Идеалом либерализма является общество со свободой действий для каждого, свободным обменом политически значимой информацией, ограничением власти государства и церкви, верховенством права, частной собственностью[1] и свободой частного предпринимательства. Либерализм отверг многие положения, бывшие основой предшествующих теорий государства, такие как божественное право монархов на власть и роль религии как единственного источника познания. Фундаментальные принципы либерализма включают индивидуальные права (на жизнь, личную свободу и собственность); равные права и всеобщее равенство перед законом; свободную рыночную экономику; правительство, избираемое на честных выборах; прозрачность государственной власти. Функция государственной власти при этом сводится к минимуму, необходимому для обеспечения этих принципов. Современный либерализм также отдаёт предпочтение открытому обществу, основанном на плюрализме и демократическом управлении государством, при условии защиты права меньшинства и отдельных граждан[2].

Некоторые современные течения либерализма более терпимы к государственному регулированию свободных рынков ради обеспечения равенства возможностей добиться успеха, всеобщего образования и уменьшения разницы в доходах населения. Сторонники таких взглядов полагают, что политическая система должна содержать элементы социального государства, включая государственное пособие по безработице, приюты для бездомных и бесплатное здравоохранение.

Согласно взглядам либералов, государственная власть существует для блага людей ей подвластных, и политическое руководство страной должно осуществляться на основе согласия большинства руководимых. На сегодняшний день политической системой, которая наиболее созвучна убеждениям либералов, является либеральная демократия.
http://ru.wikipedia.org/wiki/Либерал

 

Если мы прислушаемся к тому общественному говору, кото­рый раздается со всех концов России, и тайно и явно, и в клу­бах, и в гостиных, и в печати, то, несмотря на разнообразие ре­чей и направлений, мы легко заметим один общий строй, кото­рый владычествует над всем. Нет сомнения, что в настоящую минуту общественное мнение в России решительно либерально. Это не случайное направление, не легкомысленное увлечение общества. Либеральное движение вытекло из жизненной необ­ходимости; оно порождено силою вещей. Отрицание старого порядка явилось как прямое последствие его несостоятельности. Для всех стало очевидным, что без известной доли свободы в благоустроенном государстве нельзя обойтись.

Такое явление не может не порадовать тех, кому чувство сво­боды глубоко врезалось в сердце, кто питал и лелеял его в ти­шине своих дум, в сокровенном тайнике своей души в то время, когда оно изгонялось из общества как возмутительное и пре­ступное. Свобода — лучший дар, данный в удел человеку; она возвышает его над остальным творением; она делает из него существо разумное, она налагает на него нравственную печать. В самом деле, какой поступок имеет цену в наших глазах? Ка­кому деянию приписываем мы нравственную красоту? Не тому, которое совершается по внешнему предписанию, из страха или из слепого поклонения владычествующим силам, а тому, кото­рое вытекло из недосягаемой глубины совести, где человек, на­едине с собою, независимый от чуждых влияний, решает, созна­тельно и свободно, что он считает добром и долгом. Нравст­венное величие человека измеряется этою непоколебимою внут­реннею силою, недоступною внушениям и соблазнам, этою твердою решимостью, которая неуклонно следует свободному голосу правды, которую не сдвинут с места ни исступленные вопли толпы, ни угрозы, ни насилие, ни даже мучения. За внут­реннюю свободу человека умирали христианские мученики. И мысль человеческая истекает из неизведанной глубины свобод­ного разума. Та мысль крепка, плодотворна, способна действовать на волю и переходить в жизнь, которая не наложена и не заимствована извне, а переработалась в горниле сознания и яв­ляется выражением свободных убеждений человека. Внутри сознания раскрывается бесконечный свободный мир, в котором, как в центре, отражается Вселенная. Здесь человек — полновла­стный хозяин; здесь он судит и насилие, которое налагает на него руку, и безумие, которое хочет заглушить голос разума; здесь вырабатываются те идеи, которым суждено изменить лицо земли и сделаться путеводным началом для самых дальних по­колений.

