ЯБЛОКИ

Во дворе Саша наслушалась рассказов о пионерских лагерях, и ей сильно захотелось в лагерь. Но она еще не пионерка, ей всего восемь лет, а в пионеры, как известно, принимают с девяти. «Мала еще!», - такой ответ слышала она не раз по разным поводам, поэтому, упрашивая родителей отправить ее в лагерь, не верила, что ее просьба будет услышана. А когда папа сказал, что «достал Саше место в пионерлагере», ей стало немного страшно, ведь она еще никогда одна не уезжала из дому. Сказать о своем страхе Саша не решилась, ведь для того, чтобы достать эту путевку папе «пришлось весь город поставить на ноги».

Располагался лагерь в сельской школе, и состоял из трех корпусов. Классные комнаты основного корпуса на лето становились спальнями, во втором корпусе были кухня и столовая, а третий, самый маленький, принадлежал учителям. Теперь в нем обитали вожатые. Впрочем, вожатыми работали те же учителя, то есть, самые молодые из них.
С южной стороны школьная территория упиралась в гору, поросшую прозрачным лесом, там протекал ручей, и всегда было прохладно. А на противоположной, солнечной стороне раскинулся чудесный яблоневый сад, над которым простиралось бесконечное голубое небо.

Саша в лагере самая младшая, но это не бросается в глаза, потому что ростом, как сказала мама, Сашу Бог не обидел, и это неважно, что тонка она, как стебелек. У Саши темные длинные волосы, заплетенные в косы, и карие глаза - то ли грустные, то ли задумчивые, то ли мечтательные, да пожалуй, одновременно все вместе. Улыбается Саша нечасто, но когда улыбка появляется на ее губах, кажется, будто солнышко выглянуло из-за облака и осветило все вокруг, тогда окружающие тоже улыбаются.

Напрасно Саша побаивалась ехать в лагерь, здесь интереснее, чем дома. Дома, если честно, то летом совсем скучно. Родители уходят на работу, бабуля целый день возится по хозяйству, брат в детском саду, а соседских детей развозят по лагерям или к бабушкам на деревню, короче, поиграть не с кем. А здесь вожатые устраивают игры и спортивные состязания, а когда все устают бегать и прыгать, то усаживаются в кружок и играют в викторину. Ни одной минуты не проходит без дела, так что скучать некогда.
Неделю спустя после заезда, когда все познакомились со всеми, был устроен праздник открытия смены. С костром, с выступлениями, с песнями и с танцами, в общем, все, как полагается. Впервые Саша видела такой большой костер, и ей казалось, будто огонь живой. Он рвался за пределы отведенного ему пространства, взмывал в небо, и там, в бархатной черноте южной ночи искры смешивались со звездами.
Преодолев робость, Саша тоже прочла у костра любимое свое стихотворение: «У лукоморья дуб зеленый…», и к собственному своему удивлению прочла так хорошо, что в конце праздника ей вручили приз за лучшее выступление. Это был первый настоящий успех, Саша, можно сказать, стала взрослой, у нее теперь своя личная жизнь и свои собственные успехи.

Вскоре, однако, активная лагерная жизнь начала утомлять Сашу и игры наскучили ей. Дома, например, можно читать или рисовать когда хочется тебе самой, а здесь когда скажет вожатая. И еще, дома, если проголодаешься, можно кусочек хлеба намазать маслом или съесть, например, яблоко. Чем больше Саша скучала, тем сильнее становился голод. Из-за стола она вставала сытой, но уже спустя час ей снова хотелось есть. А может, был это вовсе не голод, а беспокойная мысль о полной своей зависимости от других…

После отбоя в темноте палаты звучали рассказы о грабителях, которые раскопали могилу, но не смогли снять кольцо с руки умершего и отрезали ему руку. Спустя какое-то время мертвец приходит к ним среди ночи и… Рассказчица замолкает и у слушателей от ужаса останавливалось дыхание. Через минуту в звенящей тишине раздается громкий вскрик:
- Отдай мою руку!
Девочки вздрагивают и взвизгивают, но испуг быстро сменяется смехом, оставляя за собой чувство, похожее на удовольствие.

И все же бабулины сказки были лучше. Бабуля рассказывала их Саше каждый вечер. Сказки она плела, как плетут кружева, смешивая знакомые народные мотивы с собственными выдумками. Одно оставалось неизменным: бабулины сказки всегда хорошо кончались. Ах, если бы бабушка была сейчас здесь!
- Хотите, я расскажу вам сказку? – вырвалось у Саши.
- Рассказывай, если знаешь, - раздались скептические голоса, подружки не забывали о том, что Саша среди них самая младшая.
Саша попыталась пересказать одну из бабушкиных сказок, но у нее начала слагаться своя история - о царевне Лягушке, которая, как мы знаем, вовсе не лягушка, о Емеле-дураке, который совсем не дурак, и об Иване-царевиче, который, если честно, так большим умом не отличается, ведь он совершает одну ошибку за другой... История, тем не менее, получилась складная и закончилась, конечно же, свадьбой и приговоркой: «И я там была, мед-пиво пила, но усам текло, да в рот не попало!».
- У тебя нет усов, - недоверчиво сказала Света.
- Это просто так говорится…
На следующий вечер подружки уже сами просили Сашу рассказать сказку.
- Я не знаю сказок, - смущенно отнекивалась Саша.
- А вчера ты рассказывала. Если не знаешь никакой другой, расскажи еще раз вчерашнюю, - просила Лиза.
Саша начала рассказывать и не заметила, как сказка вдруг зажила своей жизнью - из вчерашней истории выросла новая…
С этого момента Сашиной обязанностью стало по вечерам рассказывать сказки.
Вскоре вожатая с удивлением заметила, что пятая палата сама, без напоминаний сразу после отбоя отправляется спать. Задумываться над причинами она не стала, единственное, что интересовало вожатую, был ее дружок, с которым она встречалась в саду после отбоя.

- О Кощее бессмертном и царевне Лягушке ты уже рассказывала, - недовольно сказала Света, - не можешь что ли придумать чего-нибудь новенькое?
Девочки зашикали:
- Не мешай!
Но ведь теперь царевна Лягушка выступала совсем в другой роли, теперь она сама отправлялась вызволять Ивана-царевича из плена... А вместо того, чтобы наказать своих завистливых соперниц, превратила их в бабочек, а когда невестки снова стали людьми, они уже не были такими завистливыми злючками, и все они подружились, и превратились в одну большую семью.
- И стали жить-поживать и добра наживать.
Еще совсем недавно Саша не знала о том, что умеет «сотворять сказки», а теперь это новое умение наполняло ее новой силой. И даже лагерная жизнь уже не казалась ей такой унылой. Саша и сама с нетерпением ждала вечера, когда новая сказка вроде как выплывала из сумрака палаты, освещенной висящей за окном краюшкой луны. Саша ловила сказку и облекала ее в слова…

- Откуда ты знаешь, столько сказок, где ты их вычитала? - спросила Светка недружелюбным голосом.
- Я придумываю их сама.
Саша хотела добавить, что научилась она этому у бабушки, но Светка не дала ей договорить:
- Не ври! Ты все врешь. И сказки твои тоже – сплошное вранье!
- Ничего я не вру…. – растерялась Саша.
- И вообще ты задавака! Ты здесь младше всех, а воображаешь, что ты самая главная!
- Свет, если тебе не нравится, не слушай, - вступилась за Сашу Лиза, - вечно ты всем недовольна, тебе все не так.
- Знаешь, мне мама говорит, я должна вести себя скромно, а вас родители, видно, ничему не учат! - не сдавалась Светка.
- А причем тут скромность?
- А вот при том!
- Саша, не обращай на нее внимания, - сказала Лиза.
- Нет, пусть Сашка признается, что эти сказки она где-то вычитала или кто-то их ей рассказал, - поддержала Светку Зина. - Пусть не врет, что сама придала!
- А какая тебе разница, пусть бы и вычитала, главное, она их знает. А ты сама вот попробуй расскажи!
Мнения разделились, одни девочки заступались за Сашу, другие поддерживали Светку. Через минуту на шум прибежала вожатая из соседнего отряда.
- Всем молчать! - отдала она приказ.
- Пусть Саша расскажет еще одну сказку, - в наступившей тишине робко прозвучал тонкий Лизин голосок.
- Никаких больше сказок! Раз не умеете себя вести, всем закрыть глаза и спать!
Девочки недовольно заворочались в своих постелях, а воспитательница вышла, неплотно прикрыв за собою дверь.
Саша, рассерженная несправедливостью, тоже повернулась к стене. Слово плагиат было ей неведомо, но даже если бы она знала, что это такое, воровкой чужой интеллектуальной собственности она себя не посчитала бы. Она не присваивала чужие история, она просто развивала их по-своему. Ведь из одной и той же ткани можно сшить, например, платье, юбку или блузку, и никто не скажет, что этого делать нельзя…
Чувство негодования вскоре уступило место обиде, а на смену ей пришло другое чувство, и оно было такое неприятное, что Сашу даже немного затошнило. В то время, как негодование прибавляло силы, это чувство их отнимало.
Очень давно, когда Саша была маленькой, бывало, она боялась сказать маме правду, но мама видела по глазам, что Саша врет, и тогда сильно сердилась и стыдила Сашу, а Саша краснела от стыда, ей хотелось попросить прощения, но она не в силах была вымолвить слово. Вот и теперь Сашу вроде как уличили во лжи. В ответ она закипела от возмущения, но чуть позже ее начало мучить сомнение… А может, она действительно…

