Вместо предисловия

О любви и о женщинах сказано так много, что блеснуть оригинальностью здесь не дано, пожалуй, никому. Но я решил, не смея претендовать на какое-либо художественное дарование, написать несколько новелл о моем видении идеальной женщины. Идеале, местами изуродованном жизнью, местами недостижимом, местами мимолетном.
Я ни в коей мере не претендую на какую-либо художественную значимость этих новелл, не смею даже в полный голос назвать это литературными произведениями. Обрывки мыслей, наблюдения и факты из жизни, облеченные в словесную форму – не более.
Всем женщинам, которых я встречал на своем пути и которых только готовлюсь встретить, посвящаются эти новеллы.




Тот знойный июльский вечер я заканчивал в одном из крупных торговых центров Нижнего Новгорода. Попал я туда совершенно случайно из-за того, что другу Диме понадобилось купить футболку. В наших беспросветных поисках мы забрели в небольшой магазинчик «ковбойской» одежды. Хотя нет, не так: одежда была обыкновенная, на повседневку. Только интерьеры оформлены а-ля Wild Wild West со всеми вытекающими: какие-то панорамы прерий, ковбойские шляпы на стенах, потертая джинса... Пока друг Дима выбирал себе футболку «с надписью» и «по фасону», я раскинулся на диване, пролистывая свежий номер журнала «Банзай». Углубившись в чтение увлекательнейшей статьи про подтяжки для носков, я не заметил, что прошло 40 минут, что за окном уже не видно солнца, что друг Дима все не может выбрать себе футболку «по фасону». Читаю дальше. Подтяжки для носков сменились рекомендациями по занятию прелюбодействами в ванной. После слов «…ароматические масла стоит выбирать, исходя из обонятельных особенностей партнеров», я снова поднял глаза… В следующую минуту журнал выскользнул из моих рук, скрыв от меня все премудрости банной любви. В пяти метрах стояла Она. Густые и пушистые светлые волосы, кожа, чуть тронутая натуральным загаром. Оранжевый топик резал мне глаза как июльское солнце в зените. «Нимфа…», - только и смог простонать я. Она повернулась в мою сторону и неодобрительно повела бровями. Что-то в моем облике - то ли вывалившийся на шею язык, то ли круглые глаза - так возмутило эту особу. Презрительно фыркнув, она отвернулась. Если она думала, что тем самым выразит мне неодобрение, то жестоко ошиблась: из ее уст даже самое гневное неодобрение показалось бы мне пением хора ангелов.
Она скрылась в одном из рядов, спряталась от моего пытливого взора среди футболок и купальников.
Читать глянец желания уже не оставалось, а дурацкую физиономию, маслянистые глазки и сладострастную улыбку надо было все же как-то скрыть. Снова взяв журнал в руки, я прикрыл им часть лица, глазами постреливая на тот проход, где скрылась пламенная нимфа. Как оказалось потом, журнал я держал вверх тормашками, что не помешало мне пристально следить за вновь выплывшей с грудами одежды в руках дамой. Все свое внимание я сосредоточил на ее ножках, стройных и гибких, загорелых и соблазнительных. Их от меня слегка скрывала завеса легких шелковых шаровар, настолько прозрачных, что можно было рассмотреть эти чудные ножки во всех подробностях. Друг Дима каким-то вопросом ненадолго вернул меня от проносившихся перед внутренним взором картин купания и блаженства на пляже, от созерцания точеных ножек и прекрасной шеи. Я ответил что-то невпопад, потому что в этот момент мы с обладательницей белокурых локонов плескались в голубых водах Горьковского Моря и загорали в высокой зеленой траве.
Журнал я все-таки отбросил за ненадобностью – все равно слащавую улыбку идиота и побелевшие от напряжения костяшки кулаков было не скрыть. Я попытался заговорить с этой прекрасной дриадой, но смог лишь вполголоса промычать что-то типа «абырабырвалгкаквасзовут». В ответ я получил уничтожающий взгляд и больше ничего. Что-то внутри меня подсказало, что тактику надо как-то изменить, потому что капающей слюной и взъерошенными волосами такую мадемуазель не завоевать. Я с решимостью летчика-камикадзе оперся на стол, попытался встать без конфуза, но тут обратил внимание на ее пальцы. Безусловно, они были прекрасны: тонкие, изящные, с идеально наманикюренными ногтями. Но что-то было не так. Перегруженный мозг отчаянно пытался понять, что же именно могло смутить в этих аристократических пальцах. Понимание пришло оглушительно. Палец. Безымянный. Правый. Золотой ободок. Кольцо. Она замужем. Без сил я рухнул на стул, чем заслужил еще один гневный взгляд в свой адрес. Замужем. Все пропало. И купание ночью в Горьковском Море, и речной круиз, и серенады под луной… Замужем. Золотой ободок. На безымянном пальце. Друг Дима очередным вопросом выбил меня из оцепенения. Что-то вякнув, я отвернулся к стене. Нет, меня так просто не отвадишь! Мы – ловеласы – народ такой! Нам палец в рот не клади. Пусть даже он будет с золотым ободком кольца с бриллиантом.
Я снова встал, наполнив сердце мужеством, решимостью и отчаянностью престарелого мачо. Спрятав живот и стараясь выглядеть наиболее презентабельно, я подошел к обладательнице воздушных шаровар и тонких окольцованных пальцев. «Мадемуазель – я был галантен – вам помочь подержать вещи, пока ваша подруга будет их примерять»?, - спросил я, вложив в улыбку всю мощь своей харизмы. Обернувшись, он оглядела меня с ног до головы, и отвернулась снова. Я тоже не остался в долгу: в десятый раз оглядел ее с головы до ног, отметив гибкий стан и уловив изумительный аромат волос. «Нет, ну а все же? Вам тяжело держать такую груду одежды, давайте я подержу. Меня не затруднит, мадемуазель», - бодро отчеканил я, уверовав в силу своего неземного обаяния. На этот раз она решила не удостаивать меня даже мимолетным вниманием. Тут вновь появился Друг Дима с очередной футболкой с каким-то одному ему известным модным воротничком и вырезом. Отправив его искать модные в этом сезоне подтяжки для носков, я вновь начал атаку на обладательницу тонкой загорелой шеи.
Набрав в руки ворох одежды с витрин, раздев парочку манекенов, я подошел с этой охапкой к моей богине. Сложив руки на груди, она нервно перебирала пальцами. «Мадемуазель, посмотрите вот это. Мне кажется, вам идеально подойдет этот топ. Он так выгодно подчеркнет вашу стройность»… Язык повиновался мне с трудом. Наряду со всякими непристойными желаниями, меня одолевало дерзкое желание курить. Часто и глубоко затягиваясь. Она сделала полоборота, остановила взор небесных очей и сказала: «Так вы консультант? Так бы сразу и сказали». Меня несколько покоробило от наименования «консультант», но в тот момент я был готов быть кем угодно: песиком, зайчиком, Юлием Цезарем, полотером, лакеем, клоуном, котиком, учителем рисования и даже (о, ужас!) журналистом. Любая ее прихоть. Лишь бы эти неземные глаза смотрели и смотрели на меня, лишь бы чувствовать запах ее волос…
«Нет, сударыня, ни в коем случае. Я просто случайный прохожий, ослепленный вашим блеском….», - от испуга картавя и запинаясь пролепетал я. В ее глазах я увидел всполохи адского огня. Она была подобна Зевесу-громовержцу, испускающему молнию за молнией в жалкое и потрепанное существо, в которое я в одночасье превратился. «Я не желаю знакомиться со всякими оборванцами вроде тебя», - хлесткий, как плеть казака, был ее ответ.
Поруганный и поверженный, я вышел из магазина. Уж не знаю, что ей дало повод назвать меня оборванцем. То ли трехнедельная щетина на опухшем от запоя лице, то ли винное амбре, которое я источал при разговоре… Может быть, виной всему футболка с прорехой подмышкой. Может, - потертые синие джинсы. Да, точно. Все дело в этих проклятых джинсах. В прошлую (и три предыдущих) ночи я спал прямо в них. На траве. Черт подери эти проклятые джинсы! Именно они не дали мне закрутить роман с прекраснейшей незнакомкой, которую я когда-либо видел.
А ведь все могло быть иначе… Я мог бы купать ее в роскоши, одевать в меха и шелка…. Мы могли жить вместе в родовом поместье на пяти сотках… Мы могли быть самой блестящей партией этого края планеты. Я мог бы увезти ее в Ниццу или Париж … Я целовал бы ее прелестные ножки, на ее тонкую шейку надел бы лучшее ожерелье, а пальцы унизал бы роскошнейшими перстнями…. Но столь шикарные замыслы убили на корню неаристократичные мятые джинсы…
«Смотри, какую футболку я взял», - радостно улыбаясь, крикнул мне на ухо друг Дима. Кисло улыбнувшись, я ответил, что безмерно рад за его новую, немятую, чистенькую футболку – залог счастливой личной жизни.
Обернувшись, я снова увидел ее… Она, сверкая на солнце белоснежными зубками, гордо шагала к своей новенькой Шкоде Фабии. В руках у нее был огромный пакет с покупками, который она держала тонкой ручкой с золотым ободком кольца на пальце…
«Пойдем, выпьем», - хлопнул меня по плечу друг Дима. Про себя я подумал, что не помешает. Ибо переживаний для одного дня было предостаточно…

