вы же грамотный человек, Вам не смешно?
Толщину льда, глубину в точке полюса и соленость придонных вод можно найти в любом справочнике по океанологии, не говоря уже об интернете. Писать о них сотрудникам Института океанологии – трогательно до слез. Особенно глубоко замечание о том, что «при возвращении должны найти полынью, через которую они проникли на дно Северного Ледовитого океана», спасибо, сами ни в жисть бы не догадались. Как и о том, что если ты подо льдом, то «датчики» (вообще-то – видеокамеру, но «датчики», конечно, таинственнее и научнее) нужно направлять вверх. А фотографии остроконечных подводных утесов приполярного льда публиковались, помнится, в «Вокруг света» в середине шестидесятых. Делали их с тех пор многие, в том числе и наши, сначала советские, потом российские дайверы (любители). Всё?
"'Спасибо за ваши рекомендации', – написал Сагалевич по электронной почте, получив план".
Насколько мне известно, это обычная форма вежливого окончания письма. Что скажет гонщик «Формулы-1» своей бабушке, которая напутствует его рекомендацией особо не гонять и притормаживать перед крутыми поворотами? «Спасибо, бабушка».
А бабушка потом возьмет и заявит, что победил он только благодаря ее рекомендациям и украл ее оперативный план проведения гонки. Вы думаете, не найдутся СМИ, которые с радостью начнут развивать эту тему? Но зачем же воспринимать всю эту ерунду всерьез? Почему Вы рассматриваете любое слово, сказанное Маклареном, как истину в последней инстанции, но подвергаете разбору под микроскопом все, сказанное в опровержение его позиции?
Человек не должен доказывать, что он не верблюд. Если у кого-то есть в этом сомнения, пусть доказывает обратное. Макларен знал, что его заявления - пустышка, поэтому делал их в СМИ. И поэтому не нужно называть людей преступниками, если ни один суд – в том числе и американский - не признал их вины. Даже не рассматривал.
Вот теперь еще бредятина с флагом Абхазии. Что, нужно серьезно доказывать, что его там не было? Но это заранее бесперспективное занятие, Вы же понимаете, что доказать такое невозможно в принципе. Вам покажут видео, где его нет, а Вы скажете – он в другой части, которую вырезали. Нужно тратить время на технические доказательства? Приводить показания свидетелей? Зачем? Но факт отсутствия отрицания Вы будете рассматривать, как доказательство того, что он там все-таки был? А когда разберутся с Абхазией, кто-нибудь выдумает еще какую-нибудь ерунду. Так вся жизнь уйдет на оправдания в том, чего не было. Поэтому всерьез никто и не возражал СМИ. На каждый чих не наздравствуешься.
Но СМИ ведь не называли нас на основании перепечатанных публикаций криминальными личностями и насильниками. Вот поэтому свои возражения я и направил Вам. Можно читать сплетни. Распространять их – занятие малоуважаемое. Но когда на основе сплетен людей с уверенностью называют преступниками – согласитесь, это явный перебор.
Относительно целей погружения. За перелет через Северный полюс в США В.П.Чкалов был награжден орденом Красного Знамени. Громов за рекордный по дальности полет был удостоен звания Героя Советского Союза. Первым через полюс попытался перелететь Леваневский, но не смог. Полет Гагарина не принес новых научных данных. По Вашей терминологии эти мероприятия тоже следует записать в «спортивно-технические достижения», осуществленные, кстати, за государственные деньги, и немедленно ошельмовать их участников, поскольку к науке их достижения отношения не имели, и идея им не принадлежала. (А кому она, кстати, принадлежала? Того гляди, СМИ найдут автора и обвинят Чкалова в ее краже). А уж какой пиар на них был, все знают. И что?
Чарльз Линдберг, первым перелетевший через Атлантический океан, был награжден Крестом летных заслуг и стал национальным героем Америки. Финансировали перелет девять предпринимателей из Сент-Луиса. Такое вот "олигархическое спортивно-техническое достижение". Можно с пеной у рта доказывать, что вся шумиха вокруг него – пиар-акция преступного империалистического режима Калвина Кулиджа. Только в Америке как чтили Линдберга, так и чтут.
А в России, к сожалению, по выражению Салтыкова-Щедрина, ничего нельзя сделать, чтобы кто-нибудь тебя прохвостом да не назвал.
Грустно.
В конце нынешнего своего поста Вы обвиняете меня и членов экспедиции уже не в участии в «противоправных, незаконных, часто откровенно преступных действиях насильственного характера», а только в отсутствии «научной объективности, политической нейтральности и правовой корректности». Это, согласитесь, уже нечто другое. С таким набором обвинений даже слова об "аморальности" (Ваш ответ на комментарий dimasmol) выглядят вовсе неубедительно. А споры по поводу наличия или отсутствия этих категорий – вещь настолько необъятная, а, главное, бесперспективная, что ими я заниматься не стану.
И на том спасибо.
В то, что Вы полностью измените свою позицию и станете извиняться за несправедливые упреки, я и не верил. Говорят – не по-хорошему мил, а по-милому хорош. А еще говорят, насильно мил не будешь.

Андрей Илларионов поместил в своем ЖЖ запись от 21 июня 2011 года, названную «Герои нынешнего режима» (http://aillarionov.livejournal.com/308782.html?view=16529454#t16529454).
Поскольку некоторые положения этой статьи, по моему мнению, затрагивают меня лично, я послал г-ну Илларионову комментарий, однако прошли сутки, а он так и не счел нужным поместить его на странице. В правилах блога Андрея Илларионова говорится, что он оставляет за собой право решать, какие комментарии заслуживают быть донесенными до общественности, а какие – нет, я понял, что мой его не устраивает, поэтому, слегка расширив его, помещаю здесь, в своем блоге.
Мне, конечно, жаль, что незаслуженные обвинения, высказанные в статье в адрес моих коллег и косвенным образом относящиеся ко мне, будут прочитаны значительно большим количеством людей, чем мой ответ. Г-н Илларионов – личность известная, видный экономист и оппозиционер, а я – простой инженер академического института. Однако это не причина, чтобы оставить их вовсе без ответа.