У ручья к запаху гниющей листвы примешивался еще какой-то вроде как грибной запах. Вода в ручье мелодично журчала, а в совсем мелких заводях стайками плавали мальки. Саша уже пыталась однажды их ловить, но рыбешки были такими юркими, что поймать их было невозможно. Сегодня Саша наблюдала за мальками без особого интереса. Вчерашняя обида все еще сидела в сердце.
Саша двинула ногой почерневшую корягу и увидела, как из-под нее выскользнул кто-то маленький и скрылся в траве. Любопытство заставило Сашу поднять корягу. Лишившись укрытия, с десяток крохотных ящерок кинулись врассыпную. Одну из них Саше удалось поймать. У ящерки были блестящие глаза-бусинки и крошечные лапки с почти человеческими пальчиками, и вся она была такой же милой и хрупкой, как те лягушата, которых Саша ловила весной в луже возле их дома. У лягушат тоже были крошечные лапки, похожие на руки. Ящерка побежала по Сашиной руке, но тотчас то ли свалилась, то ли сама спрыгнула на землю. Саша присела на корточки, чтобы лучше разглядеть этих застенчивых ящеркиных детей!
А что если их взять домой? Нет, пожалуй, из этого ничего не выйдет. Лягушата ведь тоже не могут жить дома. И не только потому, что кошка Мурка может принять их за мышей и съесть, но еще и потому, что мама сказала, им для жизни нужны совсем другие, прохладные и влажные условия. А человек любит, чтобы было сухо и тепло.
Саша оставила ящерок и побрела в сад. Повалилась в мягкую траву и стала смотреть на странствующие в бездонном синем океане белые облака, вскоре ей стало казаться, будто и она плывет с ними вместе…
Высокая трава ходила волнами под порывами теплого ветерка. Белый мотылек вспорхнул с колокольчика, Саша вскочила на ноги, погналась за ним и ей удалось его поймать, но она быстро раскрыла ладошки и бабочка улетела. Мама сказала, если бабочка потеряет пыльцу с крылышек, то вскоре погибнет. Саше не хотелось, чтобы бабочки погибали, ведь они такие красивые.
Яблони с белеными известкой стволами по пояс утопали в зелени. Лето было в разгаре и на траве уже появились метелочки с семенами, если их встряхнуть, с них срывается тонкое облачко золотистой пыльцы. Изумрудный и волнующийся травяной ковер был расцвечен колокольчиками, ромашками, лютиками и еще какими-то цветами розового цвета, названия которым Саша не знала. Она нарвала ромашек, села в траву и стала плести венок. Бабуля учила Сашу плести венки. Венок получился не очень ровный, но все равно красивый и Саша надела его на голову. Как жаль, что у нее нет зеркальца!
Яблоки еще не созрели, но уже налились соком. Саша сорвала одно, отерла его о подол и откусила кусочек. Оно оказалось очень сочным и совсем не кислым. Сладости, впрочем, в нем тоже было немного, но именно такие Саша любила больше всего. Этот сорт за продолговатую форму плодов, подружки называли «мордочками».
Мир снова сиял, он был прекрасен. Огорчения вчерашнего вечера, казалось, растворились в лучистом великолепии этого золотистого дня.

Саша доедала второе яблоко, когда услышала голос вожатой:
- Ах, вот ты где! А я тебя обыскалась!
Вожатая увидела надкушенное яблоко в Сашиной руке.
- Саша, ты ведь знаешь, что зеленые яблоки есть нельзя! От них бывает дизентерия.
Ах, да яблоки – запретные плоды, но Саша об этом забыла. Запрет вожатые объясняли угрозой этой самой дизентерии, которой, впрочем, никто никогда в глаза не видел, ведь Саша каждое лето ела зеленые яблоки и никогда ничем не болела. Она уже собралась сказать об этом вожатой, но та перебила ее:
- Замолчи! Выплюнь, что у тебя во рту! И не смей мне противоречить! Я вынуждена тебя наказать. Я не хотела этого делать, но ты не оставляешь мне другого выхода!
С этими словами вожатая взяла Сашу за руку и повела за собой. На пороге учительской Саша остановилась, и вожатой пришлось силой втянуть ее в комнату. Так Саша оказалась вдруг в этой святая святых, в храмовом приделе, куда простым смертным, то есть ученикам, вход был строго воспрещен. Этот запрет Саша почему-то принимала всерьез и теперь испытывала чувство верующего, совершившего святотатство.
- Стань лицом в угол! – приказала вожатая п уже с порога добавила: - Останешься здесь, пока я за тобой не приду!

Саша осталась одна. Невыносимое чувство стыда воспламенило ее щеки. Она по-прежнему не понимала причину наказания, ведь даже если бы это была правда, и зеленые яблоки действительно были бы вредны, то Саша не причинила зла никому, кроме себя, так за что же ее наказывать? Стыд и страх вызывал в ней сам факт, что ее поставили в угол. Теперь на нее легло несмываемое пятно позора…

Глухо издалека доносились детские голоса, слышен был звон посуды в столовой, на дереве щебетали птицы. Где-то там, под горой журчал ручей и жили своей жизнью маленькие ящерки, а в саду между яблонями порхали мотыльки и тонкая пыльца их крылышек сияла под солнцем… Все это было теперь чудовищно далеко… Где-то на другой планете... Прекрасный мир продолжал играть всеми красками, от изумрудной до пурпурно-красной, но он больше не принадлежал Саше. Он был собственностью других, тех, кто сейчас играл и резвился на траве, и чьи голоса слабо доносились до пропахшей застарелой книжной пылью учительской. Для Саши этот мир теперь потерян навек, ее вытолкнули, изъяли, отвергли, покрыли позором, и с этого момента ей нет места среди людей. Это было все равно что умереть. Страшное одиночество пронзило Сашину душу. Если бы Саша знала названия своим чувствам, она поняла бы, что испытывает она тоску, которую называют смертной. Не знала она и того, что испытавший ее хоть однажды, перестает быть самим собой. Саша испытывала лишь боль и волнение, от которого ее затошнило и закружилась голова.

Вернувшись со свидания поздно ночью, вожатая обнаружила пустую Сашину постель. Она уже собралась «трубить тревогу», но остановилась на пороге, вспомнив что-то, и кинулась к учительской.
Сашу она нашла там, где оставила. Сашин лоб прижимался к стене, глаза были закрыты, а тело слегка раскачивалось. На полу у ее ног валялся растоптанный венок из увядших ромашек. Вожатая подхватила Сашу на руки и отнесла в постель. Глаза у Саши были открыты, она не знала, сколько времени прошло, это была вечность, а у вечности, как известно, нет измерения.
Вожатая еще несколько дней терзалась совестью, пока не обнаружила, что наказание пошло Саше на пользу, сделав из нее исключительно послушного ребенка. Саша больше не отлучалась от группы и покорно выполняла все, что выполнять полагалось, так что вожатая даже ставила ее в пример другим. На следующем семинаре молодых учителей вожатая обязательно поделится с коллегами приобретенным опытом и порекомендует открытый ею метод как проверенное на опыте средство для усмирения неслухов.