Свобода совести, свобода мысли — вот тот жертвенник, на котором неугасимо пылает присущий человеку божественный огонь; вот источник всякой духовной силы, всякого жизненного движения, всякого разумного устройства; вот что дает человеку значение бесконечное. Все достоинство человека основано на свободе; на ней зиждутся права человеческой личности. Как свободное существо, человек гордо поднимает голову и требует к себе уважения. Вот почему, как бы низко он ни упал, в нем ни­когда не изглаживаются человеческие черты; нравственный за­кон не дозволяет смотреть на него с точки зрения пользы или вреда, которые он приносит другим. Человек — не средство для чужих целей, он сам абсолютная цель. Свободным человек вступает и в общество. Ограничивая свою волю совместною во­лею других, подчиняясь гражданским обязанностям, повинуясь власти, представляющей идею общественного единства и выс­шего порядка, он и здесь сохраняет свое человеческое достоин­ство и прирожденное право на беспрепятственное проявление разумных своих сил. Общества людей — не стада бессловесных животных, которые вверяются попечению пастуха до тех пор, пока не поступают на убой. Цель человеческих союзов — благо членов, а не польза хозяина. Власть над свободными граждана­ми дает пастырям народов то высокое достоинство, перед которым с уважением склоняются люди, и нет краше, нет святее этого призвания на земле, нет ничего, что бы могло наполнить сердце человека таким чувством гордости и обя­занности.

Идея свободы сосредоточивает в себе все, что дает цену жиз­ни, все, что дорого человеку. Отсюда то обаяние, которое она имеет для возвышенных душ, отсюда та неудержимая сила, с которой она охватывает в особенности молодые сердца, в кото­рых пылает еще весь идеальный жар, отделяющий человека от земли. Глубоко несчастлив тот, чье сердце в молодости никогда не билось за свободу, кто не чувствовал в себе готовности с ра­достью за нее умереть. Несчастлив и тот, в ком житейская по­шлость затушила это пламя, кто, становясь мужем, не сохранил уважения к мечтам своей юности, по выражению поэта:

 

Sagen sie Ihm, dass er fur die Traiime seiner Jugend

Soil Achtung tragen, wenn er Mann sein wird.1

В зрелом возрасте идея свободы очищается от легкомыслия, от увлечений, от раздражительного беспокойства, от самонаде­янного отрицания, от своеволия, не признающего над собою закона, она сдерживается пониманием жизни, приноравливает­ся к ее условиям; но она не исчезает из сердца, а, напротив, глубже и глубже пускает в нем свои корни, становясь твердым началом, которое не подлежит колебаниям и спокойно управля­ет жизнью человека.

Целые народы чувствуют на себе могущественное влияние этой идеи, как показывает история. Свобода внезапно объемлет своим дыханием народ, как бы пробудившийся от сна. Перед ним открывается новая жизнь. Стряхнув с себя оковы, он вста­ет, возрожденный. Как исступленная Пифия, изрекая вещие гла­голы, проповедуя горе властям земли, он с неодолимою силою низвергает все преграды и несет зажженное им пламя по всем концам мира. Но железная необходимость скоро сдерживает эти порывы и возвращает свободу к той стройной гармонии, к тому разумному порядку, к тому сознательному подчинению власти и закону, без которых немыслима человеческая жизнь. Волнуясь и ропща, поток мало-помалу вступает в свое русло; но свобода не перестает бить ключом и давать свежесть и силу тем, которые приходят утолять духовную жажду у этого источника.

Мы, давнишние либералы, вскормленные на любви к свобо­де, радуемся новому либеральному движению в России. Но мы далеки от сочувствия всему, что говорится и делается во имя свободы. Подчас ее и не узнаешь в лице самых рьяных ее обо­жателей. Слишком часто насилие, нетерпимость и безумие при­крываются именем обаятельной идеи, как подземные силы, на­девшие на себя доспехи олимпийской богини. Либерализм явля­ется в самых разнообразных видах, и тот, кому дорога истинная свобода, с ужасом и отвращением отступает от тех уродливых явлений, которые выдвигаются под ее знаменем.

Обозначим главные направления либерализма, которые вы­ражаются в общественном мнении.