Новелла II

Аэропорт

-… вы мне не поможете?, - я оглянулся, и стало как-то спокойнее.
- Да, конечно. Я попытался скрыть бушевавшую злость и сделать как можно более дружелюбный вид. Атмосфера вокруг меня начала каким-то образом меняться: наэлектризованность и паника понемногу отступали. Хотя, я думаю, рассказывать стоит по порядку. Итак.
Отпуск не заладился как-то с самого начала. В середине апреля благоверная, с которой намеревался провести отдых в Хорватии, неожиданно уехала в Германию. Просто взяла и уехала. Не спрашивайте, почему: я и сам не знаю. Сказать, что мне было плохо, значит не сказать ровным счетом ни черта. Мне было ОЧЕНЬ дурно. Но от Хорватии я не намеревался отступать – зеленые холмы и Адриатика манили безумно. В качестве спутницы взял матушку, которой не меньше, чем мне, требовался отдых и встряска. Последнее мы в итоге получили в полной мере.
Отпуск не заладился. Сначала военкомат не мог сделать мне справку. Эти бездарности и неучи переписывали циферки на бланке несколько раз. Минус одна неделя.
ОВИР не хотел принимать документы. Когда, наконец, документы были сданы, я стал ждать загранпаспорт. Ждать пришлось 6 недель вместо положенных трех…. Нервы натягивались все сильнее и сильнее…
Загранпаспорт мне дали аккурат за неделю до вылета.
Ждал зарплату. Ждал упорно. До последнего дня. Накануне вылета, когда сумки были упакованы, я все-таки получил отпускные. Вроде бы, можно лететь.
Аэропорт «Кольцово». Жара +30 в тени, асфальт плавится, сумки оттягивают плечи. Жду вылета на взлетной полосе. Субъект в дорогой рубашке с телефоном Vertu в руке не выдержал долгого ожидания у трапа и закурил. Завязался конфликт с охраной. Обстановка накалялась. Сели. Пристегнули ремни. Благополучно взлетели. В наушниках Гарик Сукачев пел мне про «10000 километров». Хотелось курить.
Когда стрелки часов показывали ориентировочное время прилета в «Домодедово», раздался оглушительный треск. Даже включенный на полную громкость плеер не смог заглушить этого грохота. Я снял наушники и глянул в иллюминатор. За окном была темень и буря…
Вслед за первым раскатом раздался второй, третий и, уже гораздо громче, четвертый. Я понял, что началась одна их тех аномальных гроз, которые все лето не давали спокойно жить горожанам. Я попытался устроиться поудобнее и расслабиться, но какое-то внутреннее напряжение не давало мне покоя. Я выглянул в иллюминатор снова – буря разразилась нешуточная. По самолету пошла легкая вибрация. Селектор голосом молодой стюардессы объявил, что бояться нечего, из-за погодных условий мы сядем в Москве чуть-чуть попозже. Через пару минут впервые появились сомнения, сядем ли вообще…
Стихия бушевала. Молнии вспыхивали сразу со всех сторон, самолет ощутимо трясся и скрипел.
…а потом мы начали падать. Я даже не понял, как это случилось. Просто выглянув в иллюминатор снова, я увидел, что земля бешено приближается. Приближается с огромной скоростью. Мы падаем? Мы падаем! Я вжался в кресло и впился ногтями в подголовник. Мы падали. Недолго, но падали. Несколько мгновений. А, может, минут? Нет, тогда бы мы уже лежали среди груды обломков. [«Как передает наш корреспондент, данные черного ящика еще предстоит расшифровать…»] Мгновений. Страшных мгновений.
Мы неуверенно набирали высоту, но сомнений не было: самолет во власти стихии. Нас швыряло из стороны в сторону, мы кувыркались в воздушных потоках как щепка в бурном океане. Потом мы снова падали…
Как я все это помню? Не знаю. События того полета появились перед глазами много позже. В тот момент мой мозг будто отключился. Я видел, что происходило вокруг, но не понимал этого. Сознание атрофировалось. Сейчас я думаю, что это была защитная функция моего организма. Чтобы не паниковать и не сойти с ума, мозг просто отключился на время. Сейчас я помню все. Воспоминания фрагментарные и обрывочные, как вспышки тех самых молний…
… я обвел взглядом салон. Люди плакали и молились, крестились и рыдали. Над всеми витал страх и обреченность. Они рыдали и молились. Молились за своих оставшихся на земле детей. За своих родных. Кто-то вспомнил о недописанном романе. Кто-то – о неподписанном контракте. На минуту. А потом – страх и ожидание смерти застелили собой все.
… страх витал в воздухе, пропитанном электричеством. Электричеством паники и ощущения конца. Люди молились вполголоса. Утратив веру в спасение, они молились исступленно и страстно.
…о чем думал я? Ни о чем. Сознание превратилось в пустую яму. Я просто смотрел бесстрастным взором и не понимал, что происходит.
…. самолет начал терять высоту третий раз. Быстро и неумолимо. Я видел телеграфные столбы и поля. Поля Подмосковья. Земля все ближе, метр за метром. И тут появилась первая и последняя мысль, острая, как удар бритвой, и краткая, как звук вдали. Одна мысль: «Неужели, все…. Неужели, конец? Как так? Я ведь еще молод? Все? Не может быть! … еще ничего не успел сделать….» - и потом пустота.
Когда я очнулся, первое, что я увидел, свои руки, сжимавшие подголовник соседнего кресла. Самолет летел ровнее. Гроза уходила. Мимолетная надежда: «Проскочим?»
Селектор заплаканным голосам стюардессы отрапортовал, что скоро будем на месте. Я подумал: «Просто турбулентность?» Месяц спустя один друг сказал: «Ни хера не просто. И не турбулентность».
Самолет летел ровнее, но подергивался. Гроза уходила вдаль, за пределы Москвы. Проскочим? Треск, грохот, падающие сумки. Воздушная яма. Плачет ребенок. Еще одна такая воздушная яма, и у кого-то откажет сердце. Или просто разорвется. Темнота и напряжение. Нервы как струны: тонкие и натянутые до предела. Одно касание – и они лопнут.
Может, сон? Может, я сейчас просто нервно сплю в своей квартире? Может, от духоты у меня кошмары? Нет. Во сне людской плач не слышен так явственно.
Где сигареты? Твою мать, курить нельзя. Запреты. Чтоб их всех… В горле ком. Вязкий, мерзкий ком. Страх? Нет – хочется курить. Желудок пуст, но есть не хочется. Курить. Затянуться жадно густым едким дымом. Выдохнуть через ноздри. Затянуться еще, еще, еще… Выбросить окурок и достать вторую сигарету.
… самолет тряхнуло. Нет, не воздушная яма. «Домодедово». Земля. Целы. Живы.
[«Как передает Итар-Тасс, из-за погодных условий во многих крупных городах закрываются аэропорты…»] Селектор голосом взмокшего от напряжения пилота объявил, что мы сели. Пронесло. Мы сели. Пассажиры просто взорвались: вперемежку был слышен плач, стоны, радостное гиканье и вопли счастья спасенного человека. Бурные овации пилоту. Пассажиры выстроились в очередь к кабине, чтобы пожать руку этим людям. Людям, которые посадили самолет. Которые вырвали нас из лап стихии.
Тусклый переход. Помещение аэропорта. Стеклянный аквариум со значком сигареты. Курилка.
… мы стояли и курили, упиваясь, захлебываясь сладким дымом. Мы смотрели друг другу в глаза, пытались что-то сказать, но ничего не выходило. Кто-то не выдержал и зарыдал в голос. Кого-то мучили рыдания без слез. Ноги ватные. Сейчас упаду. Нет, скамеечка. Дошел. Упал. Прислонился головой к стене и закрыл глаза.
- Со вторым днем рождения вас, - осипшим голосом сказала мне элегантная бизнес-леди. Я открыл глаза. Посмотрел на ее лицо. Тушь потекла, испачкав лицо черными разводами. Губы искусаны до крови.
- С днем рождения, родная, с днем рождения…
До самолета в Хорватию – 7 часов. Целая ночь в аэропорту. Я пробовал читать, пробовал смотреть кино на ноутбуке. Пробовал уснуть, но ничего не получилось. Всю ночь я выходил на улице и курил. Сумерки сменялись ночью, ночь переходила в рассвет. В рассвет без света – тучи продолжали закрывать от нас солнце. Дождь не прекращался ни на секунду. Отпуск не заладился…
***
Таможня, контроль. Разденься до носков, расставь ноги, положи сумку в сканер…. Я за границей. Но пока еще в «Домодедово». Измученный ночным ожиданием народ ломанулся в дьюти -фри за дешевым спиртным. Что ж, не помешает. Я взял бутылку красного вермута. Я не люблю красный вермут. Я люблю вермут белый: у него вкус изысканнее и мягче. Красный несколько сладковат на мой вкус. А вообще, наплевать. Я хочу выпить. Пусть даже это будет дешевый красный вермут местного разлива.
Зал ожидания. Терминалы вылета. Табло. Почему на табло нет нашего рейса? До вылета 40 минут. Я не ждал подвоха. Хорватия уже стояла перед моими глазами. Я хотел окунуться в воды моря, смыв вся тяжесть, легшую на плечи минувшей ночью. Выпить и искупаться.
Рейс не объявляют. Народ заволновался. Громкая связь скрипучим голосом объявила, что рейс до Пулы задерживается. На час. Терпимо. Я сел, откинулся на спинку и включил плеер:

Ничего не дается совсем, просто так….
Даже малый шажок, даже самый пустяк.
И ничто не случится не зря, не на зло…
Эта фраза никчемна – тебе повезло…

На пронзительно высокой ноте вокализа я очнулся. Обвел глазами помещение и нашел курилку. Там уже толпилось человек 15, потому живого воздуха просто не осталось. За разговорами прошло минут 40. Скоро вылет. Табло пустует. Первое волокно струны-нерва лопнуло. Я пошел искать администратора. Миловидная барышня, которая в 40 лет упорно хотела казаться двадцатилетней, сказала, что, де, грозы, но скоро полетите. Послав ее про себя на хер, я пошел в курилку. Просидел там час. Вылет не объявляют. Бальзаковская барышня сказала, что ничего поделать не может. Я потребовал представителя авиакомпании «в студию». Пришел франтоватого вида мальчик с сережкой в левом ухе, налегая на московское «а», объяснил мне, что «Пагода ни летная, придется падаждать». Я сказал, что мы ждем еще 40минут. Потом я начну буянить. Мальчик криво ухмыльнулся, еще не поняв всей серьезности угрозы.
[«По сообщениям синоптиков, аномальные грозы продержатся еще как минимум три дня…»]
Я откупорил бутылку вермута, приложился к горлышку. Чуть вязковатая сладкая жидкость в первую минуту обожгла горло, а потом подарила несколько согревающих мгновений. Кипелов пел про «Реки времен», но музыка в меня не лезла. В отличие от вермута. Гомообразный юноша мило трепался с другим «менеджером» низшего звена в сторонке. Я нетвердо двинулся к ним: сутки без сна, нервы и алкоголь начали делать свое дело.
- Когда будет самолет?
- Как только погодные условия позволят вылететь…
- Блядь, я спросил, когда мы полетим? – кулаки непроизвольно сжались
- Пожалуйста, повежливее.
- Я тебе щас такую вежливость устрою, козел, ты меня на своем горбу в Хорватию повезешь… Где положенные по закону напитки и еда? Мы сколько ждать должны, ты, педрила?
- Уважаемый, выбирайте выражения…
- Твою мать, тебе непонятно сказано? Я жрать хочу! Я здесь 11 часов сижу! У меня, сука ты этакая, уже жопа болит сидеть на одном месте. Я ни черта не жрал сутки. И ты, скот, еще смеешь мне дерзить? Хочешь, ты щас асфальт жевать будешь? Хочешь зубы свои по полу собирать?
Охрана недобро двинулась в мою сторону, какой-то плюгавый мужичок потащил меня за локоть в сторону, в чем , в общем-то, был прав. Я добрел до сиденья, глотнул вермута и пошел в курилку.
-… извините, вы мне не поможете?, - я оглянулся, и стало как-то спокойнее.
- Да, конечно. Я попытался скрыть бушевавшую злость и сделать как можно более дружелюбный вид. Атмосфера вокруг начала каким-то образом меняться: наэлектризованность и паника понемногу отступали. Я подхватил сумки обратившейся ко мне девушки и понес их туда, куда она указывала. Затем я снова пошел курить.
По возвращении, я с удивлением увидел, что рядом со мной присела миловидная белокурая девушка лет 20. А, может, и 25. Что-то в ее облике меня смущало и не давало с первого взгляда угадать, сколько ей лет… ей могло быть c равным успехом и 16, и 26 лет. Через мгновение я сообразил, что это и была та самая особа, которой я пять минут назад помогал нести сумки. Вот что сутки нервотрепки делают с человеком…
Она обезоруживающе улыбнулась и посмотрела на меня. В глазах мелькнула искорка страха - наверно, я выглядел не лучшим образом. Стоп. Глаза... Глаза! Я понял, что меня смутило в ее облике. Глаза как у младенца. Чистые и неподкупные, покорные и ласковые. Глаза небесного цвета, настолько чистые и прозрачные, что, казалось, в них можно было утонуть. Цвет невинности и робости. Завораживающий взгляд небесных глаз и пушистых ресниц. От сердца отлегло: где-то вдалеке была гроза, падающий самолет и слезы, и паника. А здесь и сейчас – два больших прозрачных глаза. Она не сказала ни слова, но взгляд будто говорил: «Успокойся. Сейчас все в порядке. Спрячь агрессию. Расслабься. Ты в безопасности. Никто не хочет сделать тебе больно». Наверно, такие глаза есть только у укротителей тигров. Я смотрел в них, и буря в душе съеживалась и съеживалась, пока не превратилась в маленький заусенец. Голова перестала болеть, кулаки разжались сами собой.
Она спросила, как меня зовут. Я ответил ей и принялся рассматривать мою нежданную собеседницу. Она была среднего роста. Типичный женский рост, по которому сразу видно, что ни гандболом, ни какой другой ерундой это хрупкое и нежное создание не занималось. От нее веяло спокойствием и уютом. К такому человеку хочется вернуться после тяжелого дня. Утонуть в ней, раствориться и растаять. Она казалась пушистой и мягкой, от нее словно исходило легкое свечение. Она притягивала и не отпускала.
Хотел ли я ее? Возможно. Но в тот момент все животное во мне куда-то испарилось. Наверно, инстинкты остались там, на высоте восьми тысяч метров. А здесь и сейчас мне хотелось купаться и нежиться в этих голубых глазах. Она что-то щебетала, наверно, спрашивала, откуда я и чем занимаюсь. Она улыбалась своими тонкими изящными губами. Потом эти губы что-то говорили вновь и вновь. Я не понимал смысла, наслаждаясь журчанием ее мягкого голоса. Хотелось упасть головой на ее колени и дремать. Забыть про душный аэропорт, хмурое мрачное небо. Хотелось закрыть глаза, слушать ее голос и чувствовать ее руки на своих волосах. Она пахла жизнью. Удивительно, но это первая на моей памяти девушка, которая не пользовалась духами – она источала легкий аромат жизни, лета и молодости…
Вылет все задерживался и задерживался, солнце никак не хотело показаться нам из-за туч. Тучи, тучи, тучи, черные и плотные висели над Москвой. А передо мной были прозрачные, небесного цвета глаза. Я смотрел в них и видел небо. Видел два бездонных озера с кристально чистой водой, в которую хочется упасть и забыться…


***

«Пассажиры рейса Москва-Пула, пройдите ко второму окошку», прогремела громкая связь. Измученные туристы, собрав остатки силы в кулак, наперегонки побежали к окошку регистрации билетов. Я был первый. Я занял это место для Нее. Мне не хотелось, чтобы небесное создание продиралась сквозь очереди, терпя тычки локтями и всеобщую давку. Она прошла первая, вышла на посадочную площадку и заняла место в автобусе.. Я сел рядом. Язык не повиновался мыслям, а мне так хотелось ей сказать хоть что-нибудь. Сейчас я думаю, что хорошо, что у меня это не вышло. Я мог все испортить глупостью, типа «дайте мне свой телефончик» или пошлым комплиментом в духе «вы сегодня невероятно красивы». Она щебетала мне что-то на ухо, а я не мог наглядеться в ее глаза. Я упивался их чистотой и открытостью. Она смотрела на мир глазами ребенка: наивная, податливая, невероятно добрая и ласковая. Она от каждого ждала добра, она верила в свет и не знала зла. Она была дружелюбной и беззащитной.
С ней я, пожалуй, впервые четко и ясно понял, в чем отличие заурядных особей, которые живут в соседней квартире, ходят с тобой по одним улицам, и таких уникальных созданий. Те, кто идут рядом с тобой по улице или сидят в соседнем офисе зачастую оказываются похожими на дешевое пойло для утоления желания выпить: до дна, залпом. Осушить ее всю, жадно лакать, а потом забыть. Юля же была как коллекционное вино с изысканным и тонким букетом. Вином, хмелем и сладостью которого ты упиваешься медленно, смакуя каждый глоток, каждую каплю нектара… Я не мог оторваться от ее глаз… Я хотел испить ее взглядом медленно, чтобы прочувствовать весь вкус настоящей женщины.
***