- Саша, расскажи сказку, - вечером просила Лиза.
- Да, да, расскажи! И вообще, ты давно не рассказывала сказки, - просили подружки, и даже Светка присоединились к нестройному хору их голосов.
Саша не откликнулась на просьбу. Она молчала. Теперь она всегда молчала. Сказки исчезли. Они погибли в темноте той страшной ночи, как погибают бабочки, когда с их крыльев стряхивают пыльцу.

Вена, апрель, 2012

До Киева они ехали поездом. Соне тринадцать лет, но так далеко от дома она уезжала впервые. Впрочем, ее это не пугало, потому что папа был рядом. Направлялись они в тот южный город, о котором она давно мечтала, где родился ее папа и где жили дедушка и бабушка. С ними она была уже знакома, они приезжали в гости, но у них Соня еще ни разу не бывала. Каникулы она проводила то ли в пионерских лагерях, то ли у дяди, то есть, маминого брата. Со своими двоюродными братьями и сестрами Соня была дружна. Время они проводили на реке или всей семьей ездили за грибами. По вечерам в дядином доме бывало особенно весело: они устраивали шарады, шутили и смеялись, порой до икоты. Дядя, тетя и бабушка принимали участие в детских забавах, и это было особенно здорово. Потому что мама и папа так веселиться не умели. Тем не менее, Соне вскоре начинало казаться, что каникулы длятся слишком долго: она быстро начинала скучать по дому, и особенно по маме.
Вот и теперь… Нет, она еще не успела соскучиться, тем не менее, мысленно ходила из комнаты в комнату их квартиры. На минуточку заглянула в родительскую спальню, двери которой всегда были закрыты, даже когда родителей там не было. Мама не любила, чтобы кто-то входил в их с папой спальню. Большую комнату Соня не любила. Потому что в ней висели эти картины! Репродукция в раме называлась «Последний день Помпеи», это было извержение вулкана, и люди в ужасе метались по улицам. А на второй картине и вовсе Иван Грозный убивал своего сына. Нарисовал ее, а вернее, срисовал со знаменитого оригинала их знакомый художник. Эти картины пугали Соню, особенно Иван Грозный, у которого были безумные глаза, потому что он понял вдруг, какое страшное дело он совершил.
В этой комнате Сонино сознание тоже не задержалось надолго, мысленно она прошла через кухню, мельком взглянула на чайник, которого она побаивалась после того, как он выпал у нее из рук и она обварила себе ногу, миновала прихожую и попала в свою комнату. Сонина кровать стояла в углу у печки. На верхней полке этажерки она увидела свое любимое зеркальце, на нижних полках аккуратными рядами были разложены книги. На письменном столе стоял букетик цветов. Соня очень любила цветы. Это был все убранство ее комнаты, не считая, конечно, портрета маминой сестры, который висел над дверью, почти под потолком. Чтобы увидеть эту фотографию, нужно было высоко поднять голову, но когда Соня ложилась в постель, фотография оказывалась в поле ее зрения.
Почему мама повесила ее на такое место, Соня не знала. Сама оня уже не раз думала о том, что лучше было бы повесить ее на место Ивана Грозного, того лучше было бы сдать в Дом культуры или в музей, пусть бы он там наводил страх, где никто не живет.
Мамину сестру звали Лена, и была она очень красивая. Мама и бабушка говорили, что в жизни ее красота была еще ярче, чем на этой фотографии. Лена была на год моложе мамы и у нее были чудесные темные волосы. Две черные косы, толщиной с Сонину руку, обрамляли Ленино лицо, тяжело падали на грудь и пропадали где-то внизу за пределами фотографии. На самом деле косы доходили ей до начала ног. У мамы же, напротив, волосы были тонкие, и для того, чтобы они казались пышнее, мама делала перманент, то есть такую завивку, которую называли шестимесячной, и тогда мамина прическа напоминала шапочку из вспушенных волос.
Кто бы ни глядел на Ленин портрет, все говорили, что Соня сильно на нее похожа. Сама Соня этого не находила. Волосы у Сони были хорошие, хотя косы не были такими толстыми, как у тети Лены, и едва доходили ей до пояса. А все дело в том, что Соня тайком от мамы время от времени обрезала кончики своих волос. Вот уже на протяжении двух лет Соня уговаривала маму позволить ей срезать волосы, ей очень хотелось короткую стрижку, какую носили некоторые ее подружки, но мама наотрез говорила нет. А соня ненавидела каждое утро заплетать косы, то ли дело, пару раз провести расческой по волосам, и готово. На эти косы уходило много времени, Соня торопилась, а волосы путались, и она порой в ярости, не обращая внимания на боль, с корнями вырывала узелки. Ослушаться маму Соня, конечно же, не смела. Ах, поскорее бы уже стать взрослой!

Если по честному, то Леночкин портрет не то, чтобы пугал Соню, просто порою ей становилось не по себе от ее взгляда. Этот взгляд, казалось, был устремлен на в глаза смотрящему, и в какой угол комнаты ни отойди, он словно следует за тобой. А все потому, думала Соня, что Леночка смотрит на них с того света. Бабушка тоже не раз об этом говорила.
Леночка умерла, когда ей исполнилось шестнадцать лет. Шла война, отец был на фронте, а бабушка с детьми жили в эвакуации в Казахстане. В школе подросткам преподавали военное дело и часто вызывали на учения. Однажды поздно вечером постучали в дверь:
- Лена, на тренировку!
А Лена только что помыла голову и сушила волосы у печурки. Для того, чтобы просушить такие волосы, требовалось несколько часов, но делать нечего, надела Леночка пуховый платок, который был у них один на всю семью, прямо на мокрые волосы и побежала на стадион. А на улице мороз 20 градусов. На следующий день Лена слегла с простудой, которая дала осложнение на кору головного мозга, у нее началась горячка, она бредила и через несколько дней умерла, так и не придя в сознание. Соня не раз думала о том, что если бы не было у Лены этих шикарных волос, - пусть им даже все завидовали и ими восхищались, - ничего подобного наверняка не случилось бы, она могла бы отделаться простым насморком.
Бабушке еще раньше приснился вещий сон, который предсказывал большую беду. Бабушка верила в сны и в приметы, которые знала досконально, например, про пустые ведра, про погоду, про то, что нельзя дарить ножи или носовые платки. Приметы всегда подтверждались, в том числе примета с носовым платком. Эту историю тоже не раз вспоминали мама и бабушка. Там же Казахстане Сонина мама однажды вышила и обвязала кружевом такой чудесный носовой платок, что не восхититься им было невозможно. Мама и бабушка вообще большими рукодельницами. Леночке этот носовой платочек тоже очень понравился, и она выпросила его у сестры. А оказывается, дарить носовые платки – это к прощанию. Прощание получилось навек, отчего мама по сей день чувствовала себя виноватой: ей не следовало дарить Лене этот носовой платок.
А еще мама рассказывала, как сильно любила своего отца, и как ревновала его ко всем. Папу, между прочим, мама тоже сильно ревнует. Наверное, так же, как ревновала когда-то своего отца. Значит, она ревновала его и к сестре тоже. А потом сестра умерла.