Я, Сергей Викторович Смолицкий, участник Высокоширотной подводной экспедиции 2007 года, утверждаю, что написанное в статье г-на Илларионова относительно А.Чилингарова, А.Сагалевича и Е.Черняева является или полной глупостью или намеренной ложью.
Заслуги нашей группы в области исследования океана с помощью обитаемых глубоководных аппаратов признаны во всем мире, в том числе и в США, группа и ее руководитель получали за свою деятельность различные награды не только в России. В частности, Анатолий Сагалевич - лауреат премии "Подводный Оскар", присужденной Академией подводных наук и искусств США в номинации "Наука". Это самый престижный приз в мире, вручаемый за подводные работы. В России это первый "Подводный Оскар". В разные годы лауреатами этого приза были выдающиеся ученые-подводники - Жак Ив Кусто, Жак Пиккар, Дон Уолш, Эдвин Линк, Роберт Баллард и другие. С присуждением этого приза имя А.М.Сагалевича увековечено в Зале Подводной Славы в Майами. Лаборатории глубоководных обитаемых аппаратов, возглавляемой А.М.Сагалевичем, был вручен приз "Международный Компас", присужденный Морским технологическим обществом США.
Погружение на Северном полюсе готовилось в нашей лаборатории много лет. Только полная некомпетентность может позволить человеку написать, что план и идею такого погружения можно украсть. Мне неизвестно, какую именно процедуру расписал Макларен, но если я сейчас распишу процедуру полета на Марс, значит ли это, что тот, кто первый туда высадится, украл мои идеи? Марс, как и полюс – вот он, бери и высаживайся. Американский «Алвин» по техническим параметрам может погрузиться на Северном полюсе, однако, почему-то не сделал этого ни до, ни после нас.
Подобная операция – не изобретение и не научное открытие, поэтому лавры достаются тому, кто приходит первым, а не тому, кто утверждает, что еще раньше знал, как это сделать.
О каком воровстве речь? Какие конкретные датчики и методы БЕЗОПАСНОГО возвращения? Из-подо льда толщиной 2,5 метра? Детский лепет какой-то. Техника, применявшаяся нами в этом погружении, известна всему миру, законы физики – тоже. Как и географические координаты Северного полюса. Никаких особых данных, необходимых для осуществления подобного погружения, которыми располагал бы Макларен и не располагали бы российские ученые, исследующие Арктику весь двадцатый век, не существует. Для осуществления подобного погружения кроме техники нужно было еще две вещи – команда, этой техникой виртуозно владеющая и очень большая доля отваги.
Фред Макларен – бывший военный моряк, служивший на американских подводных лодках, к исследовательским подводным аппаратам имеет весьма косвенное отношение. Что же до Дона Уолша, то я не знаю, откуда взята закавыченная цитата, но все, написанное в одном предложении с ней – полная ерунда. Что значит – «пионер глубоководного погружения», ведомо одному автору, а в рамках программы, о которой идет речь, Уолш как раз не работал. И – вдумайтесь: «участники погружения не вынашивали первоначальный замысел, не разрабатывали оперативный план и не платили за него, потому что счет был оплачен богатыми туристами», - в чем криминал?
Вы же экономист, Вы понимаете, о чем эта фраза? Приоритет на идею подобного погружения не регистрируется, если Макларен считает, что задумал такую операцию раньше, на здоровье.
Оперативный план содержит конкретные детали предприятия. Оно было осуществлено на российских судах российскими подводными аппаратами, под которые и был разработан подробный оперативный план. Как можно было похитить его у американца? А кто платил за погружение, так это уже вообще не его дело. Участники операции смогли привлечь к проекту деньги «богатых туристов» - это что, тоже плохо? За свое погружение в Марианскую впадину Дон Уолш тоже не платил сам, он был на службе. Где написано, что экипаж подводного аппарата, совершающего рекордное погружение, должен оплачивать его сам? Ни Чкалов, ни Скотт, ни Нансен или Амундсен, не говоря уже о Папанине или Шмидте, не оплачивали полярные экспедиции из своего кармана. Они или привлекали спонсоров, или совершали свои подвиги на государственные деньги. Где логика?
И кто это перешел к территориальным притязаниям? В чем именно они заключались? Установка американского флага на Луне или английского, индийского и непальского на Эвересте – тоже территориальные притязания? Для первопроходца абсолютно естественно установить в достигнутой им точке флаг своей страны, что в этом зазорного, и о каких притязаниях, кроме как на сам факт первопроходства это говорит?
Автор статьи не в курсе, что после известия о совершении этого погружения участникам экспедиции пришли поздравления со всего мира, в том числе и из Америки, от людей, связанных там с подводными исследованиями. Что в погружении двух аппаратов участвовали два иностранца, швейцарец Паульсен и австралиец МакДауэлл, также получившие российские правительственные награды, но не столь высокие – они были подводными наблюдателями, а не пилотами. Что Лаборатория подводных обитаемых аппаратов Института океанологии РАН, руководимая А.Сагалевичем, сохраняет мировое лидерство в своей отрасли уже более двадцати лет, не получая требуемого финансирования от государства, выживая, как едва ли не вся современная российская наука. Большинству из нас уже немало лет, и всю свою сознательную жизнь мы посвятили подводным исследованиям. Мы живем более чем скромно в материальном отношении, вся работа держится на энтузиазме и преданности делу, которому мы служим.
Поскольку наша работа в экспедиции к полюсу названа автором статьи противоправными, незаконными, откровенно преступными действиями насильственного характера, выходит, что и меня, участника экспедиции, автор считает пособником подобных действий.
Хотелось бы узнать, в чем конкретно выражаются насильственность, незаконность, противоправность и преступность действий меня и моих товарищей? Что, кроме беспочвенных и вздорных утверждений Макларена может быть нам инкриминировано?
А с Доном Уолшем, кстати, мы виделись недавно, 14-го июня этого, 2011 года. Встретились, как и всегда, тепло, он всех нас много лет знает и весьма уважает. Г-н Уолш приехал на Женевское озеро, где сейчас проходит очередная экспедиция «Миров», и участвовал в их погружении. В спиче, произнесенном по поводу открытия этой экспедиции, он в очередной раз высоко оценил наши заслуги, помянув и погружение на полюсе. Чуши про воровство, естественно, не произносил.

Теперешнее поколение, выросшее в обстановке кризиса
и связанных с ним неурядиц, вряд ли может себе
представить, каким страшным потрясением явилась
война для моих современников. Воспитанные с детства в
убеждении, что затянувшееся благополучие является
естественным состоянием человечества, мы верили, что
в результате медленной, но неизбежной эволюции
постепенно создадутся еще более благоприятные
условия существования. Даже сейчас, сорок лет спустя,
нам трудно себе представить, что та длинная цепь
катастроф, через которые мы прошли, и есть нормальная
человеческая жизнь. Мне кажется, что у каждого из нас
время от времени появляется тайная мечта проснуться в
одно прекрасное утро и снова вернуться к размеренной,
спокойной жизни начала столетия.
Норберт Винер. «Я – математик», 1956 г.