Низшую ступень занимает либерализм уличный. Это скорее извращение, нежели проявление свободы. Уличный либерал не хочет знать ничего, кроме собственного своеволия. Он прежде всего любит шум; ему нужно волнение для волнения. Это он на­зывает жизнью, а спокойствие и порядок кажутся ему смертью. Где слышны яростные крики, неразборчивые и неистощимые ругательства, там наверно колышется и негодует уличный ли­берал. Он жадно сторожит каждое буйство, он хлопает всякому беззаконию, ибо самое слово «закон» ему ненавистно. Он приходит в неистовый восторг, когда узнает, что где-нибудь про­изошел либеральный скандал, что случилась уличная схватка в Мадриде или Неаполе: знай наших! Но терпимости, уважения к мысли, уважения к чужому мнению, к человеческой личности, всего, что составляет сущность истинной свободы и украшение жизни, — от него не ожидайте. Он готов стереть с лица земли всякого, кто не разделяет его необузданных порывов. Он даже не предполагает, что чужое мнение могло явиться плодом сво­бодной мысли, благородного чувства. Отличительная черта уличного либерала та, что он всех своих противников считает подлецами. Низкие души понимают одни лишь подлые побуж­дения. Поэтому он и на средства неразборчив. Он ратует во имя свободы; но здесь не мысль, которая выступает против мысли в благородном бою, ломая копья за истину, за идею. Все вертится на личных выходках, на ругательстве; употребляются в дело бессовестные толкования, ядовитые намеки, ложь и клевета. Тут стараются не доказать, а отделать, уязвить или оплевать. Ино­гда уличный либерал прикидывается джентльменом, надевает палевые перчатки и как будто готовится рассуждать. Но при первом столкновении он отбрасывает несвойственные ему по­мыслы, он входит в настоящую свою роль. Опьянелый и безум­ный, он хватается за все, кидает чем попало, забывая всякий стыд, потерявши всякое чувство приличия. Уличный либерал не терпит условий, налагаемых гостиными; он чувствует себя дома только в кабаке, в грязи, которой он старается закидать всяко­го, кто носит чистое платье. Все должны подойти под один уро­вень, одинаково низкий и пошлый. Уличный либерал питает непримиримую ненависть ко всему, что возвышается над тол­пою, ко всякому авторитету. Ему никогда не приходило на ум, что уважение к авторитету есть уважение к мысли, к труду, к таланту, ко всему, что дает высшее значение человеку; а может быть, он именно потому и не терпит авторитета, что видит в нем те образованные силы, которые составляют гордость наро­да и украшение человечества. Уличному либералу наука кажет­ся насилием, нанесенным жизни, искусство — плодом аристо­кратической праздности. Чуть кто отделился от толпы, направ­ляя свой полет в верхние области мысли, познания и деятельно­сти, как уже в либеральных болотах слышится шипение пресмыкающихся. Презренные гады вздымают свои змеиные головы, вертят языком и в бессильной ярости стараются излить свой яд на все, что не принадлежит к их завистливой семье.

Нет, не в злобном шипении гадов, не в пьяном задоре кулач­ного бойца узнаем мы черты той светлой богини, которой по­клоняется человек в лучших своих помыслах, в идеальных своих стремлениях. Луч свободы никогда не проникал в это темное царство лжи, зависти и клеветы. Свобода обитает в области правды и света, и когда люди изгоняют ее из своих жилищ, она не прячется в подземные норы, но удаляется в сердца избранни­ков, которые хранят для лучших дней драгоценный завет, до­бытый страданием и любовью.

