Дивное орудiе создалъ себѣ русскiй народъ, — орудiе мысли, орудiе душевнаго и
духовнаго выраженiя, орудiе устнаго и письменнаго общенiя, орудiе литературы, по-
эзiи и театра, орудiе права и государственности, — нашъ чудесный, могучiй и глубо-
комысленный русскiй языкъ. Всякiй иноземный языкъ будетъ имъ уловленъ и на немъ
выраженъ; а его уловить и выразить не сможетъ ни одинъ. Онъ выразитъ точно — и
легчайшее, и глубочайшее; и обыденную вещь, и религiозное паренiе; и безысходное
унынiе, и беззавѣтное веселье; и лаконическiй чеканъ, и зримую деталь, и неизречен-
ную музыку; и ѣдкiй юморъ, и нѣжную лирическую мечту.Вотъ что о немъ писалъ
Гоголь:
«Дивишься драгоцѣнности нашего языка: что ни звукъ, то и подарокъ; все зер-
нисто, крупно, какъ самъ жемчугъ, и право, иное названiе еще драгоцѣннѣе самой
вещи»... И еще: «Самъ необыкновенный языкъ нашъ есть еще тайна... Языкъ, который
самъ по себѣ уже поэтъ»... О немъ воскликнулъ однажды Тургеневъ: «Во дни сомнѣнiй,
во дни тягостныхъ раздумiй о судьбахъ моей родины, — ты одинъ мнѣ поддержка и
опора, о, великiй, могучiй, правдивый и свободный русскiй языкъ! Нельзя вѣрить, что-
бы такой языкъ не былъ данъ великому народу!»
А новое поколѣнiе его не уберегло... Не только тѣмъ, что наполнило его неслы-
ханно-уродливыми, «глухонѣмыми» (какъ выразился Шмелевъ), безсмысленными
словами, слѣпленными изъ обломковъ и обмылковъ революцiонной пошлости, но
еще особенно тѣмъ, что растерзало, изуродовало и снизило его письменное обличiе. И
эту искажающую, смыслъ-убивающую, разрушительную для языка манеру писать —
объявило «новымъ» «правописанiемъ». Тогда какъ на самомъ дѣлѣ эта безграмотная
манера нарушаетъ самые основные законы всякаго языка. И это не пустыя жалобы
«реакцiонера», какъ утверждаютъ иные эмигрантскiе неучи, а сущая правда, подле-
жащая строгому доказательству.
* * *
Всякiй языкъ есть явленiе не простое, а сложное; но въ этой сложности все въ
языкѣ взаимно связано и обусловлено, все слито воедино, все органически сращено.
Такъ и вынашиваетъ его каждый народъ, слѣдуя одной инстинктивной цѣли — вѣрно
выразить и вѣрно понять выраженное. И вотъ именно эту цѣль революцiонное криво-
писанiе не только не соблюдаетъ, но грубо и всемѣрно, вызывающе попираетъ.
Языкъ есть прежде всего живой истокъ звуковъ, издаваемыхъ гортанью, ртомъ и
носомъ, и слышимыхъ ухомъ. Обозначимъ этотъ звуковой — слуховой составъ языка
словомъ «фонема».
Эти звуки въ отличiе отъ звуковъ, издаваемыхъ животными, членораздѣльны:
иногда, какъ въ русскомъ, итальянскомъ и французскомъ языкѣ, отчетливы и че-
канны, иногда, какъ въ англiйскомъ языкѣ неотчетливы, но слитны и расплывчаты.
Членораздѣльность эта подчинена особымъ законамъ, которыми вѣдаетъ грамматика:
она различаетъ звуки (гласные и согласные), слоги и слова, а въ словахъ корни и ихъ
приращенiя (префиксы — впереди корня, аффиксы и суффиксы — позади корня); она
различаетъ еще роды и числа, склоненiя (падежи), и спряженiя (у глаголовъ: времена,
числа, наклоненiя и виды); она различаетъ далѣе части рѣчи (имя существительное,
прилагательное, мѣстоименiе, глаголъ и т. д.), а по смысловой связи словъ — части
предложенiя (подлежащее, сказуемое, опредѣленiе, дополненiе, обстоятельственныя
слова и т. д.). Все это вмѣстѣ образуетъ ученiе о формахъ языка и потому можетъ быть
обозначено словомъ «морѳема».
Само собой разумѣется, что и фонема и морѳема служатъ смыслу, который онѣ
стараются вѣрно и точно выразить и которымъ онѣ внутренно насыщены. Безсмыс-
ленные звуки — не образуютъ языка. Безсмысленные суффиксы, падежи, спряженiя,
мѣстоименiя, глаголы и предлоги, дополненiя — не слагаютъ ни рѣчи, ни литературы.
Здѣсь все живетъ для смысла, т. е. ради того, чтобы вѣрно обозначить разумѣемое,
точно его выразить и вѣрно понять. Человѣкъ даже стонетъ и вздыхаетъ не зря и не
безсмысленно. Но если и стонъ его, и вздохъ его полны выраженiя, если они суть зна-
ки его внутренней жизни, то тѣмъ болѣе его членораздѣльная речь, — именующая,
разумѣющая, указующая, мыслящая, обобщающая, доказывающая, разсказывающая,
восклицающая, чувствующая и воображающая, — полна живого смысла жизненно
драгоцѣннаго и отвѣтственнаго. Весь языкъ служитъ этому смыслу, т. е. тому, что онъ
хочетъ сказать и сообщить, и что мы назовемъ «семемою». Она есть самое важное въ
языкѣ. Ею все опредѣляется. Возьмемъ хотя бы падежи: каждый изъ нихъ имѣетъ
иной смыслъ и передаетъ о предметѣ что-то свое особое. Именительный: – предметъ
берется самъ по себѣ, внѣ отношенiй къ другимъ предметамъ; родительный: – выра-
жаетъ принадлежность одного предмета – другому; дательный: – указываетъ на при-
ближающее дѣйствiе; въ винительномъ падежѣ ставится имя того объекта, на кото-
рый направлено дѣйствiе; въ творительномъ падежѣ ставится имя орудiя; мѣстный
или предложный падежъ указываетъ на обстоятельства и на направленiе дѣйствiй. И
такъ, дѣло идетъ черезъ всю грамматику...