… «Рейс Пула-Москва – окошко номер одиннадцать». Я взял сумки и пошел на регистрацию. Хорватия с каждой минутой становилась от меня все дальше и дальше, оставляя в душе свежую рану – рану тоски по прекрасной стране, где вокруг спокойствие и чистота.
-… добар дан. Как отдохнули? – кто-то коснулся моего плеча. Я обернулся и… замер. Передо мной стояла она – тонкая и гибкая, с ласковыми глазами лазурного цвета незнакомка. Я выронил сумку…
Мы сели рядом и болтали. Сегодня я был уже раскован и весел. Я сыпал остротами, шутил, делал изящные комплименты. Она смущалась, и временами ее бледная кожа покрывалась румянцем стыдливости… Я был на седьмом небе, болтал без умолку. Подсознательно я боялся, что скоро, совсем скоро, через три часа мы расстанемся с ней и… Что и? Она – в Москве, я в другой части России. Она, скорее всего, замужем. У нее свой круг общения, свои интересы и другая жизнь. И меня в этой жизни никто не ждал. Я попутчик, агрессивный парень, который на трапе самолета Москва-Пула пообещал зверски напиться по прилету на Балканы. Попутчик. Пассажир. И не более. Никаких «И».
Я вышел в туалет, наплевав на запрет курения. Тяжело и грузно оперся на раковину, затянулся и посмотрел на себя в зеркало. Из-под недельной щетины проглядывало изможденное лицо. И первые четыре морщины под глазами… Я мучил себя вопросами, не зная, где взять на них ответ.
А. может, стоит попытаться? Такой шанс – он раз в сто лет. Ведь не зря меня прожгло, когда я увидел ее в первый раз. Это был разряд эмоций и чувств. Могу ли я терять такой шанс? Почему я должен отказаться от того, кто был послан мне в минуту страха и бури? Могу ли я ее терять? Попутчик? Попутчик сидит на соседнем кресле! А я тот, кого ее Глаза спасли от буйства и помешательства. Мы столкнулись два раза. Случайность? Я не верю в случайности. Когда-то верил. А теперь нет. Я не могу ее потерять.
Но как сказать ей это? Что чувствует она? А Москва все ближе и ближе. Балканские звезды давно остались за спиной, а здесь и сейчас – два небесных глаза самой очаровательной девушки этой полвины земного шара. Что чувствует она? Как спросить? Что сказать? Аэропорт все ближе. Если не сейчас, то уже никогда…
… мы благополучно сели в Домодедово. Очередь на таможенном посту растянулась не слабая, а я все не знал, как рассказать ей про то, что чувствовал я. В душе была настоящая буря. Впервые в жизни я по-настоящему оробел. Я должен был схватить ее за руку, посмотреть в глаза и рассказать все, что накопилось на сердце. Вместо этого мы болтали о чепухе, а очередь двигалась все быстрее и быстрее, приближая тот момент, когда мы расстанемся навсегда.
У нее зазвонил телефон. Меня прожгла страшная догадка: «Кто-то уже ждет ее у выхода. Муж!»…
Какой же я идиот… ну, неужто, неужто такая девушка останется одна? Конечно, прекрасное существо не может быть одиноким. Замужем. Теперь точно все. Хорошо еще, что я не стал нести всякую чепуху про «прожгло и осенило, любовь и солнечный удар»… Посмеялась бы? Или просто снисходительно улыбнулась?..
Она положила трубку, и мы продвинулись еще на одного человека вперед. К выходу. К прощанию.
Штамп. Мне вернули паспорт, я снова на Родине! Она шла рядом. Последние минуты, мгновения. Она кому-то махнула рукой. Побежала. Мама. Просто мама. Никакой не муж. Мамочка с плащом в руке – на улице ведь дождь. В горле вязкий жирный ком. Хочу курить…
Получаю багаж, плетусь к выходу - она стоит и ждет меня. Смотрит своими нежно-голубыми глазами цвета апрельского неба. И тут я вспомнил, что даже не знаю как ее зовут! Я спросил, она засмеялась и ответила: «Юля»… Теперь известно хотя бы ее имя.
Мы прошли еще чуть-чуть по направлению к выходу. Мне надо было на станцию электрички, а Юле на автобус. Мы остановились. Я взглянул в ее лице, стараясь как можно четче запечатлеть ее улыбку, нежные изгибы лица, пушистые ресницы и… эти глаза. Мы обнялись так, будто знакомы сто лет. Только в моих объятиях было чуть больше силы и страсти… Я поцеловал ее руку, ласковую тонкую ладошку с гладкой и нежной кожей.
«Пока, Володя! Я невероятно рада, что познакомилась с тобой. Ты действительно очень хороший и интересный парень. Пока, Володя»…
…я бухнулся на сиденье электрички и смотрел отсутствующим взглядом в немытое окно. Глядел на серые тучи, на давку у дверей вагона, на тележки и сумки туристов. Я смотрел в черное московское небо и вспоминал лазурь Адриатики и неповторимый взгляд…
Электричка тронулась, оставляя за спиной нежную и искреннюю Юлю, обладательницу самых чистых и непорочных глаз. Наушники голосом Шуфутинского пели, бередя кровавый рубец в душе:

Я календарь переверну - и снова третье сентября.
На фото я твоё взгляну - и снова третье сентября.
Но почему, но почему расстаться всё же нам пришлось.
Ведь было всё у нас всерьёз… второго сентября…


Новелла III
7300 часов

Она все еще была удивительно хороша собой…. Я не видел ее 20 лет, а как будто ничего не изменилось: те же глаза, тот же золотистый отлив волос и маленькие ямочки на щеках…
Только над головой уже не сентябрьское небо 88го, а крыша выставочного павильона с режущими глаз лампами.
-Займите, пожалуйста, свое место в зале. Доклад сейчас начнется.
Вот так – буднично и по-деловому сдержанно. Не узнала? Сомневаюсь. Какие-то моменты жизни забыть вот так просто невозможно...
Вскоре я потерял ее из виду. Оставалось только допить кофе и сосредоточиться на работе….
***
Я откинулся на подушку, Наташа прерывисто дышала где-то рядом, часы показывали 2:37.
-Можно, я закурю? Неопределенное мурлыканье в ответ я воспринял как согласие. Жадно затянувшись едким дымом, я посмотрел на нее. Золотистые волосы пышной копной разметались по подушке, тонкие, изящные пальцы теребили краешек простыни.
-Ты жив там?
-…ммм
-Володя?..
-..что?
-Люби меня…