Второй вид либерализма можно назвать либерализмом оппо­зиционным. Но Боже мой! Какая тут представляется пестрая смесь людей! Сколько разнородных побуждений, сколько раз­нохарактерных типов — от Собакевича, который уверяет, что один прокурор — порядочный человек, да и тот свинья, до по­мещика, негодующего за отнятие крепостного права, до вель­можи, впавшего в немилость и потому кинувшегося в оппози­цию, пока не воссияет над ним улыбка, которая снова обратит его к власти! Кому не знакомо это критическое настроение рус­ского общества, этот избыток оппозиционных излияний, кото­рые являются в столь многообразных формах: в виде бранчиво-го неудовольствия с патриархальным и невинным характером; в виде презрительной иронии и ядовитой усмешки, которые пока­зывают, что критик стоит где-то далеко впереди, бесконечно выше окружающего мира; в виде глумления и анекдотцев, об­личающих темные козни бюрократов; в виде неистовых напа­док, при которых в одно и то же время с одинаковой яростью требуются совершенно противоположные вещи; в виде поэтиче­ской любви к выборному началу, к самоуправлению, к гласно­сти; в виде ораторских эффектов, сопровождаемых величест­венными позами; в виде лирических жалоб, прикрывающих лень и пустоту; в виде беспокойного стремления говорить и суе­титься, в котором так и проглядывает огорченное самолюбие, желание придать себе важности; в виде злорадства при всякой дурной мере, при всяком зле, постигающем отечество; в виде вольнолюбия, всегда готового к деспотизму, и независимости, всегда готовой ползать и поклоняться. Не перечтешь тех бес­численных оттенков оппозиции, которыми изумляет нас Рус­ская земля. Но мы хотим говорить не об этих жизненных прояв­лениях разнообразных наклонностей человека; для нас важен оппозиционный либерализм как общее начало, как известное направление, которое коренится в свойствах человеческого духа и  выражает  одну  из  сторон   или   первоначальную  степень свободы.

Самое умеренное и серьезное либеральное направление не может не стоять в оппозиции с тем, что нелиберально. Всякий мыслящий человек критикует те действия или меры, которые не согласны с его мнением. Иначе он отказывается от свободы су­ждения и становится присяжным служителем власти. Но не эту законную критику, вызванную тем или другим фактом, разуме­ем мы под именем оппозиционного либерализма, а то либе­ральное направление, которое систематически становится в оппозицию, которое не ищет достижения каких-либо положитель­ных требований, а наслаждается самым блеском оппозиционно­го положения. В этом есть своего рода поэзия, есть чувство не­зависимости, есть отвага, есть, наконец, возможность более ув­лекающей деятельности и более широкого влияния на людей, нежели какие представляются в тесном круге, начертанном обыкновенною практической жизнью. Все это невольно соблаз­няет человека. Прибавим, что этого рода направление усваива­ется гораздо легче всякого другого. Критиковать несравненно удобнее и приятнее, нежели понимать. Тут не нужно напряжен­ной работы мысли, внимательного и отчетливого изучения су­ществующего, разумного постижения общих жизненных начал и общественного устройства; не нужно даже действовать: дос­таточно говорить с увлечением и позировать с некоторым эф­фектом.

Оппозиционный либерализм понимает свободу с чисто от­рицательной стороны. Он отрешился от данного порядка и ос­тался при этом отрешении. Отменить, разрешить, уничтожить — вот вся его система. Дальше он не идет, да и не имеет надобно­сти идти. Ему верхом благополучия представляется освобожде­ние от всяких законов, от всяких стеснений. Этот идеал, неосу­ществимый в настоящем, он переносит в будущее или же в дав­но прошедшее. В сущности, это одно и то же, ибо история в этом воззрении является не действительным фактом, подлежа­щим изучению, не жизненным процессом, из которого вытек современный порядок, а воображаемым миром, в который можно вместить все что угодно. До настоящей же истории оппозиционный либерал не охотник. Отрицая современность, он по этому самому отрицает и то прошедшее, которое ее произве­ло. Он в истории видит только игру произвола, случайности, а пожалуй, и человеческого безумия. К тому же настроению мыс­ли принадлежит и поклонение неизведанным силам, лежащим в таинственной глубине народного духа. Чем известное начало дальше от существующего порядка, чем оно общее, неопреде­леннее, чем глубже скрывается во мгле туманных представле­ний, чем более поддается произволу фантазии, тем оно дороже для оппозиционного либерализма.