Двадцать лет ВГТРК. По всем каналам поминают те передачи, те лица, то ТВ. Впечатление диковатое, как если бы компания преуспевающих мошенников и проституток собралась на чествование юбилейной даты почившего дедушки – профессора, бессребреника, человека чести. Интеллигента чеховской закваски.
Добавлять свой голос в их хор нет никакого желания. Телевидение тогда, действительно, было интересное и честное. Именно в то время я начал его смотреть, раньше глядел в ящик исключительно редко. Потом снова практически перестал, понятно когда. Но весь этот гвалт всколыхнул воспоминание об одном сюжете – то ли из перестроечного «Взгляда», то ли «Пятого колеса», сейчас уже не помню.
На «Ответах» mail.ru в разделе «Литература» частенько спрашивают о «книге, перевернувшей ваше сознание». Я не отвечаю, ибо таковой в моей жизни не было. Некоторые, действительно, в чем-то мое мировоззрение поворачивали, меняли, но таких было много. А чтобы так, кардинально, с ног на голову, нет, не случилось.
И тот сюжет – не сказать, чтобы он совсем уж разительно повернул мои мозги. Но встряхнул здорово, до сих пор помню. Просто очень к месту пришелся. А дело было так.
Вскоре после начала перестройки наше Опытно-конструкторское бюро океанологической техники по понятным причинам осталось без заказов. Начальство объявило: кто хочет получать месячный минимум (аббревиатура МРОТ еще не привилась, а само понятие появилось только что), будьте любезны сидеть на рабочих местах, ничего не делая, полный рабочий день пять раз в неделю. Строго. Кто не хочет – милости просим в отпуск без сохранения содержания на любой срок.
Моя зарплата на тот момент была единственным источником денег в нашей семье из четырех человек, двое – школьники. Точного размера тогдашнего минимума я уже не помню, но составлял он совершенно смехотворную сумму. «Подкожных» денег у нас тоже не имелось, а кормить детей требовалось ежедневно. Как минимум, по три раза. И хотелось покупать им яблоки. То, что никакой МРОТ наших проблем не решит, было ясно сразу. Но и бросать насовсем интересную работу, которой отдал на тот момент уже добрых полтора десятка лет, не хотелось. Я написал заявление на отпуск за свой счет, хотя каким образом стану зарабатывать деньги, представления не имел.
Это сейчас все уже привыкли к безработице. Одни – умозрительно, просто знают, что она есть. Другие испытали на собственной шкуре, кто дольше, кто меньше. А кое-где уже второе поколение людей, никогда не знавших постоянной работы, детишек нянчит. И ничего, как-то выкручивается народ.
Тогда же для простого советского человека, в третьем поколении жившего в убеждении, что «непрерывный трудовой стаж» – это и есть самое нормальное состояние, в одночасье оказаться без работы и без денег было сильным потрясением. Мы привыкли издеваться в анекдотах над партийными заклинаниями о присущем советским людям «чувстве уверенности в завтрашнем дне», и вдруг, завтрашний день – вот он, а уверенности ну совершенно никакой, скорее наоборот. Прошла неделя, другая, я что-то продал по мелочи, но кардинально ничего не решалось, а главное, было непонятно, где искать решение. Психолог сказал бы, наверно, что я пребывал в состоянии повышенной тревожности.
Другая сторона жизни была очень интересной: в стране появилась политическая жизнь, обнаружилась масса новых интересных лиц и имен, на читающую публику обрушился шквал потрясающих публикаций. Правда, читать стало вроде как некогда, нужно деньги доставать. И еженощно – бередящие ум и душу передачи по ящику, совершенно немыслимые всю предыдущую жизнь. Правда, упомянутую тревожность они только добавляли, но не смотреть их я не мог.
И вот, в одну из ночей в очередной передаче показали женщину средних лет, у которой от рождения не было рук. Совсем, по плечи.
Сюжет был из разряда – какие, дескать, интересные субъекты живут на нашей земле. Тетка и впрямь была неординарная: она выучилась всё делать ногами. В ее квартире повсюду стояли высокие табуретки, женщина цепкой ковыляющей походкой переходила от одной к другой, присаживалась, и, задрав босые ноги на стол, чистила картошку, открывала краны и мыла посуду. Вынимала из коробка спичку, чиркала ею и зажигала газ. Ела ложкой суп.
В чистом и прибранном доме повсюду лежали вышитые салфетки. Корреспондентка спросила: «Это что, тоже вы вышивали?» – и героиня тут же продемонстрировала, как. Села по-турецки, прижав одной ногой к груди пяльцы, другой стала шустро тыкать в них иголкой, протягивая нитку. Не помню, показали или нет, как она вдевает нитку в ушко, но что это ей совершенно нипочем, никаких сомнений не оставалось.
И нужно еще добавить, что все свои действия в кадре эта тетка сопровождала довольно остроумными и язвительными комментариями. С шутками и прибаутками рассказывала о своей жизни. Вот, недавно вышла замуж. Супруга нашла в каком-то инвалидном заведении, он слепой. По дому помогает, но из них двоих больше в заботе нуждается он. Она ему эту заботу и обеспечивает, а то одной скучно.
Корреспондентка поинтересовалась эдак, вообще, – трудно ли, мол, вам живется? – Да ничего, привыкла. – А сейчас как, – не унималась корреспондентка, – сейчас многие жалуются, что жить трудно.
И тетка искренне поразилась:
– Трудно? С руками?
Я помню, всего как жаром обдало. Ведь про меня же. Хотя я не жаловался, но в самой-то глубине души думал.
Наверно, стыд – очень полезное чувство. Конструктивное.
Скорее всего, и без этой передачи я вскоре придумал бы какие-нибудь заработки, сначала – мелкие и эпизодические, потом – более или менее постоянные. Тогда пришлось ходить по домам точильщиком, таксовать, чинить мебель, ремонтировать квартиры, торговать мелкими партиями бакалеи, работать офисным водителем и клерком в дилерской компании. Это позволило перекрутиться несколько лет, не уходя из Океанологии, а потом все как-то утряслось.
А тот сюжет до сих пор вспоминаю часто. Интересно, так поразившая меня реплика действительно вышла экспромтом, или была талантливо срежиссирована?