Къ фонемѣ, морѳемѣ и семемѣ присоединяется, наконецъ, запись: слова могутъ
быть не только фонетически произнесены, но еще и начертаны буквами; тогда про-
износящiй человѣкъ можетъ отсутствовать, а рѣчь его, если только она вѣрно запи-
сана, можетъ быть прочтена, фонетически воспроизведена и вѣрно понята цѣлымъ
множествомъ людей, владѣющихъ этимъ языкомъ. Именно такъ возникаетъ вопросъ
правописанiя. Какое же «писанiе» есть вѣрное или правое?
Отвѣчаемъ: то, которое точно передаетъ не только фонему, насыщенную смыс-
ломъ, и не только морѳему, насыщенную смысломъ, но прежде всего и больше всего
самую семему. И скверное, или кривое «писанiе» будетъ то, которое не соблюдаетъ ни
фонему, ни морѳему, ни семему. А вотъ именно въ этомъ и повинно революцiонное
кривописанiе: оно устраняетъ цѣлыя буквы, искажаетъ этимъ смыслъ и запутывает
читателя; оно устраняетъ въ мѣстоименiяхъ и прилагательныхъ (множественнаго чис-
ла) различiя между мужскимъ и женскимъ родомъ и затрудняетъ этимъ вѣрное пони-
манiе текста; оно обезсмысливаетъ сравнительную степень у прилагательныхъ и тѣмъ
вызываетъ сущiя недоумѣнiя при чтенiи и т. д., и т. д.
Удостовѣримся во всемъ этомъ на живыхъ примѣрахъ.
Вообще говоря, одна единственная буква можетъ совсѣмъ измѣнить смыслъ сло-
ва. Напримѣръ: «не всякiй совершонный (т. е. сдѣланный) поступокъ есть совершен-
ный (т. е. безупречный) поступокъ» Погасите это буквенное различiе, поставьте въ
обоихъ случаяхъ «е» или «о» — и вы утратите глубокiй нравственный смыслъ этого
изреченiя. Онъ сказалъ, что будетъ (т. е. придетъ), да вотъ что-то не будитъ» (т. е. не
прерываетъ мой сонъ). Такое же значенiе имѣетъ и ударенiе: его перемѣщенiе ради-
кально мѣняетъ смыслъ слова: «ты дорога мнѣ большая дорога». И такъ вся ткань язы-
ка чрезвычайно впечатлительна и имѣетъ огромное смысловое значенiе.
Это особенно выясняется на омонимахъ, т. е. на словахъ съ одинаковой фоне-
мой, но съ различнымъ смысломъ. Здѣсь спасенiе только одно: необходимо различное
(дифференцированное) начертанiе. Это законъ для всѣхъ языковъ. И чѣмъ больше въ
языкѣ омонимовъ, тѣмъ важнѣе соблюдать вѣрное писанiе. Такъ, французское слово
«вэр» обозначаетъ: «червяка» (vеr), «стихъ» (vers), «стекло-стаканъ» (verre), «зеленый»
(vert) и предлогъ «на, при, къ, около» (vers). Попробуйте «упростить» это разнопи-
санiе и вы внесете въ языкъ идiотскую путаницу. Словомъ «мэр» французъ обозна-
чаетъ «море» (mer), «мать» (mere) и «городского голову» (maire). Словомъ «фэръ» —
«дѣлать» (faire), «отдѣлку, мастерство» (fаirе), «желѣзо» (fer) и «щипчики для стекла»
(ferre). Словомъ «вуа» — «голосъ» (voix), «дорогу» (voie), «возъ» (voie), «я вижу» (vois),
«смотри» (vois). Словомъ «кор» — «тѣло» (corps), «мозоль» (соr), и «волторну или
рогъ» (соr). Отсюда уже видно, что различное начертанiе слова спасаетъ языкъ отъ
безсмыслицы, а при недостаткѣ его безсмыслица оказывается у порога. Подобное мы
находимъ и въ нѣмецкомъ языкѣ. Словомъ «мален» нѣмецъ обозначаетъ «писать крас-
ками, воображать» (malen) и «молоть» (mahlen). Но тамъ, гдѣ начертанiе не мѣняется,
грозитъ недоразумѣнiе: «sein» означаетъ «быть» и (чье?) «его»; «sie» означаетъ «вы»
и «она» — и недоразумѣнiя, могущiя возникнуть изъ этого одного смѣшенiя, безчис-
ленны. Нѣмецкое слово «Schauer» имѣетъ пять различныхъ значенiй при совершен-
но одинаковомъ начертанiи, оно обозначаетъ — «портовый рабочiй», «созерцатель»,
«страхъ», «внезапный ливень» и «навѣсъ». Это есть настоящiй образецъ того, какъ на-
чертанiе и фонема могутъ отставать отъ смысла, а это означаетъ, что языкъ не справ-
ляется со своей задачей.
И вотъ, русскiй языкъ при старой орѳографiи побѣдоносно справлялся со свои-
ми «омонимами», вырабатывая для нихъ различныя начертанiя. Но революцiонное
кривописанiе погубило эту драгоцѣнную языковую работу цѣлыхъ поколѣнiй: оно
сдѣлало все возможное, чтобы напустить въ русскiй языкъ какъ можно больше без-
смыслицы и недоразумѣнiй. И русскiй народъ не можетъ и не долженъ мириться со
вторженiемъ этого варварскаго упрощенiя.
Новая «орѳографiя» отмѣнила букву «i». И вотъ, различiе между «мiромъ» (все-
ленной) и «миромъ» (покоемъ, тишиной, невойной) исчезло; за одно погибла и ижи-
ца, и православные люди стали принимать «миро-помазанiе» (что совершенно неосу-
ществимо, ибо ихъ не помазуютъ ни вселенной, ни покоемъ).
Затѣмъ новая орѳографiя отмѣнила букву «ѣ» и безсмыслица пронеслась по
русскому языку и по русской литературѣ опустошающимъ смерчемъ. Неисчислимые
омонимы стали въ начертанiи неразличимы; и тотъ, кто разъ это увидитъ и пойметъ,
тотъ придетъ въ ужасъ при видѣ этого потока безграмотности, вливающагося въ русскую
литературу и въ русскую культуру и никогда не примирится съ революцiоннымъ
кривописанiемъ (см. «Н. З.» № 167).