В Киеве они оказались в середине дня, а поздно вечером им с папой предстояло пересесть в другой поезд, который шел на юг. Оставив чемоданы в камере хранения. Погода была теплая, но не жаркая, и это было как раз то, что нужно для прогулки. Зашли в какой-то музей, но обоим это показалось скучным, они быстро пробежали по залам со стеклянными витринами, в которых были разложены раскрытые книги, после чего отправились обедать.
Как назывался ресторан, Соня не запомнила, но им сказали, что это лучший ресторан в городе. Еда и правда оказалась очень вкусной, а зал с колоннами и вовсе поразил Соню, в таких красивых старинных дворцах Соня еще не бывала. Официант обращался к ней на вы, и даже папа разговаривал с нею не как обычно, а так, словно она за одну ночь превратилась в взрослую даму. Соню раздражало, что родители обращаются с нею, как с ребенком, но сказать им об этом не смела. Теперь же папа подливал воды в ее бокал и спрашивал, чего бы ей хотелось. Впервые Соня подумала о том, что у папы хорошие манеры, ну прямо, как у некоторых героев в кино, хотя дома этого, конечно, не видно. Соня заметила, что сидящие за соседними столиками мужчины и женщины поглядывают на них с любопытством и словно даже с уважением.
Когда они вышли из ресторана, папа остановился перед плакатом, на котором был изображен клоун. Соня уже знала, что папа очень любит оперетту, но про то, что он любит еще и цирк, ей ничего не было известно. На опереттах Соня уже бывала, когда в их городок приезжал какой-то театр с гастрольной поездкой, а цирк видела только в кино. Один фильм так и назывался «Цирк», а второй - «Принцесса цирка».
Вскоре они уже сидели в первом ряду в ожидании представления. Круглый манеж был покрыт красным ковром, а наверху в ложе испытывали свои инструменты музыканты. Публика быстро заполняла зал и радостное возбуждение висело в воздухе. Запахи, волнами окутывавшие Соню, тоже волновали ее. Пахло духами, конским потом, и вроде как дикими животными, похожий запах исходил от шерсти их сибирской кошки, когда она возвращалась со своих ночных прогулок.
Наконец оркестр грянул марш. Где-то Соня уже слышала эту мелодию Ах да, это из фильма, который Соня смотрела три или четыре раза. Сердце у нее радостно забилось. Часа два продолжалось чудо: акробаты проделывали невероятные чудеса, когда они перелетали с трапецию на трапецию, у Сони от страха захватывало дух. Женщина-змея скручивалась в трубочку и снова распрямлялась, наездницы танцевали на спинах бегущих по кругу тонконогих белоснежных лошадей, клоуны заставляли зал хохотать, но самым замечательным были дрессированные слоны и тигры. Под конец представления возник фотограф, вспышка ослепила Соню, а пока она приходила в себя, он уже протягивал им с папой готовую фотографию. Конечно же, это был обман, просто еще один фокус. Соня понимала, что фокусник – это не волшебник, а просто ловкий обманщик, но если в жизни обман – это преступление, то в цирке обманом восхищаются и ему аплодируют.

На вокзал пришли почти все родственники. Папа давно не был в своем родном городе, и теперь их тискали, обнимали, наперебой приглашали в гости. Бабушка с дедушкой остались дома и встретили их радушно, но без особых эмоций.
У Сони с папой началась настоящая «светская жизнь», они не успевали ходить из одних гостей в другие: родственники и папины старые друзья наперебой приглашали их, все желали их видеть. За столом, как правило, шли разговоры о прошлом. Папа продолжал обращаться с Соней, как с взрослой дамой, ему нравилось исполнять каждое ее желание, а прежде папа видел в ней лишь ребенка. Соня была удивлена, но удивления своего не показывала: пусть другие думают, что у них всегда так. Бабушка и некоторые родственники осторожно замечали, что папа слишком балует дочь, и что у них на юге дочерей никто не балует.
Причесываясь однажды утром, Соня в досаде вскрикнула:
- Ну, когда же, наконец, я смогу обрезать эти волосы?!
Хорошо бы побыстрее стать взрослой, чтобы самой распоряжаться своей жизнью и своей прической!
- Если хочешь, пошли в парикмахерскую, - сказал отец, оторвавшись от газеты.
- А мама что скажет? - нерешительно спросила Соня.
- Ничего, я беру ответственность на себя.
Бабушка осуждающе глянула в их сторону, но ничего не сказала.
- Через час Соня уже сидела в кресле у парикмахера.
- Какой длины оставить вам волосы? – спросил парикмахер.
Соня показала длину до середины шеи.
Парикмахер срезал обе косы и небрежным движением бросил под туалетный столик, над которым возвышалось огромное зеркало. Соня тоскливым взглядом проводила свои волосы: слишком уж быстро все произошло. У Сони не было времени внутренне подготовиться к такому отчаянному шагу, и теперь сердце у нее сильно билось. Она уже сомневалась в правильности своего поступка. Отец сидел поодаль на стуле и выражение лица у него было спокойное и вроде даже радостное. Это немного успокоило Соню.
Пока парикмахер орудовал ножницами и расческой, Соня то и дело поглядывала на валявшиеся на полу волосы, а когда стрижка была готова, она быстро и как-то по-детски кинулась под стол, чтобы собрать свои волосы.
- Они вам нужны? - спросил парикмахер.
Конечно, нужны, хотела закричать Соня. Это было действительно важно –сохранить свои косы, пусть даже и срезанные, но отец ее опередил.
- Оставь их, зачем они тебе, - сказал он, расплачиваясь с парикмахером.
Сказал он это таким тоном, что Соня не посмела ослушаться.
Когда они вышли из парикмахерской, на душе у Сони скребли кошки. Он подарил парикмахеру Сонины волосы. Ну вот, он всегда такой, ему всегда хочется угодить чужим, а о своих он не думает. Почему он не спросил ее, Соню? Получается, папа по-прежнему не видит он в ней человека, ему просто нравится на глазах у чужих разыгрывать эту игру, он всего лишь делает вид, что относится к ней, как к взрослой…
Соней овладело чувство невосполнимой потери. И это были не только волосы, что-то ушло из ее души, кусочек чего-то важного и нужного.

Папа вскоре уехал. Две недели Соня побудет у бабушки с дедушкой, а потом приедет мама, они побудут здесь еще немного и потом отправятся домой. Поскорее бы уж!
Соне стало грустно и даже как-то скучно, хотя скучать Соня не привыкла, ей всегда удавалось находить для себя интересные дела. Порылась в книжном шкафу, нашла томик Пушкина, устроилась на веранде, но стихи как-то не шли в голову. Поиграла с кошками. Бабушка с дедушкой любят животных и кошек у них несколько. То есть, своих домашних всего две, а другие просто приходят кормиться: побудут немного и снова исчезают, специально для них внизу застекленной веранды устроена форточка.
Потянулись тоскливые дни. Когда папа был здесь, все наперебой приглашали их в гости, а теперь Соней вроде как никто не интересовался. Чтобы подавить нахлынувшее на нее внутреннее беспокойство, Соня стала вытирать пыль в квартире и чистить сковородки. Бабушка удивлялась Сониному рвению, сама она домашним хозяйством заниматься не любила, ей было безразлично, чисто в квартире или нет. Бабушка вообще подолгу отсутствовала, гуляла где-то, но дедушка на нее не обижался, он сидел в своем кресле-качалке, читал или что-то мастерил. Выходил он из дому только затем, чтобы купить еду, не забывая при этом про кошек. Он приносил им мойву, и на веранде оставался стойкий запах рыбы.

В квартире у дедушки с бабушкой тоже висели картины. Соня очень любила их разглядывать, они были совсем не такие, как у них дома. Бабушка происходила из знатной семьи, эти картины, да еще десятка два старинных книг были единственным, что сохранилось от прошлого. На двух больших полотнах, глядящих друг на друга, был изображен город, который вырастал из воды. Между домами скользили длинные остроносые лодки. Дедушка сказал, это и есть Венеция, а лодки называются гондолами. На других картинках, совсем маленьких, но оправленных в толстые золоченые рамы, были изображены итальянские пейзажи с высокими, странно изогнутыми деревьями и с руинами древних храмов на заднем плане. Неужели этот город и эти пейзажи действительно где-то существуют, с тоской думала Соня. Ей очень хотелось хоть разочек взглянуть на эту Венецию собственными глазами. Вместо этого, приходилось довольствоваться разглядыванием картин или открыток, которых у дедушки тоже было очень много.
Тоска становилась все острее. Соня скучала по маме, порой ей казалось, она уже никогда ее не увидит, и тогда сердце ее наполнялось отчаяньем. Ну почему она так долго не едет? Поскорее бы она уже забрала ее домой! В этом городе Соня не чувствовала себя своей.
Силу любви мы познаем в разлуке. Соня с такой остротой ощущала свою любовь к маме, что любовь эта уже причиняла боль. Она считала дни и часы до ее приезда.

На вокзал Соню не взяли, встретить маму должен был дядя, он привезет ее к бабушке, а вечером они все вместе пойдут к дяде в гости. Эти последние часы и минуты тянулись особенно долго. Соня прислушивалась к шуму шин на улице, вот, кажется, машина остановилась у подъезда… Нет, это не они.
Соня с нетерпением ждала, когда она наконец кинется на шею маме и как мама обнимет ее и Соня ощутит чудесный аромат маминых духов. И тогда жизнь станет на место. Она станет снова радостной. Приезд мамы – это возвращение любви.