Поехал переобувать машину после зимы. Шинный сервис – грязненькое заведение на пыльном проезде в промзоне, но мужики работают четко и споро. А местоположение в некотором отдалении от наезженных трасс сокращает очередь. К тому же и цены у них меньше, чем у многочисленных окрестных конкурентов. Эту шиномонтажку нашел сын, и мы теперь с успехом ей пользуемся.
Вот и в этот раз, я приехал и оказался первым в очереди. Три машины стояли в разной степени готовности, механики – двое русских и трое кавказцев дружно катали колеса, перебрасывали домкраты, с резким пневматическим визгом заворачивали и отворачивали гайки.
Стою, жду. Качаясь и подпрыгивая на ухабах, подъезжает синий микроавтобус, паркуется рядом. Из него выходит молодой, но с солидным брюшком человек кавказской наружности. Подходит к рабочим, смотрит, дает несколько ненужных указаний, чтобы по тону и факту его реплик все вокруг поняли, кто здесь главный. Рабочие, не отрываясь от дела, кивают, что-то отвечают.
Хозяин подходит ко мне и светским тоном поясняет: «Сейчас, они быстро сделают, вы не волнуйтесь». – Я поддерживаю любезный тон: «Да я не волнуюсь. Мне сейчас спешить некуда». – Он намерен продолжить беседу: «Они хорошо работают». – Я решаю добавить в наш в высшей степени джентльменский обмен репликами нотку юмора: «Да, я знаю. Я тут уже не первый раз. Но знаете, я заметил: на “Формуле-1” колеса меняют все-таки намного быстрее».
Человек задумчиво смотрит на меня, на рабочих. Медленно соображает. Потом с горячностью отвечает: «Да, я знаю. Но они молодежь набрали, неопытных. Потом все равно к нам приезжают переделывать».

Собираясь в 2007 к полюсу, уже в Санкт-Петербурге вдруг обнаружил отсутствие такого важного инструмента, как штопор. Ясно, что серьезное мероприятие без этой вещи затевать нельзя. В ближайшем супермаркете обнаружил дешевое изделие самой примитивной конструкции – свернутая спиралью проволока с грубой деревянной ручкой. Ничего, сойдет и такой.

Однако «продукт» продавался в целлофановом (не полиэтиленовом, а именно целлофановом, если кто-нибудь еще помнит, что был такой материал) пакетике с надписями на двух языках. Воспроизвожу их полностью, с сохранением всех особенностей написания оригинала:

СВЕРЛО ДЛЯ ПРОБКИ БУТЫЛКИ

Руководство по эксплуатации
Вставляя сверло в деревянную мягкую пробку, вращайте сверло по часовой стрелке.
Когда сверло вставлено до достаточную глубину, вытаскивайте деревянную мягкую пробку с силой.

Другие приметы
Проект делает его удобнее и лёгче, практикой удобной.
Проектирование с техникой человеческого тела привело к операции лёгче.

Гарантируем качество
Мы гарантируем материалы продукта и его технологию.
Мы гарантируем эффекты эксплуатации продукта.

CORKSCREW

Instructions for use
Insert screw into cork and turn In clockwise direction.
Please puil out the cork after Inserting the corkscrew.
Into the cork to Specified iengt.

Other feature
Its design is light Practical and handy
Lt designs according to human Engineering, Easy to operate.

Такое вот замечательное изделие.
И оставить бы его, как смешной курьез, но вот вчера в ларьке, уже в Москве, вижу, лежит точно такой же. За четыре года ни дизайн не улучшили, ни в инструкцию ничего не добавили. Видать, много нашарашили «продукта», что за столько лет в двух российских столицах никак не распродадут.
Что больше всего меня умиляет, так это, конечно, стремление обучить русского потребителя правильным приемам обращения со столь уникальной техникой. А то вращали бы, дураки, против часовой стрелки, ни в жисть мягкую пробку не вынули бы.

Ну вот, закончил. Дочитал. Почти год на это ушел: первый роман солженицынского «Красного колеса» я скачал в десятых числах 2010, сразу после того, как на день рождения получил от родных букридер, на прошлой неделе дочитал «Эпилог пятый», пьесу «Пленники», а вчера ночью – книгу Андрея Немзера «”Красное колесо” Александра Солженицына. Опыт прочтения», книгу тоже весьма и весьма интересную и полезную.
Конечно, за этот год были и другие «вкрапления», когда на несколько дней я прерывал чтение «Колеса» и прочитывал что-то другое, но основным моим чтением на протяжении этих почти 11 месяцев был Солженицын. И – дочитал.
Что могу, как предлагал Преображенский Шарикову, «сказать по поводу прочитанного»? Это невероятно интересно. А.И. проделал огромную работу и ввел в художественный и общественный оборот ту часть отечественной истории, о которой мы ничего практически не знали. Кропотливо, час за часом восстановил ход важнейших событий, более чем на сто лет, нет – навсегда – переломивших ход истории России. Познакомил читателей с целой галереей ярчайших деятелей нашей истории, людей талантливых или бездарных, болевших сердцем за страну, или думавших только о собственной выгоде, таких разных по образованию, взглядам, устремлениям, которых советская пропаганда валила в одну неразличимую кучу «гучковых-милюковых».
Еще скажу, что это написано очень талантливо именно с художественной точки зрения. Почему я на этом настаиваю? Потому что неоднократно ловил себя, в общем-то, читателя тертого и опытного, к тому же с отечественной историей в самых общих ее чертах знакомого, так вот, я ловил себя на том, что читая описание какого-то очередного переломного момента, в котором сходились самые разные силы, прекрасно зная, чем все кончилось и кто победил, я, тем не менее, всей душой в данном, конкретном эпизоде желал победы другим, более симпатичным и светлым людям. Еще потому что, читая о планах культурного агрария Плужникова, вышедшего своим умом и силами из простых мужиков, по «обустройству России», планов 16 года, о том, как здорово заживется, когда кончится война (вместо этого в 1921-м ему суждено стать одним из вождей Антоновского восстания на Тамбовщине), или о планах только что отрекшегося Николая уехать с семьей в Ливадию, а через год – в Англию, к брату, читая это, испытывал такую искреннюю тоску, такое живое сострадание, какое бывает только при чтении прозы самой высокой пробы.
Конечно, прочитать 10 томов «Колеса» - это труд, и труд серьезный. Безумно обидно, что эпопея написана автором аккурат к тому моменту, как в России перевелся массовый читатель, способный перемолоть это произведение. В ходе чтения, делясь с окружающими впечатлениями и мыслями о прочитанном, наткнулся только на одного человека, физика по образованию, который тоже только что дочитал сие произведение до конца. Ну, еще узнал о двух знакомых филологах, тоже одолевших.
Жалко. «Красное колесо» - одна из самых великих эпопей о нашей истории, о революции и революциях, вещь очень важная в мировоззренческом плане. Она не прочитана тем читателем, которому адресована.
Я призываю всех, читающих эти странички, всех, кто числит за собой некий долг по отношению к культуре, людей образованных и небезразличных, совершить этот труд. Вы можете согласиться или не согласиться с автором, безучастными вы не останетесь.
Друзья! «Красное колесо» А.И.Солженицына должно быть прочитано культурной Россией!