Мы различаемъ «самъ» (собственнолично) и «самый» (точно указанный, тождест-
венный). Родительный падежъ отъ «самъ» — «самого», винительный падежъ — «самого».
А отъ «самый» — «самаго». «Я видѣлъ его самого, но показалось мнѣ, что я вижу не того
же самаго»... (письмо изъ современной Югославiи). Въ кривописанiи это драгоцѣнное
различiе гибнетъ: оно знаетъ только одну форму склоненiя: «самого»...
Мы склоняемъ: «она», «ея», «ей», «ее», «ею», «о ней». Кривописанiе не желаетъ
различать всѣхъ падежей: родит. пад. и винит. пад. пишутся одинаково «ее». «Кто же
растопталъ намъ въ саду наши чудесныя клумбы? Это сдѣлала ее коза» (вмѣсто «ея»,
сосѣдкина коза); безсмыслица. «Я любилъ ее собаку!» Не означаетъ ли это, что жен-
щина была нравомъ своимъ вродѣ собаки, но я ее все-таки не могъ разлюбить; какой
трагическiй романъ!.. Или это можетъ быть означаетъ, что я охотно игралъ съ ея соба-
ченкой?.. Но тогда надо писать ея, а не ее! «Кто ввелъ у насъ это безсмысленное право-
писанiе? Это сдѣлала ее партiя» (вмѣсто «ея», партiя революцiи). Что значитъ фраза:
«это ее вещи»? Ничего. Безсмыслица. «Надо видѣть разумность мира и предстоять ее
Творцу»... Что это означаетъ? Ничего; весь смыслъ тезиса искаженъ и воцарилась без-
смыслица. Разумность мiра! Ея Творцу!
Новое кривописанiе не различаетъ мужской родъ и женскiй родъ въ окончанiи
прилагательныхъ (множеств. числа) и мѣстоименiй. Вотъ два образца создаваемой
безсмыслицы. Изъ ученаго трактата: «Въ исторiи существовали разные математики,
физики, и механики» (теорiи? люди?!); нѣкоторые изъ нихъ пользовались большою
извѣстностью, но породили много заблужденiй»... Читатель такъ до конца и не знаетъ,
что же, собственно, имѣется въ виду — разныя науки или разные ученые... — Изъ Днев-
ника А. Ф. Тютчевой: «Я всегда находила мужчинъ гораздо менѣе внушительными и
странными, чѣмъ женщинъ: «они» (кто? мущины или женщины?!) «болѣе доброже-
лательны»... Минуты три ломаетъ читатель себѣ голову — кто же менѣе доброжелате-
ленъ и кто болѣе? И недопонявъ, пытается читать дальше. — Мужчины, просящiе на
улицахъ милостыню, суть «нищiе»; а женщины? Онѣ не нищiя; они тоже нищiе.
Это означаетъ: грамматическое и смысловое различiе падежей и родовъ остается;
а орѳографическое выраженiе этихъ различiй угашается. Это равносильно смѣшенiю
падежей, субъектовъ и объектовъ, мужчинъ и женщинъ... Такъ сѣются недоразумѣнiя,
недоумѣнiя, безсмыслицы; умножается и сгущается смута въ умахъ. Зачѣмъ? Кому
это нужно? Россiи? Нѣтъ, конечно; но для мiровой революцiи это полезно, нужно и
важно.
Однако, обратимся къ обстоятельному и наглядному исчисленiю тѣхъ смысло-
выхъ ранъ, которыя нанесены русской литературѣ «новой орѳографiей». Исчерпать
всего здѣсь нельзя; но кое-что существенное необходимо привести.
О НАШИХЪ ОРѲОГРАФИЧЕСКИХЪ РАНАХЪ.
Если мы оставимъ въ сторонѣ множество другихъ безсмыслицъ, внесенныхъ такъ
называемой «новой орѳографiей», а сосредоточимся только на тѣхъ, которыя вдвину-
ты въ русскую культуру произвольной отмѣной буквы «ѣ», то мы увидимъ слѣдующее.
Вотъ типическiе примѣры этого безобразiя.
1. Смыслъ: общее невоздержанiе въ пищѣ истощило наши запасы.
Правописанiе: «всѣ ѣли да ѣли, вотъ все и вышло».
Кривописанiе: «все ели да ели, вот все и вышло».
Безсмыслица: преобладанiе хвойныхъ деревьевъ привело къ всеобщему уходу.
2. Смыслъ: мѣловая пыль осталась въ комнатѣ соромъ; пришлось долго подметать.
Правописанiе: «осѣлъ мѣлъ пылью на полу; я долго мелъ просыпанный мѣлъ».
Кривописанiе: «осел мел пылью на полу; я долго мел просыпанный мел».
Безсмыслица: мы мели вдвоемъ, сначала оселъ, потомъ я, а чего ради мы такъ стара-
лись — неизвѣстно, источникъ сора не указанъ.
3. Смыслъ: лѣто было теплое и полеты были прiятные.
Правописанiе: «теплымъ лѣтомъ я наслаждался прiятнымъ летомъ.
Кривописанiе: «теплым летом я наслаждался приятным летом».
Безсмыслица: когда происходили полеты неизвѣстно, но тепло было прiятно.
4. Смыслъ телеграммы: я раненъ, рану залѣчиваю, прибуду на аэропланѣ.
Текстъ въ правописанiи: «лѣчу рану лечу».
Въ кривописанiи: «лечу рану лечу».
Безсмыслица: адресатъ не зналъ, что подумать.
5. Смыслъ телеграммы: продовольствiе найдено, везу его съ собою.
Правописанiе: «ѣду везу ѣду».
Кривописанiе: «еду везу еду».
Безсмыслица: адресатъ долго размышлялъ, потомъ бросилъ телеграмму въ кор-
зину.
6. Смыслъ: надо умѣть не только изучать архивы, но и правильно вести ихъ.
Правописанiе: Курсы по архивовѣдѣнiю и архивоведѣнiю».
Кривописанiе: «Курсы по архивоведению и архивоведению».
Безсмыслица: Куда же это они хотятъ уводить всѣ архивы?
7. Смыслъ: до звѣзды не полагается ѣсть, а одинъ грѣшный человѣкъ съѣлъ греч-
невый хлѣбецъ.
Правописанiе: «Одинъ грѣшникъ не удержался и отвѣдалъ грешничка».