И вот наконец шаги на лестницу и голоса!… Соня кинулась к двери… Сначала вошел дядя с чемоданом и Соне пришлось уступить ему дорогу. Мама тоже вошла в комнату. Соня собиралась кинуться в ее объятия мамы, но мама остановила ее холодным вопросом:
- Ты что, постригла волосы?
Соня застыла на месте. Она уже перестала думать о своих волосах и вроде как даже смирилась с потерей кос, все это казалось ей неважным по сравнению с тоской, которую она испытывала последние недели.
- Да, мы с папой… Папа разрешил…, - в растерянности пролепетала Соня и сделала шаг в мамину сторону.
- Отойди от меня, я не хочу тебя видеть, - сказала мама и сама отвернулась от Сони.
Она пошла здороваться с бабушкой и дедушкой, а Соня осталась одна. Глаза ее наполнились слезами. Она вышла на улицу и побрела, не разбирая дороги. Она совсем не соскучилась по мне, ей мои волосы дороже меня, думала Соня. Мама любила только ее волосы, а ее она, оказывается, совсем не любит…
Соня снова увидела, как ее косы летят под стол, и сердце ее сжалось от горечи.

Два дня назад состоялся мой творческий вечер, на котором я представляла мои книги и в заключение прочла один из моих новых рассказов.
О себе много рассказывать неловко, будь то хорошее или плохое, но одним я должна поделиться.
Если признаться честно и по секрету, то, несмотря на то, что мне уже долгие годы приходится выступать с лекциями и докладами, я по сей день страдаю той болезнью, которая по-немецки называется очень емким и элегантным словом «Lampenfieber». Перед каждым выступлением мне приходится совершать над собою грандиозные усилия, чтобы преодолеть в себе эту «сценическую лихорадку, волнение, испытываемое перед выходом на сцену, нервозность перед публичным выступлением» и т.д. Эти и много других русских эквивалентов предлагает этому немецкому слову «Lampenfieber» немецко-русский словарь.
Короче, это страх, страх перед нацеленными на тебя прожекторами глаз. Лишь тот, кому знакомо это чувство, сумеет понять, что испытывает человек в такой момент.
К счастью, в этот раз «прожектора» уже с первой минуты засветились таким теплым и добрым светом, и в них читался такой живой интерес к тому, что я рассказывала, что мой страх рассеялся сам собой.

Представляла я две из моих книг: «Я сам себе самый ближний или 100 причин любить себя», и «Чувства и воспитание. Воспитание чувств». Эти мои журналистские работы популяризируют научные труды известных австрийских и европейских психоаналитиков и психоаналитических педагогов. Обе они представляют собой учебные пособия для будущих психологов и педагогов, и рассказывается в них о чувствах. О природе наших, человеческих чувств. О том, что все наши чувства имеют право на существование, потому что они часть нашей природы: нельзя стыдиться чувств, они всегда легитимны, стыдиться следует поступков. Тех поступков, которые наносят вред… В двух словах об этом не расскажешь, но это те знания, которые могут сделать жизнь человека много счастливее, чем она есть…



А в заключение я прочла рассказ

«Я ВСЕ ПОНЯЛ, МАМА!»

- Пошли в Мак Дональд?!
- А может, по кебабу?
- Не, ЛУЧШЕ в Мак!
- Ну, ладно!
- Но если ты….
- Ладно, идем в Мак!
- Тебе здорово попало, что вчера поздно домой пришел?
- Нет, матери некогда было. Братишка заболел, она ему весь вечер температуру мерила.
- Мать у тебя ничего. Моя сразу орать начинает, а твоя молчит…
- Бывает, и моя… нет, не орет, но посмотрит так, что лучше бы уж заорала.
- Строгая?!
- Ей без отца тяжело.
- За что отца-то твоего?
- Взял духи в магазине. Хотел матери на восьмое подарок сделать.
- Ты чё, за духи не сажают!
- А он стал грозить продавщице. Та перепугалась, а полицейские у него потом перочинный нож в кармане нашли…
- Свои у них тоже воруют, сам видел...
- Ну… свои – это свои…

В Мак Дональде было полно народу и я с трудом протискивался к дальнему столику у окна, а Сашка отстал. Какой-то парень подставил мне ножку, и я чуть не навернулся со своим подносом.Ну, выругался я по-чеченски и добавил пару слов по-русски, поставил поднос на стол и вернулся к парню. Их за столиком было трое.
- Ты это нарочно,- сказал я, - а ну, отойдем на минутку!
Парень встал и спокойно пошел со мной в подвал, где туалеты. В это время коридоре никого не было, ну, я и дал ему, легонько так ткнул кулаком в бок. А он даже не шелохнулся. Я разозлился и снова хотел дать ему посильнее, но он увернулся и сказал без злости:
- Э, да ты не австриец... А я думал, ты австриец…
- Ну и что?
- Ты похож на австрийца.
- Я – чечен!
У многих чеченцев светлые волосы и светлые глаза, меня, и правда, в Австрии уже не раз за своего принимали.
- А я думал ты австриец, - не унимался парень.
- А ты кто, - спросил я?
- Мы из Боснии. Прости, брат. Мы ведь братья, мусульмане, нам нельзя ссориться. Я был не прав. Прощаешь?
- Ладно, - сказал я.
Когда так просят, злиться уже невозможно.
В это время по лестнице спускалась девушка, и мы оба уставились на нее. Она была хорошенькая, в цветастой юбочке выше колен, а сверху всего ничего, какой-то лифчик и живот голый. Мы пялились на нее, пока она не скрылась за дверью.
Сашка ждал меня.
- Что случилось?
Я рассказал. Сашка пожал плечами:
- Идиот.
Это он про того парня.
Мы поели и потом медленно тянули колу из соломинок. Тот парень и его друзья тоже сидели, хотя уже давно расправились со своими гамбургерами. Обрывки их разговора долетали до нас. Ты что, это так оставишь, говорил двое тому парню, с которым я уже разобрался. Боснийский – тоже славянский язык, так что понять их было несложно. А тот парень молчал.
Короче, подходят они к нам и говорят, чтобы мы вышли на улицу. Ну, мы и вышли. Направились в какую-то подворотню. Вокруг ни души. Их трое, нас двое. Но я не боялся. С виду мы с Сашкой, скорее даже дохлые, но сила у нас есть, а Сашка, так и вовсе теквандо занимается.
- А ну давайте сюда ваши телефоны и выворачивайте карманы, - сказал один из парней по-немецки.
Тут Сашка и залепил ему. Залепил, будь здоров! Без разговоров. Без слов. Тот не ожидал, грохнулся на колени, а из носа кровь хлынула. В это время я другого просто посильнее толкнул, и он тоже с копыт. А тот парень, с которым мы, можно сказать, побратались, стоял у стены, ему драться не хотелось, но Сашка подскочил к нему и придавил ему локтем шею к стене так, что он шевельнуться не мог.
- А ну-ка теперь вы отдавайте нам ваши телефоны! И деньги! Да поживее, - заорал на них Сашка.
Лицо у Сашки было злое, и они поверили, что он придушит того парня. Парень хотел что-то сказать, но из горла у него только сиплый хрип вырвался, как будто на скороварке вентиль открыли. Тут даже я испугался. Побросали они телефоны прямо на землю. У одного был «айфон», сам стырил у кого-то. Карманы они тоже вывернули, но денег у них оказалось немного, пятерка и какая-то мелочь.
Я собрал телефоны и деньги, а Сашка пригрозил, что поубивает их, если они в полицию заявят. С таким другом не пропадешь! Сашка старше меня всего на год, но на такого можно положиться.
А боснийцы все равно в полицию пошли. Наверное, их родители заставили. Я готов был поклясться, что в полицию они не пойдут, такой пришибленный у них был вид, когда мы уходили. Ведь практически мы были квит, просто они не ожидали такого поворота. Мы с Сашкой сделали то, что хотели сделать с нами они, только у них не получилось, а у нас получилось. Они заработали то, на что сами нарывались! Мы с Сашкой не виноваты. Наоборот! Это было как в кино, где побеждают справедливые мстители. Справедливость была на нашей стороне и поэтому мы победили.