Держась отрицательного направления, оппозиционный ли­берализм довольствуется весьма немногосложным боевым сна­рядом. Он подбирает себе несколько категорий, на основании которых он судит обо всем; он сочиняет себе несколько ярлыч­ков, которые целиком наклеивает на явления, обозначая тем похвалу или порицание. Вся общественная жизнь разбивается на два противоположных полюса, между которыми проводится непроходимая и неизменная черта. Похвалу означают ярлычки: община, мир, народ, выборное начало, самоуправление, гласность, общественное мнение и т. п. Какие положительные фак­ты и учреждения под этим разумеются, ведает один Бог, да и то вряд ли. Известно, что все идет как нельзя лучше, когда люди все делают сами. Только неестественное историческое развитие да аристократические предрассудки, от которых надобно изба­виться, виноваты, что мы не сами шьем себе платье, готовим себе обед, чиним экипажи. Одно возвращение к первобытному хозяйству, к первобытному самоуправлению может водворить благоденствие на земле, Этим светлым началам, царству Ормузда, противополагаются духи тьмы, царство Аримана.2 Эти мрачные демоны называются: централизация, регламентация, бюрократия, государство. Ужас объемлет оппозиционного ли­берала при звуке этих слов, от которых все горе человеческому роду. Здесь опять не нужно разбирать, что под ними разумеется; к чему такой труд? Достаточно приклеить ярлычок, сказать, что это — централизация или регламентация, и дело осуждено без­возвратно. У большей части наших оппозиционных либералов весь запас мыслей и умственных сил истощается этою игрой в ярлычки.

В практической жизни оппозиционный либерализм держится тех же отрицательных правил. Первое и необходимое усло­вие — не иметь ни малейшего соприкосновения с властью, дер­жаться как можно дальше от нее. Это не значит, однако, что следует отказываться от доходных мест и чинов. Для природы русского человека такое требование было бы слишком тяжело. Многие и многие оппозиционные либералы сидят на теплых местечках, надевают придворный мундир, делают отличную карьеру и тем не менее считают долгом при всяком удобном случае бранить то правительство, которому они служат, и тот порядок, которым они наслаждаются. Но чтобы независимый человек дерзнул сказать слово в пользу власти — Боже упаси! Тут поднимется такой гвалт, что и своих не узнаешь. Это — низкопоклонство, честолюбие, продажность. Известно, что вся­кий порядочный человек должен непременно стоять в оппози­ции и ругаться.

Затем следует план оппозиционных действий. Цель их вовсе не та, чтобы противодействовать положительному злу, чтобы практическим путем, соображаясь с возможностью, добиться исправления. Оппозиция не нуждается в содержании. Все дело общественных двигателей состоит в том, чтобы агитировать, вести оппозицию, делать демонстрации и манифестации, выки­дывать либеральные фокусы, устроить какую-нибудь штуку ко­му-нибудь в пику, подобрать статью Свода законов, присвоив себе право произвольного толкования, уличить квартального в том, что он прибил извозчика, обойти цензуру статейкою с та­инственными намеками и либеральными эффектами или, еще лучше, напечатать какую-нибудь брань заграницей, собирать вокруг себя недовольных всех сортов из самых противополож­ных лагерей и с ними отводить душу в невинном свирепении, в особенности же протестовать, протестовать при малейшем по­воде и даже без всякого повода. Мы до протестов большие охотники. Оно, правда, совершенно бесполезно, но зато и без­вредно, а между тем выражает благородное негодование и усла­дительно действует на огорченные сердца публики.

Оппозиция более серьезная, нежели та, которая является у нас, нередко впадает в рутину оппозиционных действий и тем подрывает свой кредит и заграждает себе возможность влияния на общественные дела. Правительство всегда останется глухо к тем требованиям, которые относятся к нему чисто отрицатель­но, упуская из вида собственное его положение и окружающие его условия. Такого рода отношение почти всегда бывает в странах, где оппозиционная партия не имеет возможности сама' сделаться правительством и приобрести практическое знаком­ство со значением и условиями власти. Постоянная оппозиция неизбежно делает человека узким и ограниченным. Поэтому, когда наконец  открывается поприще для деятельности, предводители оппозиции нередко оказываются неспособными к прав­лению, а либеральная партия по старой привычке начинает противодействовать своим собственным вождям, как скоро они стали министрами.