Кривописанiе: «один грешник не удержался и отведал грешничка».
Безсмыслица: хлѣбецъ хлѣбца отвѣдалъ? или грѣшникъ предался людоѣдству?
8. Смыслъ: есть иррацiональные пути, ведущiе къ воспрiятiю Бога.
Правописанiе: «Богъ познается въ вѣдѣнiи и въ невѣдѣнiи».
Кривописанiе: «бог познается в ведении и в неведении».
Безсмыслица: языческiй богъ (с малой букввы) то ведетъ, то не ведетъ, и черезъ
это познается.
9. Смыслъ: я не могу указать точно время этого событiя, это было когда-то давно.
Правописанiе: «Скажи, когда же это было?». «Отстань, нѣкогда»...
Кривописанiе: «Отстань, некогда».
Безсмыслица: у меня нѣтъ досуга, чтобы отвѣтить на твой вопросъ.
10. Смыслъ: выплакавшись, наверху на лѣстницѣ, онъ уже не плакалъ, когда спус-
тился внизъ.
Правописанiе: «онъ слѣзъ ко мнѣ уже безъ слезъ».
Кривописанiе: «он слез сюда уже без слез».
Безсмыслица: слезъ сюда — ничего не значитъ; слезъ безъ слезъ — непредставимо!
11. Смыслъ у насъ имѣется еще продовольствiе...
Правописанiе: «пока у насъ еще есть, что ѣсть»...
Кривописанiе: «пока еще у нас есть, что есть»...
Безсмыслица: мы имѣемъ то, что имѣется въ наличности.
12. Смыслъ: человѣкъ съ горя напился, явно предпочитая шампанское.
Правописанiе: «и утѣшенiе нашелъ я въ этой пѣнѣ упоительной».
Кривописанiе: «и утешение нашел я в этой пене упоительной».
Безсмыслица: слово «пеня» означаетъ укоръ, штрафъ; какъ утѣшиться упоитель-
нымъ штрафомъ?
13. Смыслъ: въ революцiи хуже всего эта всеобщая ненависть и ограбленiе.
Правописанiе: «если бы не всѣ ненавидѣли, если бы не все отняли, а то всѣ и все».
Кривописанiе: «если бы не все ненавидели, если бы не все отняли, а то все и все».
Безсмыслица: составъ ненавидящихъ субъектовъ подмѣненъ составомъ ненави-
димыхъ объектовъ; послѣднiя слова «все и все» — просто безсмысленны.
Однако, всего не исчислишь. Пусть читатель самъ доберется до смысла въ
слѣдующихъ реченiяхъ: «чем больше тем, тем лучше»; «мне не всякий ведомый ве-
дом»; «те ему и говорят: вот те на!»; «рыбка уже в уже»; «религиозное ведение не чуждо
символам»; «лесник левша лесу взял, лесной волос привязал, да в лесу лису за лесного
дядю принял и лесу в лесу потерял»; «я налево, а слева лев»; «я смело взялся за дело,
но ветром все уже смело»... Врачъ говоритъ «лечу да поздно»; а летчикъ: «лечу да поз-
дно»... «На горе других цветов не было»; «собака на сене лежит, сама не ест и другим
не дает» (тутъ, повидимому, опечатка, надо писать Сена или Сеня съ большой буквы,
въ первомъ случаѣ надо пожалѣть мокрую собаку, во второмъ бѣднаго Семена). «Сте-
нание за стеной вызвало у меня стеснение в сердце»... Но не довольно ли?
Есть и общiя правила. Напримѣръ: слова, начинающiяся съ «нѣ» — ничего не от-
рицаютъ, а устанавливаютъ только неопредѣленность: «нѣкiй, нѣкоторый, нѣсколько,
нѣкогда»; а слова, начинающiяся съ «не» — отрицаютъ: «нелѣпый, неграмотный, не-
честный, некогда». Еще: вопросы «куда?» и «гдѣ?» требуютъ различныхъ падежей;
отмѣна буквы «ѣ» убиваетъ это правило. Куда? «На ложе», «на поле», «въ поле», «въ
море» (винит. падежъ). Гдѣ? «На ложѣ», «на полѣ битвы», «въ морѣ» (предложный
падежъ). Пуля попала ему въ сердце (вин. пад.); въ его сердцѣ печаль (предл. пад.).
Еще: «чѣмъ» есть творительный падежъ отъ «что»; а «чемъ» есть предлож. падежъ отъ
«что»; смѣшенiе падежей есть занятiе грамматически разрушительное. Еще: «синѣй»
есть сравнительная степень отъ «синiй» (волны синѣй стали); «синей» есть родитель-
ный падежъ отъ прилагательнаго «синiй» (волны синей стали; но развѣ сталь есть об-
разецъ синевы?).
Борьба за букву «ѣ» ведется въ Россiи уже болѣе 300 лѣтъ. Мы будемъ продол-
жать эту борьбу. Въ 1648 году, въ Москвѣ, съ благословенiя церковной власти была
издана грамматика, гдѣ въ предисловiи доказывалось, что «необходимо напередъ са-
мимъ учителямъ различать «ять» съ «естемъ» и не писать одного вмѣсто другого», что
«грамматическое любомудрiе смыслу сердецъ нашихъ просвѣтительно» и безъ него
«кто и мняся вѣдѣти, ничтоже вѣсть», что грамматика есть «руководитель неблазне-
нъ во всякое благочестiе, вождь ко благовидному смотрѣнiю и предивному и непри-
ступному богословiю, блаженныя и всечестнѣйшiя философiи открытiе и всеродное
проразумѣнiе» (см. Ключевскiй: «Очерки и рѣчи», 412).
Этотъ мудрый подходъ къ грамматикѣ объясняется тѣмъ, что въ то время фор-
мально-отвлеченная филологiя, пренебрегающая главнымъ, живымъ смысломъ язы-
ка — еще не выработалась и не успѣла разложить и умертвить культуру слова. Съ тѣхъ
же поръ это извращенiе и несчастiе захватило науку языка (какъ и другiя науки) и
въ результатѣ интересъ къ предметному смыслу уступилъ свое мѣсто соображенiямъ
чисто историческимъ (какъ, напримѣръ, у Я. Грота) и демагогическимъ, какъ у сочи-
нителей новаго кривописанiя.
Отъ этого пострадала и страдаетъ вся русская культура. Вотъ доказательства.