Я вышел на кухню и отворил форточку. Ночной город ворвался множеством голосов и мириадами неоновых огней. Почему-то вспомнился май 88го… Целая вечность назад, но… кажущееся таким близким голубое небо, уже жаркое солнце и зеленеющая листва на деревьях… И нам всего 16 лет, и хочется улыбаться и радоваться чему-то, известному тебе одному… И самая красивая девочка 11 «а», золотистый блеск волос, коварные, кокетливые глаза, выпускное платье и стройные ножки в тонких капроновых чулках… 20 лет, целая жизнь, тысячи часов назад самая прекрасная девушка из 11 «А» одарила меня улыбкой и сказала: «Потанцуем?»
***
В тот день я поймал ее за локоть во время кофе-брейка:
-Неужели, не узнала? Я так сильно изменился? Ты вот ничуть…
-Узнала, Володя, узнала… Просто закрутилась, работа – ты ведь сам понимаешь. Не обижайся, я вернусь через минутку.
Я налил кофе и достал из кейса визитку. Кто же знал, что за скупыми координатами «Н.И. Маслова, начальник пресс-службы компании N» скрывается та самая девочка из 11 «а», с которой мы с упоением кружились в ритме вальса 20 лет, 7300 часов назад…. Целую вечность. В другой жизни, в другой стране, в другую эпоху.
-Извини, что заставила ждать. Боюсь, что ближайшие пару часов я буду крутиться как белка в колесе, потому давай отложим разговор до вечера, хорошо?
-Я ждал тебя долго, думаю, что пара часов теперь не принципиальны.
-Какой ты зануда, Володька. Все такой же…
Все как и 20 лет назад, в мае 88го. Только она позволяла себе называть меня Володька: несколько фамильярно, но как-то по-доброму, ласково… Эти розовые трепетные губы уже говорили мне «Володька»…. 7300 часов назад, когда мы стояли на пороге новой жизни и были полны надежд и щемящей тревоги.
…я встретил ее в лобби отеля, когда часы пробили 20:22. Удивительно, но впервые за много лет я навел марафет с тщательностью двадцатилетней кокетки: пришлось достать новый костюм, пощеголять в котором времени так и не нашлось. Вспомнил, как туфли натираются до зеркального блеска. И как последний без памяти влюбленный мальчишка в 20:00 я стоял в отеле и нервно подергивал ногой.
-Ты как всегда точен.
-А ты как всегда слегка припозднилась…
-Володька, ты такой зануда…
Я взял ее под локоть, и мы пошли в ресторан. Есть не хотелось, но, вроде бы, так положено. В уютной кабинке vip-зоны ресторана мы могли спокойно поговорить. Непринужденная болтовня об общих знакомых и бывших одноклассниках сменилась расспросами о работе и семье. Тогда, летом 88го, она все-таки поступила в МГИМО. Амбиции и честолюбие не позволили ей остаться в нашем большом, но скромном на возможности городишке. Июньское солнце 88го пекло мне голову, а я стоял и смотрел на окошко вагона поезда, который увозил самую прекрасную девочку 11 «а». Дурацкая нелепая роза так и осталась в руках – почему-то в ответственный момент я так и не смог подарить ее на прощание.
А потом были разгульные институтские годы, кабаки и драки, и первые шаги на репортерском поприще, и редкие письма с пометой «Володьке». Затем Наташа пропала и долгие годы не появлялась. К ее родителям я все стеснялся зайти, да и времени как-то не было. Общие знакомые молчали. Шли годы, маятник часов отбивал мгновения суматошной жизни. Вскоре прекрасная девочка Наташа появлялась в воспоминаниях только в кризисные минуты. Лишь изредка ее маленькие ямочки на щеках всплывали в обрывистых снах, которые на утро всегда забывались. И вот теперь, 20 лет спустя, в другой стране и в другую эпоху, передо мной сидит «Н.И. Маслова, начальник пресс-службы компании N», все такая же прекрасная, в элегантном шелковом платье, сквозь которое проглядывают самые соблазнительные ножки на свете…
-Замужем?
-Да, сыну уже восемнадцатый год пошел. – Наташа заметно оживилась
-А какой он – твой избранник?
-Мы разведены. Не хочу вдаваться в подробности, но…. Нам не по пути, вот и все. У меня нет времени на мужчин… Не было…-Она закурила, подперла рукой голову и продолжила:
-Мы познакомились еще тогда, в 90м. Он уступил мне место в переполненном троллейбусе, представился, всю дорогу шутил и делал комплименты. Знаешь, он мне чем-то сразу приглянулся: вежливый, отзывчивый, остроумный… Как-то так все закрутилось, оглянуться не успела – а он уже стоит передо мной на коленях и держит кольцо… Ну, да ладно. Прошлое – дым. Не стоит вспоминать. Ты-то как? Женат, наверно?
-Да какое там…. Ты что, Наташ, нашей работы не знаешь… У меня постоянного пристанища-то нет, не то что семьи… Я долго думал об этом, еще когда начал писать в «вечерку» 20 лет назад. Посуди: постоянная беготня, работа допоздна, сдача номера, ночевка в редакции… Потом начались командировки, я вообще перестал бывать в городе. Так только – наездами. Несколько раз чуть было не женился, но потом подумал: зачем ребенку отец, которого он не знает, не видит?.. Так и не получился из меня семьянин.
-Я почему-то думала, наоборот. Ты ведь был всегда таким темпераментным, горячим…
***
…сначала мы просто обнимались. Потом наши объятия становились все крепче, мы все теснее прижимались друг к другу, чувствуя разгорающийся пожар в крови. Затем настал черед касаний щекой о щеку, все более частых и страстных. Затем мы перешли к поцелуям, наши ласки становились все горячее, все более дерзкими и страстными. Я начал целовать ее тонкую шею, массировать плечи. Она оттолкнула меня и вышла поправить прическу. Я закурил и сделал еще глоток вина. 20 лет назад самая красивая девочка 11 «а» сказала: «Потанцуем?», и мы закружились под звуки Шопена. Я, осмелевший от шампанского, начал гладить ее спину, опускаясь руками все ниже… А седьмой шопеновский вальс все кружил нас и кружил… 7300 часов назад, в другой жизни…
Она вошла, когда я уже докуривал. Затянулась неловкая пауза, тогда я встал за ее спиной и начал массировать плечи. Она сбросила мои руки, прошептав сквозь выступившие слезы: «Володя, не надо, я прошу тебя…» Но я сначала мягко, потом все более жестко ласкал ее круглые плечи, такие открытые и соблазнительные в этом шелковом платье. Я нагнулся к ней и начал целовать трепетные, влажные розовые губы. Как и 20 лет назад, жарко, страстно, но далеко не так робко и неумело. Запах вина и упоительный аромат волос будили в нас безумство. Она начала постанывать, слегка извиваться в такт моим движениям, дыхание постоянно прерывалось, то сбиваясь, то учащаясь....
… как мы оказались в ее люксе, я не помню. Шикарное шелковое платье затрещало по швам, а золотистые густые волосы, пахнущие маем 88го, разметались по подушке.
-Люби меня, Володя, люби…
Часы показывали 3:27, окурок истлевал в хрустальной пепельнице, а самая красивая девочка 11 «а» лежала на спине, положив руку на мою шею.
-Наташа…
-Что?
-Почему ты не писала? Я ведь ждал тебя…
-Не будем, Володя, не будем…
-Наташа… -она не дала мне договорить, приложив тонкий палец к моим губам.
-Тсс, мой зайчик… Не будь занудой
-Ты даже не приезжала на каникулы к родителям… Я ждал тебя, Наташа. День за днем, год за годом… - Наташа закрыла мне рот поцелуем, но я вырвался и продолжал
-Неужели, все так просто? Уехать – и дело с концом? Ни открытки, ни письма с поздравлением… 20 лет, Наташа… Целая жизнь…
-Володь, пойми: я не могла. Сначала эта свадьба, потом суматоха, затем Миша ушел, оставив нас с Сережкой… Надо было крутиться, работать. Я делала карьеру, Володя, пойми. Я осталась одна, с туманными перспективами московской лимиты… Время, сам знаешь, какое было – никто и не смотрел, что красный диплом. Наташа всхлипнула, закурила и продолжила, слегка осипшим голосом.
-Ткнулась в турфирму – думала, поезжу экскурсоводом. Но Сережку одного оставлять – невозможно, а няньку нанимать – не было денег. Да и ты сам знаешь, что ребенку нужны родители. Тогда появился Денис. Нет, нет. Между нами ничего не было, но он очень помог мне. Я была одна, с сыном, без работы и…
-Но ведь ты могла написать, Наташ? Ну, неужели, неужели я не помог бы? Ты могла вернуться сюда, в конце концов!
-Пойми, это…. Это трудно объяснить… Я назло всем уехала отсюда в Москву, гордая, молодая, с амбициями… Я покорю, я справлюсь…. А вернуться ни с чем, признать поражение… Я не такая, Володька, ты же знаешь… Да и не в этом дело. Я хотела найти место в этой жизни, Володь. Я не хотела быть содержанкой богатого папика, хотелось свободы, независимости… И я начала работать. Сначала я была чем-то вроде тебя: писала статьи, составляла пресс-релизы… Затем бизнес Дениса пошел в гору, он начал расти. Я работала допоздна, по 6 дней в неделю. Я делала карьеру, Володя, потому что так было надо…
-А мне места не нашлось? Две строчки письма много отняли бы от твоего напряженного делового графика? – мне с трудом удавалось скрыть злость и издевку…
7300 часов, целую вечность я ждал ее, а она делала карьеру… Ей не до меня, май 88го кончился, настала….карьера. Упоительный аромат волос девочки из 11 «а», шампанское из горлышка и неумелые поцелуи… Выпускной, расставание, Москва, карьера… А я все ждал ее, я грезил стройными ножками Наташки Масловой. Той Наташи, которой я дарил трогательные розовые розы… Той Наташи, кокетливой и соблазнительной, не было. 20 лет, 7300 часов…. Передо мной «Н.И.Маслова…», и майское небо 88го уже никогда не вернется.

-Володя…
-Да?..
-Люби меня…

***
-Наташа, а сейчас ты можешь вернуться?
-Куда?
-К нам, сюда?
-Нет, Володя, не могу. У меня бизнес, проекты, ответственность…
-Наташа…
-Что?
-Неужели, с этим так трудно расстаться?... – я смотрел в потолок мутными глазами.
-Володь, на мне большая ответственность. Я не могу просто так бросить и уехать. Я шла к этому почти 20 лет, Володя.
-Денис?
-Володька, не будь занудой…. Денис - начальник и партнер…
-По бизнесу или…?
-Пошляк ты, Вовка. Все такой же.
-А ради меня?
-Что ради тебя?
-Приехать. Вернуться. Сюда….ко мне?
-Не могу, Володя, не могу… Там Сережка, там работа, пойми же ты. Я не могу вот так все оставить. Мне не 16 лет, я не могу бросаться в омут с головой.
-Да, сейчас не май 88го…
-Что?
-Шопен. 7 вальс. Забудь…
-Володя, ну пойми…
-Забудь, Наташа. Все – дым.