Полицейские думали иначе. Те парни побывали в больнице и теперь они были жертвы, а мы – преступники. Их уже давно вылечили, а мы сидим в предвариловке. А теперь сами скажите, где справедливость?! Это их надо было упечь, а не нас. Ведь начали они!
Условия в тюряге вообще-то неплохие, камера на четверых выглядит, как комната в общаге. Трехразовое питание. Не шикарно, но жить можно. Вот только от скуки хоть подыхай! Мне с каждым днем становилось все хуже. Сашка сидел в другой камере и его я ни разу не видел. Зато мать приходила часто. Хорошо еще, что меня оставили в Вене, а то не справилась бы она, ведь ей еще и отца навещать надо.
Мать мне жалко. Так жалко, что сердце стынет. Ведь я оставался за старшего, за отца, можно сказать, а теперь она совсем одна с малышами. Но она у меня мужественная. Не кричала, не ругалась, и даже не заплакала, а только сказала тихо:
- Расскажи честно, как все было.
Ну, я и рассказал. Все начистоту! Мне скрывать нечего, ведь мы с Сашкой правы.
Мать сказала, нам надо было просто уйти, спуститься в метро, где много народу и тогда ничего такого не было бы. Но мать – женщина, ей этого не понять. Ведь это – дело чести! Не могли мы бежать, как трусы! Мы бы себя потом не уважали. А эти боснийцы – свиньи! Они первые начали. Пообещали, что не пойдут в полицию, а сами пошли.
Мать только головой покачала:
- А ты сам подумай, если бы тебя кто-то избил и забрал телефон, как тебе было бы обидно!
А зачем мне об этом думать? У меня ничего не отняли, потому что я сумел за себя постоять. И потому что я – настоящий мужчина. И пусть мне всего шестнадцать лет, но я уже знаю, что такое жизнь. Всего этого я не мог объяснить матери. И не потому что не нашел нужных слов, а просто она - женщина, женщины такого не понимают. Да и язык у меня словно присох, так жаль было мне ее, что одна с малышами осталась.

Мать у меня хорошая. И с отцом они жили душа в душу. Знакомые говорили, странно, столько лет женаты, а все под ручку ходят. У чеченцев такое не принято. Мать, бывало, злилась на отца за то, что он много времени с друзьями проводил, ей хотелось, чтобы он после работы сразу домой шел, а теперь в тюряге она одна его и навещает, друзья все запропастились куда-то. Отец у меня хоть и настоящий мужчина, но даже на людях не скрывал, как он сильно мать любит, вот и захотел подарить ей духи на праздник. Мать у меня сильно духи любит… «Горели бы синим пламенем эти духи, - потом говорила мать, - я душиться теперь никогда в жизни больше не буду!»
Раньше отец не бедный был. Когда мы жили в Чечне, у нас два дома было, один отцу в наследство достался, а второй он сам выстроил. И машина у нас была. А потом… Ну, сами знаете, война! Когда приехали в Австрию, сначала голодали, а потом отец нашел работу. Жили небогато, но ничего… Я в школе учился. Учиться мне нравится. Ну, не так, чтобы ученым заделаться, а просто для жизни. Я уже и профессию себе выбрал… Вот только… Из-за этой истории теперь целый год потерял.

Когда мать приходила меня проведать, она больше сочувствовала мне, а на свою долю совсем не жаловалась. И только повторяла, что я должен раскаяться. Если раскаюсь, говорила, то бог простит меня, и тогда все будет хорошо. А без этого мне всю жизнь страдать придется. Конечно, я раскаивался, но мать не верила, говорила, ты не всей душой раскаялся, ты только жалеешь, что попал в тюрьму. А как еще надо раскаиваться? Женщины вообще не понимают мужчин. Женская гордость – это одно, а мужская – другое! Получалось, мы с нею вроде как говорим об одном и том же, но на разных языках.
Злился я сильно. На кого? На полицию тоже, но больше всего на тех боснийцев. Они дали слово, что не пойдут в полицию, а сами пошли. Вот кто должен был раскаиваться! Как только меня выпустят, я найду их, они у меня за все заплатят. Потом, правда, зло у меня куда-то подевалось. Если бы вы томились месяц за месяцем в десятиметровой камере, у вас тоже пропали бы все желания. Кроме тоски я уже ничего чувствовать не мог. Казалось, это никогда не кончится…
Мать поддерживала меня. Если бы не она, мне было бы еще хуже. Заняла денег на адвоката и рассказывала, как идут дела. У меня появлялась надежда, но благодарить ее я не мог, язык не поворачивался, наоборот, я вроде как злился и на нее тоже. Особенно, когда она снова и снова заводила эту песню, что надо раскаяться. Она говорила, без раскаяния никакой адвокат мне не поможет, потому что от Бога зависит больше, чем от адвоката. А когда она уходила, мне становилось ее жаль.
Однажды я решил написать ей письмо. Все, что не мог сказать словами, хотел написать на бумаге. Стражник дал мне бумагу и карандаш. Эти стражники очень молчаливые. Смотрят не зло, но говорят только тогда, когда конкретно что-то нужно. Сидел я, сидел над этим листком, но так ничего и не написал.
Хоть бы уже, наконец, суд был! Даже, если осудят, все равно лучше будет. Тогда переведут меня в нормальную тюрьму, а там, говорят, хоть спортзал есть. И общаться там тоже можно, а здесь хоть подыхай от тоски.
Вообще-то в камере был я не один, у меня сосед был, турок, но такой же неразговорчивый, как эти охранники. Звали его Бакра. Он был тоже «малолетка», как и я, но он не хотел рассказывать, что он там натворил. Сказал только вроде как с гордостью, что хотя он и из Турции, но на самом деле он не турок, а курд. А мне без разницы! Хоть бы он и папуас был!
Охранник каждый день приносил ему бумагу и карандаши, потому что он без конца рисовал что-то. Рисунки у него были с текстами, но такие запутанные, что я бы ничего не понял, даже если бы они были на русском. Бакра попытался объяснить, но немецкий у него тоже такой, что ни слова не поймешь. Я-то по-немецки болтаю без проблем, говорят, даже без акцента, оно и понятно, приехал-то я сюда совсем мальцом.

Две верхние кровати долго оставались пустые, а потом привели к нам третьего, но он как залез наверх, так и оставался там три дня кряду. Только в туалет вставал. А на четвертый день надоело ему лежать и долго смотрел, как рисует Бакра. Тот дал ему свои рисунки посмотреть. Я видел, что он все понял и рисунки ему даже понравились и он улыбнулся, но улыбка получилась какая-то кривая и очень несчастная. Мне его жаль стало.
У новенького имя смешное – Кнут. Ну, вы знаете, что кнут означает по-русски? Человек с таким именем, как я понимаю, должен был бы быть решительным и отважным. Как молния. А этот парень совсем робкий и его имя ему решительно не шло. К тому же был он очень худой и очень высокий, и лицо у него совсем бледное.
- Давай, рассказывай, за что тебя? – сказал я.
- Да ни за что!
- Всех ни за что, - сказал я, и откровенно рассказал ему, за что меня, мне скрывать нечего, если бы та ситуация возникла снова, я бы опять все сделал бы точно так.
Тогда Кнут рассказал про себя. Он оказался в одной компании с типами, которых до этого почти не знал, так, встречались иногда на школьном дворе. Те ребята были отчаянные, не то, что Кнут. Отправились пиво пить. Потом завалились к одному на квартиру, его родители были на даче. И опять пили, пока все родительские запасы не вылакали. Раньше Кнут ни разу не пил спиртного, вот его и развезло. Помнит, что пришли потом какие-то две девчонки и тоже стали выпивать. Вся компания громко гомонила и смеялась, а Кнута замутило, и он побежал в туалет. Очнулся среди ночи на полу в гостиной. Переступая через чьи-то спящие тела, добрался до двери.
А на следующий день за ним пришли полицейские. Родители и без того уже наорали на него за то, что явился на рассвете, а тут оба и вовсе в истерику: что ты натворил, признавайся! Он только в отделении узнал, что кто-то там приставал к девчонкам и те заявили, что их пытались изнасиловать. Вот всех парней и позабирали. А Кнут понятия не имел, что там произошло, он с непривычки от спиртного совсем вырубился. У Кнута было мало друзей, поэтому он очень обрадовался, когда его пригласили в ту компанию, а теперь ему никто не верил. Даже родители. Отец присутствовал на допросе, но вел себя так, словно был судьей, а не отцом. С тех пор к Кнуту никто не приходил. Меня навещала мать, к Бакре подваливала вся родня, а Кнут в часы посещений оставался в камере один. О нем все забыли. Так забывают на вокзале надоевшую вещь.