Если либеральное направление не хочет ограничиваться пус­тословием, если оно желает получить действительное влияние на общественные дела, оно должно искать иных начал, начал зиждущих, положительных; оно должно приноравливаться к жизни, почерпать уроки из истории; оно должно действовать, понимая условия власти, не становясь к ней в систематически враждебное отношение, не предъявляя безрассудных требова­ний, но сохраняя беспристрастную независимость, побуждая и задерживая, где нужно, и стараясь исследовать истину хладно­кровным обсуждением вопросов. Это и есть либерализм охра­нительный.

Свобода не состоит в одном приобретении и расширении прав. Человек потому только имеет права, что он несет на себе обязанности, и наоборот, от него можно требовать исполнения обязанностей единственно потому, что он имеет права. Это два начала неразрывные. Все значение человеческой личности и вы­текающих из нее прав  основано на том, что человек есть существо разумно-свободное, которое носит в себе сознание верховного нравственного закона и в силу свободной своей воли способного действовать по представлению долга. Абсолютное значение закона дает абсолютное значение и человеческой личности, его сознающей. Отнимите у человека это сознание — он становится наряду с животными, которые повинуются влечениям и не имеют прав. К ним можно иметь привязанность, сострадание, а не уважение, потому что в них нет бесконечного элемента, со­ставляющего достоинства человека.    

Но верховный нравственный закон, идея добра, это непре­менное условие свободы, не остается отвлеченным началом, ко­торое действует на совесть и которому человек может повино­ваться и не повиноваться по своему усмотрению. Идея добра осуществляется во внешнем мире; она соединяет людей в обще­ственные союзы, в которых лица связываются постоянною свя­зью, подчиняясь положительному закону и установленной вла­сти. Каждый человек рождается членом такого союза. Он полу­чает в нем положительные права, которые все обязаны уважать, и положительные обязанности, за нарушение которых он под­вергается наказанию. Личная его свобода, будучи неразрывно связана со свободою других, может жить только под сенью гражданского   закона,   повинуясь   власти,   его   охраняющей. Власть и свобода точно так же нераздельны, как нераздельны свобода и нравственный закон. А если так, то всякий гражда­нин, не преклоняясь безусловно перед властью, какова бы она ни была, во имя собственной свободы обязан уважать существо самoй власти.

«Немного философии, — сказал, Бэкон,— отвращает от ре­лигии; более глубокая философия возвращает к ней».3 Эти сло­ва можно применить к началу власти. Чисто отрицательное от­ношение к правительству, систематическая оппозиция — при­знак детства политической мысли. Это первое ее пробуждение. Отрешившись от безотчетного погружения в окружающую сре­ду, впервые почувствовав себя независимым, человек радуется необъятною радостью. Он забывает все, кроме своей свободы. Он оберегает ее жадно, как недавно обретенное сокровище, бо­ясь потерять из нее малейшую частичку. Внешние условия и ограничения для него не существуют. Историческое развитие, установленный порядок, все это — отвергнутая старина; это — сон, который предшествовал пробуждению. Человек в себе са­мом видит центр Вселенной и исполнен безграничного доверия к своим силам. Но когда чувство свободы возмужало и глубоко укоренилось в сердце, когда оно утвердилось в нем незыблемо, тогда человеку нечего опасаться за свою независимость. Он не сторожить ее боязливо, потому что это не новое, не внешнее приобретение, а самая жизнь его духа, мозг его костей. Тогда яснее раскрывается перед ним отношение этого внутреннего центра к окружающему миру. Он не отрешается от последнего в своевольном порыве, но, сохраняя бесконечную свободу мысли и непоколебимую твердость совести, он сознает связь своего внутреннего мира с внешним; он постигает зависимость своей внешней свободы от свободы других, от исторического поряд­ка, от положительного закона, от установленной власти. Исто­рия и современность не представляются ему произведением бес­конечного произвола и случайности, предметом ненависти и отрицания. Уважая свободу других, он уважает и общий поря­док, который вытек из свободы народного духа, из развития человеческой жизни. За отрицанием следует примирение, за от­решением от начал, владычествующих в мире, — возвращение к ним, но возвращение не бессознательное, как прежде, а разум­ное, основанное на постижении истинного их существа и воз­можности дальнейшего хода. Разумное отношение к окружаю­щему миру составляет положительный плод и высшее проявле­ние человеческой свободы. Оно же и необходимое условие для ее водворения в обществе. Свобода не является среди людей, которые делают из нее предлог для шума или орудие интриг. Неистовые крики ее прогоняют, оппозиция без содержания не в силах ее вызвать. Свобода основывает свое жилище только там, где люди умеют ценить ее дары, где в обществе утвердились терпимость, уважение к человеку и поклонение всем высшим силам, в которых выражается свободное творчество человече­ского духа.