***
Ночной город врывался в форточку мириадами неоновых огней. Где-то на востоке занимался рассвет, мутноватая дымка расстилалась над городом. Все – дым. И работа, и детская любовь, наивная и неопытная, и даже майское небо 88го, когда воздух так полон новыми переживаниями, и грудь теснит непонятная радость и смутная тревога.
Я вернулся в комнату – Наташа крепко спала, свернувшись калачиком. Я последний раз коснулся губами пальчиков ее ног, выглядывавших из-под одеяла. Ее лицо, такое нежное и ласковое, сейчас как никогда напоминало о тех временах, когда мы пили шампанское и неумело целовались в школьном гардеробе. Все – дым.
Я оставил ей на столе записку: «Рад был встретить тебя, Наташа. Прости и забудь, если что не так. Помни, если захочешь вернуться, я буду ждать. Твой занудный Володька».
Потихоньку одевшись, я подошел к двери. Последний раз бросил взгляд на самую красивую девочку 11 «а», стройные ножки которой все также соблазнительно обозначались под одеялом. Замок щелкнул за мной, и я вдруг увидел себя в то сентябрьское пасмурное утро 88го, когда поезд навсегда увозил от меня прекраснейшую девочку 11 «а», а я все стоял и смотрел ему вслед, обдирая пальцем шипы с так и не подаренной розы…
Все – дым.


Bonus

Последний вальс

Ее платье красного бархата будто поглощало свет, излучая какое-то магическое свечение... Свет пламени, свет страсти и жажды любить. В тусклом мерцании свечей бархатистая кожа пламенела, светилась каким-то внутренним светом. Обжигая и калеча, она влекла к себе. Как пламя, к которому стремится мотылек. Она танцевала вальс. Исступленно, огненно, будто в последний раз. Будто в этом танце для нее заключалась вся жизнь. Танцевала, словно, остановившись, тонкая невидимая нить, связывающая ее с миром, оборвется. Это был жгучий вальс, не похожий ни на что. Ее движения, подчас неровные и отрывистые, как всполохи огня, были пронизаны страстью и желанием, стремлением ввысь от земли.
Она танцевала, и мы не чувствовали земли под ногами. Танцевали так, будто парим в воздухе, не касаясь ногами пола. Дуновения порывистого ветра развевали ее легкие черные локоны. Она запрокинула голову, подставляя лицо этим свежим ночным потокам. Откуда здесь ветер, - подумал я. Неважно. Ведь это была необыкновенная ночь, ночь, когда из шумного зала мы воспарили к небесным просторам. Сбросив оковы, мы танцевали, как два язычка пламени. Не думая о завтрашнем, откинув проблемы. Мы танцевали вальс.
Ее кожа излучала внеземное тепло, но глаза оставались холодными. В них, как во льдах севера, застыли призывы жить, желание любить и отголоски радости. Она танцевала с жаром исступления, но глаза оставались ледяными. Будто иней затянул их, не давая жару любви вырваться наружу. Пламя и лед. Она была соткана из пламени и льда. Ее кожа обжигала, распаляя в душе огонь страсти, но глаза говорили: «Не надо. Постой. Бесполезно». Взгляд сквозил обреченностью, отчаянием и безнадежностью. А тело кружилось в самом страстном вальсе, какой только был от сотворения мира.
Казалось, если она сейчас заплачет, то слезинка не успеет скатиться по щеке, превратившись в маленькую ледышку. В хрустальном блеске которой отпечатаются боль и обиды, горечь о несостоявшемся и наивная вера в лучшее, в добро и справедливость. В возможность исправления этого мира, обуреваемого сиюминутными страстями. Мира, в котором нет места пламенным вальсам, а есть место лишь под холодный расчет и фальш. Возможно, она скоро умрет, не вынеся разочарований и обид. Возможно. Но пока ее изящное и стройное тело, дыша любовью и жгучей негой, кружилось в последнем вальсе…

На волне всеобщего бума к изданию новых изданий мы с гениальной и беспрецедентной Светланой Смирновой изготовили макеты обложек двух потенциальных рейтинговых изданий с милионными тиражами. Первые два опуса вышли из-под пера незаменимой Светланы, третий за авторством вашего покорного меня. Всем просьба оставить каменты и РЖАТЬ КАК МОЖНО ГРОМЧЕ

Мы постоянно слышим о впечатляющих итогах масштабных нацпроетков, но не видим их в повседневной жизни. Чиновники, социологи и ангажированные журналисты неустанно рапортуют, де, ипотека стала выгоднее, средний уровень зарплат вырос, соцобеспечение идет в гору.... Давайте возьмем калькулятор, попытаемся абстрагироваться от потока вранья, льющегося отовсюду, и попытаемся подсчитать: сколько же нужно молодой семье, чтобы нормально жить для начала хотя бы втроем?

При цене однокомнатных квартир в Екатеринбурге, Н.Новгороде и других крупных городах в 45-60 тыс за кв.м ипотека составляет порядка 15 тысяч в месяц. Это 36 кв.м, купленных в долг на 15-20 лет.
Молодая семья довольна и счастлива - у них есть жилплощадь. Мы не будем подсчитывать разовые траты, навроде ремонта (не менее 100.000 руб), покупку мебели (70.000 руб.), а приступим к ключевому.
Коммунальные услуги, газ, свет и вода - это не менее 3000 руб в мес. А кто думал иначе?
На купленной в Икее или какой-нибудь другой Меге мебели счастливые молодежены делают детей. Вернее, пока дите. Решаются рожать: роженица мучается в поликлиниках, терпит идиотское медобслуживание, боится самог опроцесса родов из-за непрфессионализма акушеров (были прецеденты,когда новорожденных калечили только-только на первую минуту жизни). Дальше начинаются коляски, распашонки, подгузники, соски, побрякушки, медобслуживнаие.... По разным подсчетам - это порядка 7000 в мес. И так на протяжении 17-18 лет придется тратить на любимое чадо по 7000 в мес. как минимум.
Семье необходимо как-то передвигаться по городу. Вариантов два - общественный транспорт (1500-2500 руб в мес.) или на машине. Личная машина, если она в семье одна, скушает еще 5-6 тыс бюджета.
Молодожены пользуются связью. Телефон плюс интернет - это от 1500 руб на человека в месяц. Если говорить экономно и в интернет лазить, чтобы почту проверить.

итого:
ипотека или съем жилья - 15 000
содержание одного ребенка - 7000
одна машина в семье - 5000-6000 (общ.транспорт - 1000/2500 руб)
коммунальные платежи - 3000
телефон\интернет - 1500 на человека
итого: 31500 руб.

А как люди зарабатывают? И, главное, сколько? Недавно в СМИ прозвучала шикарная цифра в 24.000 рублей. Это средняя зарплата, типа... Возникает вопрос: а где она, эта зарплата в 24.000? Если из всех моих знакомых в возрасте от 21 до 48 лет никто не имеет больше 15.000? Со случайными приработками - 20.000. Не слишком ли сильно заврались социологи и власти?
Приходим к неутешительному выводу, что жизненно важный минимум, базис, при котором можно не стеснять родителей и жить отдельной семьей - это 30.000 или 35.000 на человека. И это без походов в кафе, боулинг, без салонов красоты, бассейнов и всег прочего, что имеет особую привлекательность в молодости. Что в конечном счете? Отказ от многих вещей. Компромиссы. хочешь боулинг и аквапарк? Не заводи ребенка! Хочешь ребенка и досуговые места? Не заводи машину.
А вообще, власти, по ходу дела, говорят об одном, а вынуждают нас делать другое: не жениться, не покупать жилье, не создавать полноценную семью... В противном случае можно подавиться ипотекой, кредитами и бессоницей от мыслей о будущем созданной тобой "ячейки общества"...

Ностальгия. Мы.