Молитва: «Горе имеем сердца» (вмѣсто горѣ, ввысь, кверху, къ Богу). «Мир ми-
рови твоему даруй». «О мире всего мира». «Да празднует же мир, видимый же весь и
невидимый».
Богословiе. «Я пришел не судить мир, но спасти мир» (Iоан. 12:47). Исаакъ Си-
рiянинъ: «миром называю страсти, которые порождаются от парения ума». «Мысль о
смерти родит пренебрежение к миру» (тамъ же). «Всеведение Божие». Василiй Вели-
кiй: «Мир есть художественное произведение».
Философiя. Всѣ проблемы мiра, мiрозданiя, мiровоззрѣнiя; микрокосма, макро-
косма; знанiя и вѣдѣнiя и многiя другiя, съ ними связанныя, обезсмысленны и погиб-
ли. Ни одного философа отнынѣ нельзя грамотно перевести на русскiй языкъ. Этика,
онтологiя, космологiя, антропологiя — лишены крыльевъ слова!
Наука. «Они все плодятся» (вмѣсто всѣ). «В России много рек» (вмѣсто рѣкъ). «От
сырости возникает прение» (вмѣсто «прѣнiе»; кто же съ кѣмъ споритъ отъ сырости?).
«Он не мог собрать вена» (вмѣсто вѣна); «лечу вены по венскому способу» (вм. лѣчу,
вм. вѣнскому). «У вас опухла железа; в организме железа не хватает».
Стратегiя. «Сведение о сведении дивизий еще не поступило». «Однородные вес-
ти редко приходят». «Все на палубу!» (вм. всѣ). «Откуда вести? Откуда вести?» (Въ пер-
вомъ случаѣ — вѣсти, во второмъ — вести). «Это не подлежит вашему ведению».
Политика. Изъ коммунистическихъ стенограммъ. Троцкiй на ХI съѣздѣ: «В За-
падной Европе если победит ее пролетариат» (вм. ея). Зиновьевъ тамъ же: «междуна-
родный рабочий класс осел» (вмѣсто осѣлъ). На ХIV съѣздѣ: «не все еще понимаютъ и
не все еще верят» (вм. всѣ). Тамъ же, рѣчь Гусева: «будем ставить точки над «и» (вм. i).
Рѣчь Курскаго на ХV съѣздѣ: «работа по статистике должна быть поставлена у нас на
«ѣ». Голоса съ мѣстъ: «читали все» (вм. всѣ). Наша цѣль — завоевать мир» (вм. мiръ).
Конституцiя РСФСР статья 3: «к ведению органов» (вм. вѣдѣнiю). Изъ газеты «Новое
Русское Слово» от 12.1.1942: «Мы — все. Наш верховный главнокомандущий, прези-
дент Рузвельт, может быть уверен, что за ним идем мы все!».
Погибшiя русскiя пословицы. «У богатого мужика — все в долгу (вм. всѣ), у бога-
того барина — все в долгу». «Лес лесом, а бес бесом». «Сперва дележ, а после телеш».
«Какая же честь, если нечего есть». «На мир беда, а воеводе нажиток». «И глух и нем,
греха не вем». «Перед судом все равны, все без откупа виноваты». «Мир на дело сошел-
ся — виноватого опить». «Вор попал, а мир пропал». «Дошел тать в цель, ведут его на
рель». «Ищи на казне, что на орле, на правом крыле». «Очи ушей вернее». «Кто в море
не тонул, да детей не рожал, тот от сердца богу не маливался».
Искаженные русскiе классики. Безсмысленны всѣ стихотворенiя, поющiя о мiрѣ
и мiрозданiи; исчислить ихъ невозможно. Вотъ образцы. Пушкинъ: «И мощная рука
к нему с дарами мира — Не простирается из-за пределов мира». Лермонтовъ: «Но
я без страха жду довременный конец — Давно пора мне мир увидеть новый». Тют-
чевъ: «Есть некий час всемирного молчанья». «На мир таинственный духов». «С ми-
ром дремлющим смешай». «Счастлив, кто посетил сей мир» и др. Боратынскiй: «Твой
мир, увы, могилы мир печальный»... «На что вы, дни! Юдольный мир явленья — Свои
не изменит! — Все ведомы, и только повторенья — Грядущее сулит».
А вот и иныя искаженiя. Говоря о «младыхъ дѣвахъ», Пушкинъ рифмуетъ
«странѣ» и «онѣ»; по кривописанiю эта рифма гибнетъ («они» вм. онѣ). «Ее ланиты
оживлялись» (вм. ея), «Ее ничтожность разумею» (вм. ея). Тютчевъ рифмуетъ «ея» и
«я» («Исторглось из груди ее — И новый мир увидел я»). О мечтахъ: «Пускай в душев-
ной глубине — И всходят и зайдут они». У Мея гибнетъ цѣлое стихотворенiе, вдохнов-
ленное Викторомъ Гюго и вдохновившее Рахманинова на прелестный романсъ: «Оп-
росили они» (мужчины) ...«онѣ отвѣчали» (женская мудрость, утоляющая мужское
недоумѣнiе). По кривописанiю — «они» спрашиваютъ и «они» же отвѣчаютъ.
У Пушкина: «Все говорят нет правды на земле»... «Делибаш уже на пике» (пике —
есть особая хлопчатобумажная ткань; вм. пикѣ). Изъ письма Гоголя къ И. И. Дмитрiе-
ву: «в дороге занимало меня только небо, которое, по мере приближения к югу, стано-
вилось синее и синее (вм. синѣе). Гоголь пишетъ Языкову: «отныне взор твой должен
быть светло и бодро вознесен горе (вм. горѣ); «немки... все, сколько ни есть, вяжут
чулок»; «в пище есть побольше мясного» (вм. ѣсть); «благословенный воздух ее уже
дохнул» (вм. ея); «причина... вне... нашего ведения»... Достоевскiй: «думал... вернуться,
но удержался от неведения» (вм. невѣдѣнiя). Мусоргскiй: «горе вознестися» (вм. горѣ).
Лѣсковъ: «а козочку я подоил и ее молочком начал дитя питать». Бальмонтъ: «ты лег-
кая волна, играющая в море» (вм. «въ чемъ»? — «во что» — такъ играютъ въ теннисъ,
въ шахматы, в море). Айвазовскiй назвалъ свою картину «На морѣ» (гдѣ?); изъ этого
сдѣлано «На море» (куда?).