Того, который рисует руками на стекле и уже нарисовал таким образом "Старика и море", "Русалочку", "Корову" и другие фильмы. Коротенький, меньше трех минут. Посмотрите, не пожалеете.

http://www.youtube.com/watch?v=flCpfrQojg8&feature=player_embedded

http://mycityua.com/photo/world/2009/01/28/122723.html,2.image 
http://www.greenmama.ru/nid/2444124/mode/friends/mnid/2538142

Города начинаются с фунта гвоздей.
Первый гвоздь всех собратьев дороже.
А потом уж пора  новоселий, гостей...
Каждый гость дорогой — в макинтоше.
А потом первый дом обмываем — поем,
Умиляется гость, тяжелеет...
Первый гвоздь в первой свае ржавеет, мы пьем,
он ржавеет, мы пьем, он ржавеет.
                      Булат Окуджава.

На «Титанике» мы с «Мирами» работали много: снимали несколько фильмов,
погружали к нему туристов. Из портов ближе всех к месту самого известного
кораблекрушения ХХ века находится Сент-Джонс на канадском острове
Ньюфаундленд, поэтому на многочисленных заходах нам довелось изрядно
потоптать его мостовые.
Сент-Джонс, главный город провинции Ньюфаундленд и Лабрадор,  расположен
на берегу маленькой бухты, словно нарочно созданной для уютной гавани.
Поросшие лесом скалы двухсотметровой высоты обступают ее со всех сторон,
оставляя лишь на востоке сужающийся до 240 метров проход длиной в километр.
Такой рельеф всегда надежно защищал город от непогоды, а оборудованные на
уступах скал батареи береговой артиллерии – от непрошенных гостей.

На одной из этих батарей в восьмидесятых годах восемнадцатого столетия служил
лейтенантом бравый Генри Шрапнель, придумавший новый артиллерийский снаряд,
который благодарное человечество назвало по фамилии автора. Обладая «высокой
эффективностью действия» эти боеприпасы, существенно доработанные в
соответствии с возможностями и потребностями нашего времени, до сих пор
исправно служат людям в важном деле «поражения не укрытой живой силы»
(Большая советская энциклопедия).
 
Высокий холм на северном берегу прохода в бухту называется Сигнальным.
Впрочем, такое имя ему дали английские военные в 1762 году, а до этого холм
звался «Наблюдательный пост». Конечно, перевод неточен: как водится у англичан,
словосочетание «Look out» на русском имеет шестнадцать основных и еще много
дополнительных значений – кто хочет, может заглянуть в словарь и выбрать по
своему вкусу. 
 
Венчающая его живописная башня построена в 1897 году в
ознаменование 60-летия правления королевы Виктории и 400-летия со дня открытия
Ньюфаундленда Джоном Кэботом (вообще-то родители назвали его Джованни –  Кэбот
был итальянцем на английской службе). Восточное побережье Северной Америки с
островами и проливами он открыл, посланный бристольскими купцами искать западный
путь в Китай. Немного ошибся, но тоже ничего.
Местные жители любят эту башню, выпускаемый здесь сорт рома (57°) называется
«Сabottower» (Башня Кэбота). Кроме того, большинство ньюфаундлендцев считает,
что именно здесь в 1902 году Маркони принял первые радиосигналы, посланные из
Европы.
На самом деле Маркони основал в башне Кэбота постоянный пункт  трансатлантической
радиосвязи двадцать лет спустя, в 1922 году. Первая же его радиостанция
здесь, на острове, располагалась на территории госпиталя для больных лихорадкой
приблизительно в двух километрах от Сигнального холма. Сейчас на этом месте
находится современный медицинский центр Миллера. Легенда, как всегда,
романтичнее.

Недалеко, на New Gower Street, нулевая отметка трансканадского хайвэя. По
окружности указаны направления на ряд важных пунктов и расстояния – до Парижа,
Рима, Оттавы… До места гибели «Титаника» 622 км, до северного полюса – 4786 км,
до южного – 15218. До Москвы – не указано. И гордая надпись: «Отсюда начинается
Канада». Сразу вспомнилась  Швамбрания Льва Кассиля и «место, где Земля
закругляется».

Холодное Лабрадорское течение омывает Ньюфаундленд с севера на юг. Оно приносит
с собой многочисленные айсберги, и те задерживаются в бухтах, так обильно
изрезавших ньюфаундлендские берега. Пленные белоснежные глыбы тают долго, иногда
до  июня, и практичные канадцы организовали специальное направление туризма –
Iceberg  watching.

А бухту Бей Буллз облюбовали киты. Самцы, самки с детенышами – они здесь кормятся,
отдыхают, играют. При этом ведут себя так, словно хотят покрасоваться перед
десятками людей, ежедневно прибывающих посмотреть на них. К услугам желающих

«Scademia» – небольшое суденышко, дважды в день отправляющееся от причала
Сент-Джонса в Бей Буллз. Прибывших на место ожидает феерическое зрелище: киты
 
плавают вокруг, пускают фонтаны, высовывают хвосты и головы, в общем – явно
позируют. Особенно великолепно это зрелище в период, когда к берегам Ньюфаундленда
подходит на нерест мойва. Вода бухты становится похожа на суп из мелких рыбок
вперемешку с икрой, вокруг жируют многочисленные киты, а в воздухе носятся стаи
паффинов (так здесь называют местный вид тупиков – смешных морских птиц с огромными
клювами).
Вообще, животные – символы Ньюфаундленда – совсем не одноименные собаки, а именно
киты и паффины. Их бесчисленные изображения смотрят с сувениров и открыток, в обилии
предлагаемых туристам.