Мы приезжали на автобусе и просили «шефа» тормознуть у почты. Мы бросали сумки, целовали наших стариков в щечку и бежали к друзьям и на Волгу. Мы надевали шорты и безрукавные футболки. Мы загорали на крыше стройки, на огороде и по пути на пляж. Мы купались в семейниках, без трусов и прямо в одежде. Наши девчонки, забыв дома купальник, ныряли прямо в наших футболках, которые подчас доходили им до колен. Купались трезвые, пьяные, веселые и грустные. Купались там, где можно, и где нельзя. Мы ныряли и барахтались, играли в «собачку» на воде и суше, мы плавали до бакенов и переплывали Пушавку. Мы выходили из воды и ложились на песок, камни и траву. Мы загорали, беспечно играя в карты, покуривая (тайком от родителей и всех окружающих подряд) «Новость» и «Балканку». Мы расставались лишь для того, чтобы сбегать домой и немного перекусить. Хотя еще 10-15 лет назад целый день без еды переносился сносно. За суетой и радостью солнечных пучежских будней голод просто не замечался. А вечером мы собирались и играли в карты. Мы пили пиво, бражку, иногда самогон, пряча бутылку под столиком или под лавочкой. Мы уходили на веранду, чтобы там, в тишине и покое, распить 0.5, на троих. И нас таких было много – полный садик. А потом мы шли на дискотеку, чтобы там с умным видом порассуждать о достоинствах и недостатках той или иной девушки, стрельнуть с деловой улыбкой сигарету у пацанов с Завражья. Мы подпирали плечами березы и сосны, коих был целый Летний парк. Мы беспечно болтали, перескакивая с одного на другое. Свободно рассуждали о школе, институте, планах на будущее и вкусе темного и светлого пива. Мы стреляли глазками на девчонок, этих милых провинциальных девчонок, которые носили спортивные ветровки в сочетании с юбками и высокими каблуками. Мы проходили на дискотеку без билета со словами: «Тетя Таня, я только на один танец…» И они пускали нас. И не на один, а на двадцать один танец. Танец без правил и столичных замашек. Танец как получится. И с кем придется. А, может, и не придется. Робкий танец и нагловатые объятия. Запах дешевых духов, которые в этой части России казались волшебством. А потом дорога домой. По ночному городу, без намека на освещение. Дорога наощупь, вслепую. Да и зачем глаза, когда знаешь, что из парка выйдешь на Советскую, пройдешь по Маяковского, через гаражи и панельный дом, через мост на Первомайскую. Или по Советской на площадь, где всегда шумно и людно. Даже ночью. Даже зимой. Мы сидели на площади, пили пиво и мечтали. О хорошей жизни, о престижном образовании и оплачиваемой работе. И как-то невдомек было, что работа вдалеке от волжской глубинки разобщит нас…
Потом мы расходились по домам. Кто-то раньше, кто-то позже. Кто-то в десять, а кто-то и под утро. Расходились не торопясь, прощаясь по многу раз. Расходились, чтобы днем встретится вновь. Чтобы снова пойти купаться, загорать или собирать ягоды. Чтобы помыть пол в доме любимых стариков. И лестничную площадку, заботливо усыпанную сигаретным пеплом. Мы шли в магазин за хлебом и кефиром. Шли на колодец за ведром чистой, ледяной воды. А потом на речку. Нырнуть с нефтянки, поваляться на пляже, сплавать до бакена от причала. Или не сплавать. Просто посидеть и посмотреть, как рыбаки снуют на своих лодках туда и сюда. А вечером снова пиво и самогон, ласково прозванный «Сэмом». С едким привкусом димедрола, с закуской из черного хлеба и лука. Или вообще без закуски. Просто запивали водой. С ближайшей колонки. И не брезговали ведь! Кто бы мог подумать, что когда-то мутноватый самогон по 20 рублей за бутылку мог казаться нам алкогольной вершиной. Это сейчас мы материм официанта, который принес нам коньяк в простом бокале, а не коньячном. И на вопрос бармена: «Что будем пить?» отвечаем не «литр Сэма на четверых», а «двойной мартини с водкой, двумя кубиками льда и ломтиком лимона». И невдомек, что простой деревенский «коньячок» за хорошей беседой и на свежем воздухе шел лучше. Выпить по чекушке на человека было обычным делом. И не ради пьянства окаянного. Ради веселья в кругу близких людей. Сидя там, на откосе, над самой Волгой, в тени берез и высокой травы, мы смеялись, пили, пели… Мы горланили про «Демобилизацию» и «Сельский кайф», про «…стон знакомый замка» и «Алешку». Мы пели порой нестройно, порой, не попадая в ноты. Но от души. Где-то в глубине каждой русской души есть эта лирическая нотка. Нотка сопереживания не вернувшимся из Афганистана. Брошенной девушке…Да мало ли кому еще! И эти песни, часто не на тех аккордах сыгранные, звучали в нашем исполнении превосходно.
…а сейчас, за тенью городского тумана, в пробках и на совещаниях, на пресс-конференциях и семинарах, согласовании проектов и командировках мы забываем элементарные вещи. Мы забываем, что у Машки прошел день рождения, а у Таньки вообще Татьянин день. Мы забываем, а иногда даже и не думаем, снять трубку, набрать знакомый номер и сказать: «Привет, дружище. Как ты там?» Это 9 лет назад мы писали друг другу наивные бумажные письма с различными приписками и рожицами на конвертах. А сейчас пальцы не отводятся отстучать по клавиатуре пару строк… За тенью пробок, встреч, повседневной суеты мы совсем забыли, что когда-то, собравшись на зеленом ковре за стадионом, мы беззаботно пели «И пройдемся под луною рядом с будущей женою…» Парадоксально, но, имея под рукой сотовый телефон, ноутбук, шариковую ручку мы не можем сделать пару простых движений и черкнуть «Привет, сестренка. Я тебя помню и люблю». Еще десять лет назад мы не знали, что по окончании вузов мы разбредемся. Кто в Питер, кто в Москву, кто в Сургут, а кто и подавно в Магадан. И мы обещали не терять связь и помнить друг о друге. А сейчас, в суматохе будней, мы забываем, как нас и зовут-то… И на ум не приходят те танцы, те песни, то тепло, которое вливалось в нас с каждой стопкой Сэма. И те смешные тосты, навроде «Стопка – это не микрофон, и нечего в нее микрофонить»…Наши жены и мужья не отпускают от себя благоверных. Из-за ревности, глупости не пускают встретиться – раз в год, два, а то и пять лет – с некогда самыми близкими друзьями. С друзьями, от которых никогда не было тайн и недоговоренностей. С друзьями, которые сталкивали с причала в воду, которые мазали девчонок илом. С друзьями, которые когда-то бренчали на гитаре и пели «Я не вернусь…».
И люди, встретившиеся впервые за 15 лет, могут разойтись, так и не вспомнив, что когда-то учились в одном классе или приезжали вместе на лето совсем из разных городов. Такова повседневность людей, оторванных от мест детства. Повседневность, которая не дает встретиться. Даже раз в три года. И дальше – больше. Первая тройка сына-школьника, отпуск с семьей в Хургаде... У кого-то уже деревянная свадьба. И лишь столб Обелиска, устремленный в небо, хранящий память о каждом, кто когда-то сидел под ним на лавочках, будет также безмолвно стоять над Волгой

Ностальгия. Столик

Простой. Деревянный. Годами некрашеный. Он стоял на двух облупленных ножках, сиротливо и в то же время приветливо. Две лавочки по обе стороны. Нависающие ветки рябин, бросавшие спасительную в знойные июльские дни тень. Он был неказистый и … уютный. В вечерние сумерки или под дневным палящим солнцем, в ночной тишине провинциального городка или ранним утром он всегда рад был встретить гостей.
Вот старушонка, едва рассвело, побрела за молоком к магазину. Две трехлитровые банки оттягивают руки. Подошла к столику. Присела. Мимо другая. Поприветствовали друг друга, посплетничали и пошли каждая в свою сторону.
Едва находя дорогу, не чувствуя земли под ногами, бредет с ночной оглушительной попойки мужичок. Такой типический пучежский мужичок без возраста, без работы, без прошлого и будущего. Он откликается на «Михалыч» или «Петрович». Его могут звать «Саня», «Леня», «Сеня»… Как-то само собой, словно на автомате, ноги приносят его к столику. Падет, обессилев от ночных скитаний и мытарств. А столик терпит. Он привык.
Солнце прочно обосновывается на горизонте, и «сидельцев» становится все больше. Глядишь, кто-то уже сидит, похмеляется; кто-то ждет любимую, с нетерпением поглядывая на ее окна; кто-то покуривает сигаретку, глядя на проходящих мимо девчонок.
Но настоящей жизнью столик «жил» лишь в те моменты, когда вокруг него собиралась шумная компания. Происходило это, примерно, так. Вначале появлялись один-два человека, которые жали друг другу руки и садились покурить по сигаретке. Потом народ начинал медленно подтягиваться. Приходили под ручку и в обнимку, малыми кучками и большими компаниями. Приходили «свои» и не очень…
Столик обладал невероятной силой притягивать к себе людей, примагничивать. Знакомый-не знакомый, хороший – плохой, близкий – неблизкий человек – все хотели посидеть на лавочке и почесать языком.
Конечно, был определенный «костяк», некая группа людей, которые узурпировали столик раз и навсегда. Но мимо ведь ходят люди, и иной раз они с большой радостью присаживались и делились впечатлениями. Сладкими воспоминаниями и горькими разочарованиями. Вот лишь некоторые из них.