Сущность охранительного либерализма  состоит в примире­нии начала свободы с началом власти и закона. В политической жизни лозунг его — либеральные меры и сильная власть; либе­ральные меры, предоставляющие обществу самостоятельную деятельность, обеспечивающие права и личность граждан, охраняющие свободу мысли и свободу совести, дающие воз­можность высказываться всем законным желаниям; сильная власть — блюстительница государственного единства, связую­щая и сдерживающая общество, охраняющая порядок, строго надзирающая за исполнением закона, пресекающая всякое его нарушение, внушающая гражданам уверенность, что во главе государства есть твердая рука, на которую можно надеяться, и разумная сила, которая сумеет отстоять общественные интересы против напора анархических стихий и против воплей реакцион­ных партий.

В действительности государство с благоустроенным обще­житием всегда держится сильною властью, разве когда оно склоняется к падению или подвергается временному расстрой­ству. Но временное ослабление власти ведет к более энергиче­скому ее восстановлению. Горький опыт научает народы, что им без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они гото­вы кинуться в руки первого деспота. Опыт же обличает всю несостоятельность оппозиционного либерализма. Отсюда то обыкновенное явление, что те же самые либералы, которые в оппозиции ратовали против власти, получив правление в свои руки, становятся консерваторами. Это считается признаком двоедушия, низкопоклонства, честолюбия, отрекающегося от своих убеждений. Все это, без сомнения, слишком часто спра­ведливо; но тут есть и более глубокие причины, которые застав­ляют самого честного либерала впасть в противоречие с собою. Необходимость управлять на деле раскрывает все те условия власти, которые упускаются из вида в оппозиции. Тут недоста­точно производить агитацию — надобно делать дело; нужно не разрушать, а устраивать, не противодействовать, а скреплять, и для этого требуются положительные взгляды и положительная сила. Либерал, облеченный властью, поневоле бывает принуж­ден делать именно то, против чего он восставал, будучи в оппо­зиции. Мне случилось по этому поводу слышать от знаменитого Бунзена4 следующий характеристической анекдот, который по­казывает, как на это смотрят государственные люди в свобод­ных странах. Когда О'Коннел5 был выбран дублинским мэром, Бунзен, бывший тогда прусским посланником в Лондоне, спро­сил у сэра Роберта Пиля, в то время первого министра: не бес­покоит ли его этот выбор? «Совсем напротив, — отвечал сэр Роберт Пиль, — для усмирения демагога нет лучшего средства, как дать ему какую-нибудь власть в руки; он по необходимости становится ее защитником».

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1  «Скажите ему, что он должен помнить о мечтах своей юности, чтобы стать мужчиной» (нем.).

2 Ормузд (Ахурамазда) в религиозных системах древнего Ирана и Средней Азии (маздоизме и зороастризме) — бог добра, Ариман (Анхра-Майнью) — бог зла, ведущий беспощадную борьбу с Ормуздом.

3 Бэкон Ф. Опыты, или Наставления нравственные и политические // Соч. : В 2-х т. М, 1978. Т. 2. С. 386.

4  Христиан Карл Иосия Бунзен (1791—1860) — прусский историк и поли­тический деятель.

5  Даниэл О'Коннел (1775—1847) — видный ирландский политик. Избран лорд-мэром Дублина в 1841 г.

Чичерин Б.
http://dugward.ru/library/alexandr2/chicherin_vidy_lidberal.html