Ну и, разумеется, красные клены, лист которых украшает флаг Канады. Они здесь
встречаются, но, конечно, реже обычных, зеленых. Надо сказать, что краснолиственных
буков по сравнению с кленами намного больше, и достигают они больших  размеров.
Однако, с эстетической точки зрения, лист клена, конечно, намного выигрышнее.

Ньюфаундлендские островитяне  зовут себя «нюфи». Народ своеобразный, местный
диалект разобрать довольно трудно, сплошная каша. Кроме того, здесь бытует множество
особых словечек и выражений, что послужило основанием для издания «Ньюфаундлендско-
английского словаря», продаваемого во всех книжных магазинах. Остальные канадцы
подшучивают над нюфи, в многочисленных анекдотах их изображают эдакими придурковатыми
тугодумами. Нюфи не обижаются, скорее всего, они сами эти анекдоты и сочиняют. Но
для подтверждения своей особости сдвинули местное время по отношению к соседнему
часовому поясу не на час, как делают везде, а на полчаса. Вообще они производят
впечатление людей добродушных, приветливых и веселых, а сам город навевает чувства
безмятежности и какой-то защищенности. Если верить энциклопедии, здесь есть
предприятия и черной металлургии, и нефтеперерабатывающей промышленности, но, гуляя
по нему, вы ни за что не догадались бы об этом. Да и порт, кажется, второй по
величине в Канаде, обходится без таких необходимых в России атрибутов, как подъемные
краны. Когда в 2005-м нам понадобилось для сложных работ устанавливать на «Келдыш»
громадную спутниковую антенну, просто вызвали стотонный автокран. Он приехал, сделал
свою работу и уехал.
В городе этом живет больше ста тысяч человек (с предместьями – почти сто восемьдесят
наберется), есть университет, множество церквей разных конфессий, аквариум, городской
парк, три музея.
Один из музеев, расположенный в башне Кэбота на Сигнальном холме, посвящен важной
вехе в истории человечества – заре эры радиосвязи. И связан, конечно же, с именем
Гульельмо Маркони.

* * *
Сегодня всё, вышедшее из отрасли техники, 100 лет назад названной «радио», так плотно
вошло в нашу жизнь, что нам трудно представить существование людей без  него. Да что
там мы! Вот мой дедушка, он  родился в позапрошлом веке, но при первых опытах
беспроводной связи и ему было 5 лет, так что вся его сознательная жизнь прошла уже в
эпоху радио. Поэтому на обиходном уровне нам может казаться, что радио было всегда.
Однако же когда-то родилось и оно, и мы, выросшие в советскую эпоху, твердо знали:
все началось 25 апреля (7 мая по новому стилю) 1895 года с доклада Александра
Степановича Попова.

Именно этот день в советских календарях значился как «День радио». Мы тогда с
младых ногтей существовали в твердой уверенности, что  все, сколько-нибудь существенное, 
изобрели на нашей Родине: дьяк Крякутный поднялся на воздушном шаре за 52 года до
братьев Монгольфье, Можайский совершил полет на самолете за 21 год до братьев Райт,
Ползунов построил первую в мире паровую машину на 5 лет раньше Уатта. С радио было и
вовсе все понятно: свой доклад Попов сделал весной 1895-го,  Маркони подал заявку
на изобретение 2-го июня 1896, значит, ясное дело – слямзил.

То, что все гениальные изобретения, сделанные русскими людьми, никогда не воплощались
во что-то путное в России, но всегда находили развитие за границей, объяснялось
тогда очень просто – бездарностью царского правительства, которое ни в грош не
ставило собственных подданных, но преклонялось перед Западом. Тот же факт, что все
вышеупомянутые западные изобретатели сумели внедрить свои идеи в жизнь как-то совсем
без помощи собственных правительств, находился вовсе за гранью понимания. И если со
временем о Крякутном в серьезных статьях писать перестали, сочтя единственное
упоминание о его полете подделкой, Ползунова и Можайского уважительно упоминают
в ряду бесспорно талантливых изобретателей, не добившихся, однако, мирового
приоритета, то с Александром Степановичем Поповым все было не так однозначно. И
после посещения музея одной из первых трансатлантических радиостанций Маркони в
башне Кэбота на Ньюфаундленде мне захотелось самому покопаться в истоках.
Для начала я попробовал воспроизвести то самое первое послание, переданное Поповым
– интересно же, с чего все началось. Со школьных лет я помнил: эра радио открылась
передачей слов «Генрих Герц». Морзянку я учил больше тридцати лет назад, после
экзамена практиковаться не пришлось, так что в памяти не осталось ничего. Пошел к
судовому радисту. Тот очень удивился моему вопросу. Оказалось, что телеграфные
аппараты уже несколько лет как со всех судов сняли, азбуку Морзе больше не используют,
сам он ее не помнит, и где взять – ума не приложит. Я вспомнил, что первое мое
знакомство с морзянкой состоялось по энциклопедическому словарю, и, взяв нужный том
в судовой библиотеке, составил следующую строчку:
– –•  •  –•  •–•  • •  ••••  – –• • •–•  –•–•
Так, а как же «еры», которые до 1918 года ставились в конце всех слов после согласных?
Наверно,  нужно было писать «Генрихъ Герцъ». Тогда так:
– –•  •  –•  •–•  • •  ••••  •– –•–•  – –• • •–•   –•–•   •– –•–•
Стоп,  а не «Генрiхъ Герцъ»? А, кстати, «Ѣ» там нигде не могла затесаться?  Скажем,
ГѢнрiхъ  Герцъ. Или ГѢнрiхъ  ГѢрцъ.  А может быть, телеграфная орфография отличалась
большей простотой,  были ли в тогдашней русской морзянке символы для передачи
отмененных впоследствии «лишних» букв?  Понятно, что в рейсе, находясь за тысячи
километров от России, ответы на эти вопросы получить было затруднительно, да и
заниматься этим некогда, и я отложил свои разыскания до дома. А по возвращении,
конечно, обступили совсем другие проблемы, и к истории первых радиограмм я вернулся
нескоро.
Однако, все же вернулся – интерес не прошел. Легче всего оказалось с самим Генрихом
Герцем: ни яти, ни «и» с точкой в старом написании его имени не присутствовали.  С
морзянкой сложнее. Дело в том, что, начав копать, я узнал: последовательности точек
и тире, написанные мной, составлены по азбуке Морзе, принятой в 1939-м году, раньше
была другая.  А какая она была, эта старая азбука Морзе? Тут вопросов – на добрую
диссертацию хватит. Кроме того, углубившись в поиски, я узнал, что сама передача
именно этих слов в первой радиограмме Попова документально не зафиксирована.
Что до приоритета, то, чем больше я читал, тем лучше понимал: у радио, как и у
автомобиля или самолета, нет какого-то одного изобретателя. Попов работал не в
вакууме, идея передачи сигналов без проводов витала в воздухе. В разных странах
кроме него и Маркони изобретателями-первооткрывателями считают еще и Генриха Герца,
и Оливера  Лоджа, и Николу Теслу.
 