Служивый

Время уже далеко перевалило за полдень, когда мы с приятелем покуривали, блаженно щурясь на солнце. Ветра не было, и в то же время солнце не заставляло спрятаться в квартиры.
Мимо зигзагами прошел парень. Хотя, скорее, мужчина. В общем, по нему сначала и не определишь. Мы равнодушно скользнули по нему взглядом – явление обыденное, нечего заострять внимание. Продолжив разговор, мы как-то и забыли о пьяном субъекте. А он про нас нет.
«Парни, угостите сигареткой», - раздался над моим ухом сиплый пропитый голос. Я достал сигарету, приготовил на всякий случай зажигалку. Субъект представился Колей и сел с нами на лавочку. Мы пододвинулись, немного брезгуя таким собеседником. Разговаривая о своем, мы как-то перестали обращать на него внимание до тех пор, пока Коля сам не заговорил с нами. «Парнишки, а вы в армии служили?», - просипел он, обращаясь почему-то только ко мне. Мы переглянулись, и дружно ответили, что нет. Я на ту пору только-только поступил на первый курс института, мой друг закончил четвертый курс. «Это хорошо. Дай вам Бог, чтобы вас не занесло туда, где бывал я…», - неопределенно, в пустоту прошептал Коля. Мы переглянулись – рассказ обещал быть интересным. То, что он поведал нам дальше, оказалось похлеще всяких слащавых «9 Рот».
Коля начал говорить, что его из техникума загребли в армию, а на дворе 84 год…. Бойня в Афгане в самом разгаре, и их, только-только призванных на службу птенцов, отправили куда-то в район Кабула, топтать пески и отстреливать душманов. Коля оказался крепким парнем, не пытался дезертировать – бежать-то некуда; не оставлял товарищей. Про товарищей он говорил с особой болью. Где-то в середине его рассказа на немытом лице проступили следы слез…
«Вот, представляете, еще вечером с братишкой курили, травили байки, а…. А на утро…», - тут он не смог удержать душивших его слез. Мы дали ему еще сигарету, закурили сами. Когда приступ прошел, Коля продолжил. «Сидишь с парнишками, куришь, а на утро ему идти… И вечером – «Груз-200»…
Повисла тягостная пауза, Коля всей тяжестью навалился на столик, обхватил голову руками. «И таких «грузов-200», - продолжал он, - целыми вагонами, вертолетами грузили… Цинковый гроб… Вы видели цинковый гроб? А там твой кореш. Ни хера не кореш – «Груз 200»… Коля утер слезы, закурил третью сигарету. «Вы, парни, молодые. Вам жениться надо, детей. Не ходите вы в эту армию. У меня вон дочка растет….4 годика… Может, знаете. Наташкой звать… Я ее в обиду никому не дам. Она такая славная, бегает по двору, со скакалкой играет, прыгает…» Тут слезы вновь подступили к горлу Коли…
Он встал, отряхнул потертые штаны, попросил еще пару сигарет и пошел дальше своей неровной, искалеченной тропой.

Дед

Наука, наверно, до сих пор не дала ответа, почему русский человек может молчать при разговоре о проблемах с близкими и изливать душу первому встречному…. Неважно, где это будет: в поезде, рейсовом автобусе или за старым потертым столиком.
Августовский вечер, чуть прохладный, но все же еще летний, незаметно наступил. За столиком оставалось, что удивительно, немного человек. По традиции, резались в карты, балагурили и травили анекдоты, временами запевали неприличные песни про «Делать нечего в селе…»
Вдоль проезжей части шел дед. Такой простой, ничем неприметный дед. Наверняка он днем вкалывал как чернорабочий, а вечером пропивал деньги с «шабашек» с друзьями-коллегами.
Непонятно, почему ноги повернули его влево и привели к нашему столику. Все-таки был в нем какой-то магнетизм. Столик как губка впитывал проблемы сидевших за ним людей. Потому за столиком всегда велись самые искренние, самые интимные беседы.
Дед сел, закурил свою мятую «Приму» и долго смотрел, как мы играем. Потом он начал отпускать робкие реплики, типа «так, мать ее, с бубей ходи, с бубей». Конечно, такие комментарии никак не помогали, а только мешали сосредоточенно играть. Потому кто-то вполне правомочно фыркнул что-то вроде «…сидел бы молчал уж…»
Дед отвернулся, сделал вид, что его происходящее не касается. Но хватило его ненадолго.
Он начал как бы под нос, не обращаясь ни к кому конкретно, бубнить и ругаться матом. Суть такова: «Такие-растакие, все отобрали, все своровали, ничего не осталось. Враги народа окаянные». Мы переглянулись. Подумав, что его, возможно, кто-то по пьяной лавочке ограбил или что-то в этом духе. Я начал проявлять интерес к поддатому деду, спросив, что конкретно случилось. В ответ – та же ругань про «окаянных врагов народа».
После десятиминутного молчания он начал вновь, уже увереннее и громче: «Все у нас, стариков, отобрали. Все. Пахали всю жизнь, горбатились, а под старость – на вот ты! Я руки до мозолей истер на комбинате, в поту целыми днями». Как бы в подтверждение своих слов, он продемонстрировал нам свои загрубевшие руки.
Мы предложили ему выпить. На что тот радостно согласился. Пока гонец бегал за пивом, дед продолжал: «Вот что такого мы им сделали? Я раньше в деревню на автобусе льготном ездил, а теперь… Все у нас отобрали. На поезде к дочке и то не съездить. Нехристи – вот они кто». Я смутно начал догадываться, о чем дед говорит.
Продолжать он не спешил, неторопливо куря свою «примину». Докурив до ногтей, он плюнул на землю и продолжил.
«Ведь что теперь поделать? Обещали деньгами выдавать, а не деле - х*й! У меня пенсия – 1200 рублей, да за льготы украденные обещали сколько-то. А что нам эти копейки? Проезд на автобусе-то дорожает с каждым месяцем! Они ведь не редят – повышают и повышают. Что им простой старик?»
Я попытался посочувствовать недовольному реформами деду, но он нетерпеливо отмахнулся от меня рукой, дескать, не нужна мне твоя жалость. Больше мы к политическим темам не возвращались. Сыграв одну партию в «буру», он сиротливо побрел дальше, бормоча под нос: «Все отобрали, все отняли, твари…»

Столешники

Неважно, что еще случится со мной в жизни, но одним из самых ярких моих воспоминаний о прожитой жизни останутся вечерние посиделки за столиком. Над этим можно смеяться, над этим можно глумиться, можно повертететь пальцем у виска, но… Столик познакомил меня со многими достойными, нет, замечательными людьми. За столиком я узнал тех, кто со мной до сих пор. Этих имен очень много, я не буду их перечислять все. Вспомню лишь самые яркие моменты, связанные с близкими друзьями-«столешниками».
«Столешники» всегда играли в карты. Причем, независимо от пола и возраста. Девушки, конечно, мене охотно соглашались «забить козлеца», но в конечном счете побеждал врожденный азарт и прихоть соперничества. Игры были незатейливыми: «дурак», «пидор», «козел»… Названия, конечно, непоэтичные, но за ними скрывалась весьма напряженная работа извилин, стремление к победе и смекалка. Игра всерьез, но без ставок. Никогда не было придури, типа, поставить что-нибудь на кон, сыграть на раздевание… Все мило и незатейливо. Но остро и азартно.
Мы подтасовывали карты, сбрасывали «шваль» в щели стола, пытались юлить и мухлевать…. У кого-то это получалось хорошо, у кого-то не получалось вообще.
Увлекателен был сам процесс игры. Перемешивание, раздача карт. Хорошо помню ощущения, когда берешь карты, а там полные руки ерунды: «6», «7», «10»…. А потом – или ты, или тебя. И маленькая, но острая радость от того, что не ты «дурак», а Светка. И не тебе кукарекать или исполнять прихоти «оппонентов» в случае проигрыша, а Костику.
А после карт – долгие и интересные разговоры. Понятные всем. Занимательные и ненавязчивые: о футболе, о машинах, о компьютерах, о девушках (в их же присутствии), о погоде на завтра и последних новостях с «большой земли».

… столик разрушили. Вернее, его убили. Ломали кувалдой, отрезали куски пилой, долбили ногами. От него остались одни только опоры. Те самые ржавые ножки, на которых стояла столешница. И один сиротливый столбик – когда-то на нем было еще одно сидение, но остался только металлический обрубок. На который, кстати, я только чудом не приземлился спиной во время буйных танцев на столе…
Его убили ретивые соседи, которым вечером мешал спать шум и гам пировавших допоздна отморозков. Нет, не из-за нас. Мы уходили заполночь, чтобы не мешать соседям спать. После нас приходили другие. Столик терпел их, но не вытерпели «несчастные» соседи. Они сломали и вынесли его. И вместе с ним –частицу нашего детства, частицу добрых воспоминаний о том городе, где нам так весело было проводить время за игрой в карты и в посиделках за нашим уютным столиком…