Ко всему этому надо добавить, что новое кривописанiе искажаетъ и подрываетъ
ту драгоцѣнную внутреннюю работу, которую каждый изъ насъ продѣлываетъ надъ
осмысливанiемъ словесныхъ корней. Прочтя слово «вѣщiй», мы ассоцiируемъ по смыс-
лу къ «вѣщунья», «вѣдѣти», «вѣдѣнiе»; но прочтя слово «вещий» мы будемъ ассоцiиро-
вать въ безсмыслицу къ «вещь», «вещественный». Что значитъ «вещий Олег»? Ничего
не значитъ! Прочтя слово «пение», мы будемъ ассоцiировать къ «пень», «пеня», «пень-
ка», «пеньтюхъ»... Ближайшая ассоцiацiя къ «намерение» будет «мерин»; къ «присми-
рев» — «ревъ»; къ «бессовестный» — «бѣсъ» и «вести»; къ «беда» — «бедуинъ», «бидо-
нъ», «бедламъ»; къ «тело» — «телокъ», «телиться»; къ «поместье» — «мести», «месть»,
но отнюдь не къ мѣсто; къ левша» — «левъ» и «вошь»... И такъ черезъ всю смысловую
работу ассоцiацiй, которою живетъ и творится всякiй языкъ.
Зачѣмъ всѣ эти искаженiя? Для чего это умопомрачающее сниженiе? Кому нуж-
на эта смута въ мысли и въ языковомъ творчествѣ?
Отвѣтъ можетъ быть только одинъ: все это нужно врагамъ нацiональной Россiи.
Имъ; именно имъ, и только имъ.
КАКЪ ЖЕ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ?
(Заключительное слово о русскомъ нацiональномъ правописанiи).
Если мы попытаемся подвести итоги всему тому, что необходимо сказать про-
тивъ «новой орѳографiи», то мы произнесемъ ей окончательный приговоръ: она
должна быть просто отмѣнена въ будущемъ и замѣнена тѣмъ правописанiемъ, кото-
рое вынашивалось русскимъ народомъ съ эпохи Кирилла и Меѳодiя. И это будетъ не
«реакцiей», а возстановленiемъ здоровья, смысла и художественности языка.
Напрасно намъ стали бы указывать на то, будто бы мы защищаемъ прежнее пра-
вописанiе изъ политической вражды къ большевизму. Эту инсинуацiю произнесъ ког-
да-то г. Айхенвальдъ въ берлинской газетѣ «Руль». Вѣрно какъ разъ обратное. Если бы
новую орѳографiю ввела русская нацiональная монархическая власть (чего она, конеч-
но, никогда бы не сдѣлала!), то мы стали бы защищать прежнее правописанiе съ той
же энергiей; а вотъ защитники новой орѳографiи, дѣйствительно, политиканствуютъ
съ нею, придавая ей значенiе «прiятiя революцiи» «закапыванiя рва» или «спуска на
полозьяхъ». Съ другой стороны, если бы коммунисты вернули прежнее правописанiе
(чего они, конечно, никогда не сдѣлаютъ!), то мы отнюдь не стали бы врагами спасен-
наго правописанiя, ни сторонниками коммунизма. Приписывать намъ политизацiю
всѣхъ критерiевъ духовной культуры — есть сразу инсинуацiя и пошлость. Вопросъ
же правописанiя рѣшается не пристрастiемъ и не гнѣвомъ, а художественнымъ чувс-
твомъ родного языка и отвѣтственной аналитической мыслью.
Мы отлично знаемъ, что революцiонное кривописанiе было введено не больше-
виками, а временнымъ правительствомъ. Большевики сами привыкли къ прежнему
правописанiю: всѣ эти Курскiе, Чубари, Осинскiе, Бухарины продолжали въ своихъ
рѣчахъ «ставить точки» на отмѣненное «i» и требовать, чтобы коммунисты все зна-
ли на отмѣненное «ѣ». Даже Ленинъ писалъ и говорилъ въ томъ смыслѣ, что старое
правописанiе имѣло основанiе различать «мiръ» и «миръ» (Изд. 1923 г. т. ХVIII, ч. 1,
стр. 367). Нѣтъ, это дѣло рукъ проф. А. А. Мануйлова («министра просвѣщенiя») и
О. П. Герасимова («тов. мин. просв.»). Помню, какъ я въ 1921 году въ упоръ поставилъ
Мануйлову вопросъ, зачѣмъ онъ ввелъ это уродство; помню, какъ онъ, не думая защи-
щать содѣянное, безпомощно сослался на настойчивое требованiе Герасимова. Пом-
ню, какъ я въ 1919 году поставилъ тотъ же вопросъ Герасимову и какъ онъ, сославшись
на Академiю Наукъ, разразился такою грубою вспышкою гнѣва, что я повернулся и
ушелъ изъ комнаты, не желая спускать моему гостю такiя выходки. Лишь позднѣе уз-
налъ я, членомъ какой международной организацiи былъ Герасимовъ.
Что же касается Академiи Наукъ, то новая орѳографiя была выдумана тѣми ея
членами, которые, не чувствуя художественности и смысловой органичности языка,
предавались формальной филологiи. Эта формализацiя есть язва всей современной
культуры: утративъ вѣру, а съ нею и духовную почву, оторвавшись отъ содержатель-
ныхъ корней бытiя, современные «дѣятели» выдвинули формальную живопись, фор-
мальную музыку, формальный театръ (Мейерхольдъ), формальную юриспруденцiю,
формальную демократiю, формальную филологiю. И вотъ, новая орѳографiя есть
продуктъ формальной филологiи и формальной демократiи, т. е. демагогiя. Въ Ака-
демiи Наукъ совсѣмъ не было общаго согласiя по вопросу о новой орѳографiи, а была
энергичная группа формалистовъ, толковавшихъ правописанiе, какъ нѣчто условное,
относительное, безпочвенное, механическое, почти произвольное, не связанное ни
со смысломъ, ни съ художественностью, ни даже съ исторiей языка и народа. Знаю
случайно, какъ они собирали подписи подъ своей выдумкой, нажимали на академи-
ка А. А. Шахматова, который, чтобы отвязаться, далъ имъ свою подпись, а потомъ
при большевикахъ продолжалъ печатать свое сочиненiе по старому правописанiю.