          Генрих Герц
Александр Степанович, собственно, усовершенствовал приемник Лоджа. Почему он не
подал заявки  о своем изобретении?  Может быть, потому, что служил преподавателем
в военно-морском учебном заведении. Секретность, будь она неладна, не одно русское
 
          Оливер Лодж
открытие сгубила.  Может быть, по обычному для российских  ученых и интеллигентов
пренебрежению к коммерческой стороне дела.  В любом случае, отстаивать свой
приоритет Попов начал только после того, как Маркони подал заявку – в 1897-м году.
 
          Никола Тесла
Доказать – тогда ничего не доказал. Сейчас его вклад признан и Юнеско, и ведущими
научными организациями практически во всем мире.
Но и заслуги оборотистого итальянца не стоит сбрасывать со счетов. Все же научил
мир пользоваться радиосвязью  именно Маркони. В практике внедрения беспроволочного
телеграфа ему не было равных. Запатентовав устройство, составленное из передатчика
Герца, приемника Попова и антенны Теслы, Маркони рванул вперед семимильными шагами
и уже в 1902-м провел первый сеанс трансатлантической связи. Передатчик,
установленный на юге Англии, в местечке Польдю, посылал в эфир сигнал – повторяющуюся
букву S (… … …), а в Сент-Джонсе на Ньюфаундленде его удалось принять. Расстояние
между точками передачи и приема составило 3468 километров.  Успехи Попова были
скромнее – 148 километров годом раньше.
Кроме того, Маркони активно внедрялся, как сказали бы сейчас, во все секторы рынка
радио: его компания занималась как производством и продажей аппаратуры, так и
непосредственно оказанием услуг связи. Можно сколько угодно спорить по поводу
присуждения ему  в 1909 году нобелевской премии по физике – ученым он, действительно,
не был, и произнесенная им  лекция изобиловала ошибками. Однако имя его увековечено
самым надежным способом – мирской молвой: на международном сленге моряков всех
радистов зовут «маркони». 
Что же до Александра Степановича – он в России не первый и не последний с такой
судьбой.  Причина дурной закономерности, мешающей широкому воплощению идей
отечественных талантов – не в бездарности правительства: цари, премьеры и президенты
меняются, одни экономические и политические формации приходят на смену другим, а
изобретателем в России быть все так же неуютно.
Дело, тут я думаю, в том, что экономика России всегда носила преимущественно
сырьевой характер, и заметил это еще Пушкин: на столике у Онегина стояло

Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по балтическим волнам
За лес и сало возит к нам.

В этих условиях инновации не выгодны экономически, чем что-то усовершенствовать
и внедрять,  проще купить готовое за границей. Не за лес и сало, так за нефть и
газ. Для экономики это не хорошо и не плохо, это так есть. А для изобретателей,
которыми Россия изобиловала во все времена, конечно, плохо. Один из последних
замечательных случаев – изобретение магнитно-резонансного томографа, заявку на
которое подал Владислав Александрович Иванов аж в 1960-м году.  Изобретением
идею Иванова не признали, разругали в пух и прах, и двадцатичетырехлетний
лейтенант Советской армии не сумел доказать свою правоту именитым ученым,
писавшим отзыв. 
В 1973-м Лаутербур  зафиксировал и разделил магнитно-резонансные сигналы от
двух образцов воды, а в 1976-м Дамадьян (оба они американцы) получил методом
магнитной фокусировки изображение живой мыши.  После публикации этих результатов
и повторного обращения Иванова в Госкомитет по изобретениям и открытиям там
подняли архивы и выдали авторское свидетельство с сохранением даты приоритета
подачи заявки, то есть – от 1960 года. 
В 2003-м Пол Лаутербур и Питер Мэнсфилд стали нобелевскими лауреатами по
медицине и физиологии за изобретение метода магнитно-резонансной томографии, 
Реймонд Дамадьян это решение оспаривает, настаивая на своем приоритете. Давно
демобилизовавшийся Владислав Александрович, ставший  профессором и доктором
технических наук, преподает физику в Санкт-Петербурге, ни с кем не спорит и
не судится. Говорит, что известен на Западе, что в справочниках «Who is who»
его имя регулярно указывают с расшифровкой «изобретатель магнитно-резонансных
изображений».   Изобретать бросил: получил более 150 свидетельств, но называет
процесс их оформления хождением по мукам, связанным с бездной унижений.
Максимальное вознаграждение, полученное им за изобретение, составляло
500 рублей.
Помню, как прочитал первую публикацию о нем, задолго до нобелевской премии,
в журнале «Изобретатель и рационализатор»,  где-то в конце семидесятых.
Поразила тогда его фотография – почти на лист, с грустными-грустными глазами.
Во второй половине двадцатого века у нас на эту тему было написано немало книг,
впору школьникам давать сочинение «Образ советского изобретателя как
лишнего человека. На примерах  произведений Дудинцева, Гранина,
Аграновского, Николаевой и Бека».

* * *
26-го июля 2001 года наш «Келдыш» с очередной группой туристов вышел из Сент-
Джонса и взял курс к месту гибели «Титаника».  В тот раз программа погружений
включала среди прочих и необычный случай: одна молодая пара, Кимберли Миллер
и Дэвид Лейбовиц решили сочетаться узами брака под водой, в аппарате «Мир»,
именно там, на «Титанике».  Идея с моей точки зрения странная: для меня
«Титаник» – братская могила. Что за свадьба на кладбище? Но они, наверно,
относились к делу по-другому.
Так или иначе, молодых на нашем судне окружили вниманием и заботой в
количествах, которых они явно не ожидали. Русское гостеприимство, идущее
из глубины необъятной души, не похоже на ровное западное доброжелательство,
к Ким и Дэйву весь экипаж отнесся, как к родным, и они это почувствовали. В
назначенный им по расписанию день жених и невеста были погружены в аппарат,
доставлены на палубу «Титаника», и специально уполномоченный мэрией человек
по связи задал им полагающиеся вопросы: «Желаешь ли ты, Дэвид…  Желаешь ли
ты, Кимберли…»  Услыхав сквозь треск помех положенные «Да» он объявил их
мужем и женой. 
 