Я снова мусолил карандаш, пытаясь написать матери письмо. Скоро у нее день рождения, а праздновать ей придется одной с малышами. Разве ж это праздник? Мать слез своих не показывала, но я знал, что она часто плачет. Что именно имела в виду мать, когда говорила, что я должен раскаяться? Как нужно раскаяться? Бог, он, конечно, всемогущий, но до нас ему дела нет. Зачем бы он тогда заставлял нас так сильно страдать? Зачем он устроил эту войну и эту эмиграцию?! А мать говорит, не Бог виноват, это люди злые, и нечего на Бога пенять, коль законов не соблюдаешь. Она говорит, человек сам отвечает за свои поступки, Бог дал человеку жизнь и этого уже достаточно, а за остальное человек отвечает сам. Пока, говорит, по закону жили, все у нас было хорошо, а потом у всех вокруг крыша поехала, и все стали стрелять друг в друга…
Что это значит, люди – злые? Получается, я тоже злой? Держат меня взаперти, как дикого зверя. Нет, это несправедливо! Несправедливости много в этом мире. Думал я об этом долго. И еще какие-то мысли приходили, но они почему-то смешивались с моими детскими воспоминаниями. Всего сейчас и не припомню, знаю только, что мысли эти вроде как поглотили меня, я утонул в них…

Кнута увели на допрос, а когда он вернулся, его и без того бледное лицо было, как мел. Он говорил правду, я это знаю, ведь это сразу видно, врет человек или говорит правду, но полицейские ему не поверили. Кнут на полгода моложе меня, но он еще совсем ребенок, с такими и дружить-то не интересно. Вернувшись, он ничего не сказал, забрался наверх на свою койку и до конца дня даже ни разу не пошевелился. А ночью меня разбудил звук, будто что-то стукнуло. Я открыл глаза и в светлом проеме окна увидел огромную тень, она качалась, как маятник. Не сразу сообразил, что это Кнут, но какая-то пружина словно сама выкинула меня из кровати, я обхватил его ноги и стал толкать наверх. Бакра тоже проснулся и взлетел на верхнюю кровать, вдвоем мы высвободили тело Кнута из петли. Он был без сознания, но сердце у него стучало и его отправили в лазарет.
А мы с Бакрой до утра уже не сомкнули глаз.

Пустым взглядом смотрел я в белесый прямоугольник зарешеченного окна, и мне казалось, что я все еще вижу эту страшную тень. Из меня словно вынули душу и внутри моего тела образовалась пустота, она затягивала меня все глубже, пока я окончательно не растворился в ней, как в черной дыре, про которую я однажды видел передачу. Потом пустота вышла за пределы моего тела, разлилась по камере и поползла наружу сквозь зарешеченное окно. Казалось, она зажила своей жизнью, и спасения от нее не было. Как же она, оказывается, тонка, эта грань между жизнью и смертью!
Два дня пребывал я в том состоянии, которое, вероятно, и называют прострацией. Я был здесь, и меня здесь не было. Я думал о жизни и о смерти, и я ни о чем не думал.
Почему он это сделал? Значит, есть на свете что-то, что серьезнее и важнее самой жизни... Как бы тяжела ни была жизнь, как например, теперь моя теперь в этой клетке, я бы никогда не пожелал ее лишиться. А Кнут пожелал...
На третий день слезы сами потекли у меня из глаз, и я ничего не мог с этим поделать, я плакал, как женщина и мне не было за это стыдно. Отвернулся, конечно, к стене, чтобы Бакра не видел, но плечи предательски вздрагивали, так плохо мне было. Сосед мой, к счастью, тоже был погружен в свои собственные тяжелые раздумья, ему было не до меня, он в эти дни даже рисунки свои забросил.
После того, как слезы кончились, мне стало легче.
На следующий день пришла мать, и я рассказал ей о том, что случилось.
- Ты спас человеку жизнь, - задумчиво сказала мать и мне показалось, она тоже сейчас заплачет.
Героем я себя не чувствовал. Как раз наоборот. Мне казалось, что в том, что произошло с Кнутом, если и доля какай-то непонятной моей собственной вины. Хотелось рассказать матери о том, что происходит у меня внутри, но я не мог найти слов, я просто не знал, как называются эти чувства, они просто опустошали мою душу. Мать долго и молча смотрела меня. Я не отводил взгляда, я тоже смотрел ей в глаза, пока в ответ на этот ее добрый и печальный взгляд не залило меня огромное чувство благодарности. Эта женщина все понимает без слов, она умнее и лучше всех мужчин, которых я знал. С тех пор, как я здесь, мои друзья забыли обо мне точно так же, как отца забыли его друзья, и только моя мать ни разу не оттолкнула меня. И отца она тоже не оттолкнула. Она всегда на нашей стороне. И это несмотря на то, что ей ужасно стыдно и больно за наши поступки, и что она никогда не оправдывала нас. Но даже в тюрьме она прижимала нас к своему большому сердцу.
А Кнута родители оттолкнули. Они отказались от него. Несмотря на то, что он – их кровь.

- Мама, я все понял, - тихо сказал я и почувствовал, как на глаза у меня снова накатили слезы. На какой-то момент мне показалось, я снова стал ребенком.
- Что ты понял, сынок? – грустно спросила мать.
- Я раскаялся, мама, мне стыдно за то, что я натворил. И за то, что теперь тебе больно, мне тоже стыдно.
Эти слова сами, непроизвольно вырвалось из моей груди.

На следующий день пришел адвокат и сказал, что суд назначен через три дня.
Приговор - полтора года заключения. Учитывая, что отсидел я уже почти год, выпустили меня на поруки прямо из зала суда. В тот же вечер я помогал матери укладывать малышей спать.

Кот Пантелей был ласковый лентяй тигрового окраса. Летом, когда становилось невыносимо жарко, он спал на тонких веточках орешника, как они удерживали его более чем упитанное тело, было совершенно непонятно.
Когда Пантелей был ребенком, энергия в нем клокотала, он ни минуты не сидел спокойно, как смерч носился по комнатам, запрыгивал на шкаф, к на колени и на плечи хозяевам, на подоконник и снова на шкаф. А спустя год вдруг остепенился, причем до такой степени, что куда его ни повесишь, там и спит.
Жила в доме овчарка – Пирс, которую Пантелей откровенно игнорировал. А Пирс, разумеется, игнорировал Пантелея. Дом стоял на сваях, так строят на юге, сначала возводят второй этаж, парадный, а потом, когда поднакопят еще деньжат, внизу достаивают огромную по размерам кухню, в которой потом протекает вся жизнь, ну и всякие там подсобки. Пока кухни не было, под домом была столовая Пирса. Пирс, конечно же, не доедал обильные свои порции, растаскивал еду по саду, и тогда во двор налетали стаи воробьев, чтобы полакомиться остатками с «барского стола».
Невзирая на свою лень и комплекцию, Пантелей оказался отменным птицеловом, но ловлей птиц утруждать ему себя не приходилось. И вот почему. Соседский дом находился не непосредственной близости и с его террасы хорошо просматривался весь двор и сад. С утра сосед включал радо на полную громкость, отчего все соседи сходили с ума, но сказать ему об этом никто не смел, потому что когда нужно было зарезать курицу или свернуть шейки перепелкам, соседки обращались именно к нему. И он с радостью выполнял эти задания совершенно бесплатно. Сосед устраивался на террасе со стаканчиком вина и наблюдал за Пирсом. Когда Пирс, насытившись, уходил в глубину сада, где было попрохладнее, и под домом собирались стаи воробышков, сосед хватался за дробовик и палил по воробьям. Когда сосед удалялся с террасы, Пантелей приступал к своей трапезе.