Свидѣтельствую о томъ негодованiи, съ которымъ относились къ этому кривописанiю
такiе ученые знатоки русскаго языка, какъ академикъ Алексѣй Ивановичъ Соболев-
скiй, лекцiи котораго по «Исторiи русскаго языка», по словамъ того же Шахматова,
«получили значенiе послѣдняго слова исторической науки о русскомъ языкѣ — у насъ,
и заграницей». Свидѣтельствую о такомъ же негодованiи всѣхъ другихъ московскихъ
филологовъ, изъ коихъ знаменитый академикъ Ф. Е. Коршъ, разразился эпиграммой:
«Старинѣ я буду вѣренъ, — Съ дѣтства чтить ее привыкъ: — Обезиченъ, обезъеренъ. —
Обезъятенъ нашъ языкъ». Такiе ученые, какъ академикъ П. Б. Струве не называли «но-
вую» орѳографiю иначе, какъ «гнусною»...
Для чего же это кривописанiе выдумывалось, ради чего вводилось? Публично
выдвигали два соображенiя: «новая орѳографiя» проще и для народа легче... Эти
аргументы воспроизводились въ эмиграцiи и такими дилетантами-публицистами,
какъ г. Ю. Айхенвальдъ. На самомъ же дѣлѣ эти аргументы совершенно неоснова-
тельны.
Вотъ данныя опыта. Одинъ русскiй ученый славистъ, членъ-корреспондентъ
Россiйской Академiи Наукъ, разсказывалъ мнѣ в 1922 году о результатахъ своего
пятилѣтняго преподаванiя въ гимназiи. Онъ предлагалъ ученикамъ: кто хочетъ, учись
по старой орѳографiи, кто хочетъ — по новой; требовать буду съ одинаковой строгос-
тью! И что же? Процентъ слабыхъ въ среднемъ счетѣ оказался одинаковымъ. Оказа-
лось, что трудно вообще правило и его примѣненiе, независимо оть того, что именно
предписываетъ правило. Напрасно стали бы ссылаться на особыя затрудненiя, вызы-
ваемыя буквою ѣ. Эти затрудненiя были уже преодолѣны на чисто мнемоническомъ
пути. Уже по всей Россiи циркулировала дешевенькая книжка въ стихахъ и съ картин-
ками, гдѣ всѣ слова, требующiя букву ѣ были включены въ текстъ: «Разъ бѣлка бѣса
побѣдила — И съ тѣмъ изъ плѣна отпустила, — Чтобъ онъ ей отыскалъ орѣхъ». — Но
дѣло было то въ апрѣлѣ — Въ лѣсу орѣхи не созрѣли» и т. д. Или еще: «Съ Днѣпра, съ
Днѣпра ли нѣкто Глѣбъ, — Жилъ въ богадѣльнѣ дѣдъ-калѣка, — Не человѣкъ, полъ-
человѣка... — Онъ былъ и глухъ, и нѣмъ, и слѣпъ — ѣлъ только рѣпу, хрѣнъ и рѣдьку»...
и т. д. Запомнить эти стишки ничего не стоило; и учителю оставалось только пояснять
корнесловiе и смыслословiе...
Одинъ русскiй ученый говорилъ мнѣ: «Что они все твердятъ объ облегченiи? Пи-
шемъ мы, образованные, и намъ прежнее правописанiе совсѣмъ не трудно; а необра-
зованной массѣ важно читать и понимать написанное; и тутъ старое правописанiе,
вѣрно различающее смыслъ, для чтенiя и пониманiя гораздо легче! А новое кривопи-
санiе сѣетъ только безсмыслицу»...
Что же касается «упрощенiя», то идея эта сразу противонацiональная и проти-
вокультурная. Упрощенiе есть угашенiе сложности, многообразiя, дифференцирован-
ности. Почему же это есть благо? Правда, угашенiе искусственной, безсмысленной,
безпредметной сложности даетъ экономiю силъ: а растрачивать душевно-духовныя
силы на мертвыя ненужности нелѣпо. Но «сложность» прежняго правописанiя глубо-
ко обоснована, она выросла естественно, она полна предметнаго смысла. Упрощать ее
можно только отъ духовной слѣпоты; это значитъ демагогически попирать и разру-
шать русскiй языкъ, это вѣковое культурное достоянiе Россiи. Это наглядный примѣръ
того, когда «проще» и «легче» означаетъ хуже, грубѣе, примитивнѣе, неразвитѣе,
безсмысленнѣе: или попросту — слѣпое варварство. Пустыня проще лѣса и города; не
опустошить ли намъ нашу страну? Мычатъ коровой гораздо легче, чѣмъ писать стихи
Пушкина или произносить рѣчи Цицерона; не огласить ли намъ россiйскiя стогна
коровьимъ мычанiемъ? Для многихъ порокъ легче добродѣтели и сквернословiе легче
краснорѣчiя. Безвольному человѣку безпринципная уступчивость легче идейной вы-
держки. Вообще проще не бытъ, чѣмъ быть; не заняться ли намъ, русскимъ, поваль-
нымъ самоубiйствомъ?
Итакъ, кривописанiе не легче и не проще, а безсмысленнѣе. Оно отмѣняетъ пра-
вила осмысленной записи и вводитъ другiя правила — безсмысленной записи. Оно
начало собою революцiонную анархiю. Во всякомъ культурномъ дѣланiи дорога идея
правила, ибо воспитанiе есть отученiе отъ произвола и прiученiе къ предметности, къ
смыслу, къ совѣсти, къ дисциплинѣ, къ закону. Правило не есть нѣчто неизмѣнное; но
измѣнимо оно только при достаточномъ основанiи. Произвольное же ломанiе прави-
ла — вредно и противорѣчитъ всякому воспитанiю; оно сѣетъ анархiю и развращаетъ;
оно подрываетъ самый процессъ регулированiя, совершенствованiя, самую волю къ
строю, порядку и смыслу. Здѣсь произволъ ломаетъ самое чувство правила, уваженiе
къ нему, довѣрiе къ нему и желанiе слѣдовать ему. Введенiе же безсмысленныхъ пра-
вилъ есть прямой призывъ къ произволу и анархiи.