На палубе молодых ждал восторженный прием, вышли все, кто мог. Крики, цветы,
шампанское. Кимберли от избытка чувств расплакалась и кинулась обнимать
всех по очереди, многие судовые женщины – официантки, стюардессы, поварихи
– моргали и вытирали слезы. Оставшиеся до конца этапа дни новобрачные ходили
по судну, сопровождаемые улыбками и добрыми пожеланиями. Свежеиспеченная
семья записывала имена наиболее полюбившихся им членов команды: ребята имели
богатые планы в отношении наследников и решили называть их в честь русских,
устроивших им такую незабываемую свадьбу.
Вернувшись в Сент-Джонс, все мы были приглашены в мэрию, где запись о
бракосочетании занесли в соответствующие книги. Совершить это действие явился
сам мэр города. Не чета нашим, он прибыл в сити-холл, одетый в легкий летний
костюм, скорее подходящий для работы в саду, правда, при бабочке. Приехал
мэр в стареньком открытом джипе – не паркетном, а настоящем, для бездорожья,
которым управлял самостоятельно. И, естественно, без эскорта.  Я вспомнил,
как в стружанскую церковь, стоящую в лесной рязанской глуши, приезжал
губернатор области Шпак: четыре роскошных черных лимузина с мигалками и
сопровождающим «козликом» ГАИ выглядели на извилистой ухабистой дороге
довольно экстравагантно.
На следующий день, при окончательном расставании, женщины плакали, уже не
таясь, и даже Дэйв начал часто моргать и тереть глаза. А за два дня до
этого, еще в море, у нас состоялась прощальная вечеринка. И на ней я подошел
к бабушке Кимберли, которая сопровождала внучку в свадебном путешествии.
Погода была плохая, поэтому собрались не на открытой палубе, как обычно,
а в конференц-зале.
Что ей обязательно нужно представиться, я решил сразу, еще при выходе из
порта, когда узнал, кто она такая. Так случилось, что бабушка нашей
новобрачной была дочерью Гульельмо Маркони – Элеттрой Маркони. А Кимберли
– его правнучкой.
Помню, когда секретарь экспедиции сказала мне об этом, я сначала не поверил:
какая может быть дочь Маркони в 2001-м году, когда жил Маркони, и когда – мы,
здесь ошибка какая-то. Потом проверили, навели справки, оказалось –
действительно, поздний ребенок от его второго брака с графиней Марией
Кристиной Бецци-Скали, родилась в 1930-м, когда отцу было 56 лет. Попутно
вылезли подробности: крестил новорожденную кардинал Эудженио Пачелли, ставший
вскоре Римским Папой Пием XII, а крестной матерью была королева Италии Елена.
Правда, ее величество на церемонию лично явиться не смогла и послала вместо
себя герцогиню Лауренциану.  Сама Элеттра Гульельмовна в нашей судовой роли
значилась с титулом: Princess Elettra Marconi. Вот так.

Когда я все это попытался себе представить, немного крыша поехала. Сразу
вспомнились слова Натана Эйдельмана о том, что историю нужно мерить в
рукопожатиях, то есть – через контакты живых с живыми, от кого до кого
сколько рукопожатий. Стало быть, от меня до Маркони – только два. Всего
на одно больше – до одного из почивших Римских Пап, членов итальянской
королевской семьи, и так далее. Все вдруг невероятно приблизилось и
сжалось, весь двадцатый век – вот он, между мной и этой женщиной,
выглядевшей намного моложе своих лет.

* * *
Трагедия «Титаника»  – по многим показателям  была первой в истории. Она
произошла не в последнюю очередь из-за пренебрежения, с которым капитан
Смит отнесся к радиограммам, предупреждающим о поле айсбергов прямо по
курсу. Это – первая катастрофа, вся, от начала до конца, прошедшая под
аккомпанемент радиотелеграфа, и то, что более 700 человек все-таки
оказались спасены и доставлены «Карпатией» в Нью-Йорк, тоже получилось
благодаря радиосвязи.

Джек Филлипс (слева) и Гарольд Брайд
На «Титанике» было два радиста фирмы Маркони,  старший – Джек Филлипс и
младший, Гарольд Брайд. Они не покидали свой пост до тех пор, пока
работала радиостанция. Когда Брайда подняли на «Карпатию», оказалось,
что его ноги обморожены. Радиста поместили в судовой лазарет и оказали
необходимую помощь. Коттэм, радист «Карпатии», работал ключом не переставая:
он передавал на берег списки спасенных, подробности ужасного происшествия
и необходимые распоряжения. С самого начала трагедии он стучал ключом не
переставая уже 30 часов, и капитан Рострон попросил Брайда о помощи.  Того
на руках перенесли в радиорубку, усадили в кресло, и он сразу включился
в работу.
В Нью-Йорке у причала «Карпатию» ждала огромная толпа, но на борт пропустили
немногих. Одним из поднявшихся был Гульельмо Маркони. Он сразу прошел в
радиорубку и увидел Брайда, который  «с забинтованными ногами сидел у
передатчика. Он был настолько поглощен работой, что даже не заметил, как
открылись двери, и кто-то вошел. Маркони с минуту молча наблюдал за ним,
потом положил ему руку на плечо и сказал:
— Теперь это, видимо, уже не имеет смысла.
Брайд повернул к нему бледное и изможденное лицо с покрасневшими
от усталости глазами.
Маркони взял его руку и крепко пожал.
— Господин Маркони, — произнес Брайд безжизненным голосом,
— Филлипс мертв. Он погиб».

* * *
Подойдя к Элеттре Маркони, я, конечно, не полез жать руку даме. Но, вспоминая
Эйдельмана,  об этом – еще одном рукопожатии – в радиорубке «Карпатии»
не подумать не мог.
Мы чокнулись шампанским и обменялись несколькими любезными фразами –
об испортившейся  погоде, о нашем путешествии и о такой необычной
свадьбе ее внучки.