Вотъ именно это и учинило новое кривописанiе. Здоровая часть русской интел-
лигенцiи не приняла его и отвергла. Сдѣлалось два «правописанiя». Старое стали за-
бывать, новому не научились. Возникло третье правописанiе — отбросившее твердый
знакъ, но сохранившее ять. Надо ждать четвертаго, которое отброситъ ять и сохра-
нитъ твердый знакъ. Скажемъ же открыто и точно: никогда еще русскiе люди не пи-
сали такъ безграмотно, какъ теперь; ибо въ ХVII и въ ХVIII вѣкѣ — искали вѣрнаго
начертанiя, но еще не нашли его, а теперь отвергли найденное и разнуздали себя
орѳографически. Тогда еще учились различать «ять» съ «естемъ», и не были увѣрены;
а теперь, ссылаясь на свою малую образованность и на лѣнь, узаконили смысловое
всесмѣшенiе. «Намъ», видите ли, «некогда и трудно» изучать свою русскую, «слиш-
комъ сложную» орѳографiю!.. Хорошо, господа легкомысленные лѣнтяи! За это вы
будете надрываться надъ изученiемъ и усвоенiемъ гораздо болѣе сложныхъ иностран-
ныхъ орѳографiй, — французской, англiйской и нѣмецкой; — чужiе языки возьмутъ у
васъ все то время, котораго у васъ «не хватало» на изученiе своего, русско-нацiональна-
го, осмысленнаго правописанiя; ибо тутъ иностранные народы не будутъ принимать
во вниманiе вашу лѣнь, ваше «некогда» и «трудно». И напрасно кое-кто въ эмиграцiи
выдвигаетъ то обстоятельство, что при господствѣ прежней орѳографiи были слова
со спорнымъ «е» и съ неувѣреннымъ «ѣ»; не проще ли въ виду этого поставить всюду
безспорное «е»? Но вѣдь есть не мало людей съ неувѣренною мыслью, честностью и
нравственностью... Такъ не проще ли не искать ни смысла, ни вѣрности, ни честности,
а водворять прямо безсмыслицу, безчестiе и развратъ: по крайней мѣрѣ, все будетъ
опредѣленно, ясно, просто и легко... Да, исторически была шаткость; но ее успѣшно
и осмысленно преодолѣвали, до тѣхъ поръ, пока не рѣшили покончить съ культурой
языка и провалиться въ варварство.
Правъ былъ князь С. Н. Трубецкой, когда писалъ («Ученiе о Логосѣ», стр. 5): «сло-
во есть не только способъ выраженiя мысли, но и способъ мышленiя, само-объекти-
рованiе мысли». Правъ былъ и князь С. М. Волконскiй, когда настаивалъ на томъ, что
смѣшенiе родовъ, падежей, степеней сравненiя и т. д. вызываетъ къ жизни «возврат-
ное зло»: дурное правописанiе родитъ дурное мышленiе. Замѣчательнѣйшiй знатокъ
русскаго языка В. И. Даль писалъ въ своемъ «Толковомъ Словарѣ»: «Надо... сохранять
такое правописанiе, которое бы всегда напоминало о родѣ и племени слова, иначе это
будетъ звукъ безъ смысла» (томъ 1, стр. 9). И именно въ этомъ единственно вѣрномъ
языковомъ руслѣ движется новѣйшiй изслѣдователь русскаго правописанiя И. И. Кос-
тючикъ въ своемъ сочиненiи «Нашествiе варваровъ на русскiй языкъ». «Не реформа
была проведена, а искаженiе, коверканiе русскаго языка, и при этом — умышленное»,
отрывъ русскаго языка отъ его церковно-славянскихъ корней, денацiонализацiя рус-
скаго письма, русской этимологiи, фонетики, русскаго мышленiя...
И. С. Шмелевъ передаетъ, что одинъ изъ членовъ россiйской орѳографической
комиссiи сказалъ: «старо это новое правописанiе, оно искони гнѣздилось на заднихъ
партахъ, у лѣнтяевъ и неспособныхъ»... И именно ученые академики поспѣшили этимъ
безграмотнымъ лѣнтяямъ на помощь: прервали всенародную творческую борьбу за
русскiй языкъ, отреклись отъ ея вѣковыхъ успѣховъ и завоеванiй и революцiонно сни-
зили уровень русской литературы. Этимъ они попрали и смысловую, и художествен-
ную, и органическую природу языка. Ибо строгое соотвѣтствiе звука и записи выгова-
риваемому смыслу есть дѣло художественнаго всенароднаго исканiя иррацiональнаго
(какъ всякое искусство!) и органическаго (какъ сама народная жизнь!).
И вотъ, въ отвѣтъ этимъ разсудочнымъ формалистамъ и безпочвенникамъ, мы
должны сказать: писаный текстъ не есть дѣло произвола; онъ есть живая риза смыс-
ла, точный знакъ разумѣемаго, художественное выраженiе духа. Правописанiе есть
продуктъ многолѣтней борьбы народа за свой языкъ; оно есть сосредоточенный итогъ
его семейстики, фонетики, грамматики, символики и аллегорики — въ отношенiи къ
предметамъ и въ духовномъ общенiи людей. Мудро сказалъ Апостолъ Павелъ, что
люди общающiеся другъ съ другомъ внѣ взаимнаго разумѣнiя, суть другъ другу варва-
ры (1 Кор. 14:11). Не для того русскiй народъ бился надъ своимъ языкомъ, чтобы гор-
сточка революцiонныхъ «академиковъ» сорвала всю эту работу взаимнаго духовнаго
разумѣнiя.
Правописанiе имѣетъ свои историческiя, конкретныя и въ то же время филосо-
фическiя и нацiональныя основы. Поэтому оно не подлежитъ произвольному слому,
но лишь осторожному, обоснованному преобразованiю; совершенствованiю, а не раз-
рушенiю. Пусть же нарушители русской нацiональной орѳографiи получатъ навѣки
прозвище «друзей безграмотности» или «сподвижниковъ хаоса»; и пусть первымъ ак-
томъ русскаго нацiональнаго Министра Просвѣщенiя будетъ возстановленiе русскаго
нацiональнаго правописанiя.
http://imwerden.de/pdf/iljin_o_russkom_pravopisanii.pdf
Фото
Видео
Ответы
Вызвать на дуэль
Ставка за Лидера