По другую сторону дома стояло огромное грушевое дерево, а на дереве свила гнездо трясогузка. Целый день она летала туда и сюда, издавая редкие трескучие звуки.
Лежит Пантелей на веранде, спит, никого не трогает. Жара под тридцать градусов, так что ему голову поднять лень. А трясогузку жара не касается, она с рассвета до заката в делах: в гнезде у нее недавно появились птенчики и желтенькие их клювики постоянно требуют еды. Ну и летала бы себе за жучками, так нет, птица вдруг выныривает из листвы, делает крутой вираж, идет бреющим над самым полом веранды и вдруг раздается звук, словно орех раскололи: «Клац!». Это трясогузка попыталась расколоть череп Пантелею. Тот недоуменно открыл глаза, лениво поднял голову, но задира к этому времени успела скрыться из виду. Через минуту серенькая птичка повторяет вираж. Тут Пантелей успел зарегистрировать нападение, но опять промолчал. После третьего нападения он лениво поднялся и ушел досыпать в свой орешник. Птица скрылась в грушевой листве и откуда разразилась страшным скандалом, своим трескучим голосом многократно повторяя одну и ту же тираду, походившую на угрозу.
До этого момента Пантелей, может быть, и знал, что там, высоко в грушевой листве какая-то птица свила какое-то гнездо, а в гнезде копошиться какая-то еда, но его это не интересовало. Сосед обеспечивал его дармовой свежатиной, а спортивными амбициями – в отличие от соседа – Пантелей не обладал.
Ах да, трясогузка… Это была самая большая ее ошибка. И последняя в жизни. Пантелей был ленив, но лучше было бы ей его не злить…




А это Пирс выгуливает Джойку.

Ну вот, мы еще посмотрим, кто кого!

Вы знаете, люблю я в воскресенье побродить по фломаркту! Ну, по барахолке, по блошиному рынку… На барахолках торгуют не только торговцы антиквариатов или старьевщики, т.е. те, для кого это работа, но и обычные граждане, такие, как мы с вами, и продают они вышедшие из моды или ставшие ненужными вещи. Кроме того, это возможность подышать воздухом. Погода, однако, в последнее время такая пасмурная и дождливая, что особенно не разгуляешься. Есть в Вене и ее окрестностях также и крытые фломаркты, расположенные в каких-нибудь заброшенных складских помещениях. Забрела я недавно на такой фломаркт в Корнойбурге, километрах в десяти от Вены. Здесь продавцы постоянные, они снимают места на несколько недель или несколько месяцев. Большая часть из них - пенсионеры, для них это возможность подработать пару евриков, а кроме того они таким образом проводят время в обществе и чувствуют себя при деле вместо того, чтобы умирать от скуки дома перед телевизором.
Рената Ленч тоже на пенсии, но слово пенсионерка этой живой и улыбчивой женщине подходит мало. Ее товар расположился не на столах, как у других, а занимает небольшое отдельное помещение. Это настоящий волшебный мир! При виде ее чудесного «товара», я застыла от восхищения и долго не могла ни двинуться с места, ни заговорить.
Куклы. Куклы-девочки и куклы-мальчики, куклы блондинки, рыжеволосые, брюнетки, маленькие и большие, на любой вкус, но ни одной серийного производства. Все они созданы художниками лишь в одном единственном экземпляре, и лица их повторяют черты живых, реальных детей, в них отражена неповторимость их характеров.



Рената собирала своих кукол всю жизнь, вложила в свою коллекцию целое состояние. Был у них с мужем большой дом, а когда оба вышли на пенсию, решили, что содержать дом им не по силам, и они переехали в удобную, но небольшую квартиру, в которой для огромной коллекции места не оказалось. Тогда Рената оставила себе несколько самых любимых своих кукол, а остальные…
- Поверьте, мне очень жаль с ними расставаться, ведь каждую из них я приобретала с большой любовью, они мне, как родные. Но когда я вижу, как загораются глаза у моих покупателей, я знаю, что отдаю моих «детей» в надежные и любящие руки, и что там их будут любить так же, как люблю их я.
Рената произносит эти слова, держа в руках красавицу-блондиночку, которую она только что продала. Покупательница стоит рядом и следит за ее движениями ревнивым взглядом. Наконец ей удается завладеть своей покупкой, и она прижимает ее к груди так бережно, словно это настоящий, живой ребенок. Хозяйка в это время достает с полки коробку.



- Это кукла художника Моники Левинг, - говорит она, - коробка тоже оригинальная. Смотрите, берегите ее. Если вы захотите когда-нибудь потом продать или подарить кому-нибудь эту куклу, вы должны знать, что с коробкой цена на нее вдвое выше. Это касается всех коллекционных кукол.
Рената рассказывает еще много интересного, но внимание мое в моих глазах. Я жадно разглядываю ее красавиц, любуюсь словно ищу среди них что-то или кого-то… Хозяйка мягко пытается уговорить меня «удочерить» одну из ее «девочек», я и сама уже подумала об этом, но вдруг мною овладевает такое сильное беспокойство, что я едва сдерживаюсь, чтобы не убежать из ее лавочки. Причину беспокойства я не поняла, но в памяти всплыло воспоминание…
… Когда я пошла в первый класс… Ах нет, лучше забыть об этом! И все же… Когда я пошла в первый класс, мои родители сказали, что теперь я большая девочка и теперь все мое внимание должно быть сконцентрировано на учебе, так что в куклы играть стыдно. Через несколько дней исчезли из дому все мои игрушки. Мама подарила их бедным…
И было ей невдомек, какой бедной стала я. У меня отняли самое дорогое на свете. Мама отняла у меня моих детей. Она отдала их в чужие, незнакомые руки…

(Из книги Михаила Дымова)

Боженька, спасай людей не от грехов, а от одиночества. (Сергей, 3 кл.)

Я написал стихи. Они стыдные. Я их никому не показывал, но Тебе, Боженька, я покажу. Вот они. "Взрослые плачут слезами. /Взрослые плачут глазами. /Маленькие плачут сердцем, /Маленькие плачут жизнью. /Но если взрослый плачет, как маленький, /Значит, он и правда плачет". (Марик, 4 кл.)

Я с ней два года ходил в садик, целых полгода учился в первом классе, и вот однажды она мне заявила: "Мы с тобой два разные человека". Ты представляешь, я хуже, чем умер. (Акадий, 2 кл.)

Я еще никогда не ел кекс. Может, годы не подошли? (Валентин, 2 кл.)

Знаешь, был на кладбище, и меня потряс один памятник. Черный большой камень, на нем высечено одно слово: "Мама". И все. (Ваня, 4 кл.)

Я никогда не смогу забыть папины глаза, как он смотрел, когда мама, схватив меня за руку, уходила от него навсегда. (Андрей, 4 кл.)

Слушай, а кем я был в другой жизни, может зря Ты меня перевел в человеки? (Сеня, 3 кл.)

Вот говорят: "Все там будем!" Это что - опять все вместе? (Рустам, 2 кл.)

Рожают, рожают, умирают, умирают. Черт ти что! (Коля, 1 кл.)

Скажу Тебе по секрету, Ты только никому. Меня целовал Женька, и у нас теперь будут дети. Спасибо, на всякий случай. (Зоя, 1 кл.)

А знаешь, с тех пор как я узнала Тебя, я никогда не списываю. (Инна, 2 кл.)

Я очень люблю яблоки. Это у меня зов предков? (Нина, 3 кл.)

С Тобой я бы пошел в разведку. (Гарик, 1 кл.)

Говорят, Господи, что Ты - любовь. Извини меня, но любовь - Ира. (Алик, 2 кл.)

Ну, объясни, что тут смешного: просто я ей сказал: "Ты моя морщинка" (Коля, 3 кл.)

Я у родителей поздний ребенок, да и они у меня не дети. Юра, 3 кл.

На том родительском собрании учительница говорила про меня так много хорошего, будто я умер. (Олаф, 3 кл.)

Ну вот, смотри, мы учимся, учимся, а зачем нам так страдать, если мы все равно умрем и знания наши пропадут? (Федя, 4 кл.)

Была в деревне и увидела небольшую церковь. Беленькая, чистенькая. За ней березы, речка, а вдали большой зеленый лес. Это Твоя дача? (Наташа, 4 кл.)

Когда мы увидимся, я Тебе все-все расскажу о Машке. (Коля, 3 кл.)

Господи, вот Ты придумал деньги, а у нас дома их нет. (Шурик, 3 кл.)

А Ты хитрый, вначале позволяешь человеку согрешить, затем он покается, и Ты его прощаешь. Получается, Ты всегда добрый. Ловко. (Толик, 4 кл.)

Ты знаешь, от нас ушла мама и нам теперь с папой так хочется женской ласки. (Веня, 2 кл.)

Зачем Ты так часто пьешь с моим папой? Он всегда, когда поднимает рюмку вскрикивает: "Ну, с богом!". (Саша, 3 кл.)

Тебе не кажется, что зря на Земле нет церквей для собак. Ведь любовь к собаке не бывает безответной. (Роберт, 4 кл.)

Ну что, Светку все-таки перевели в другую школу! Теперь Ты доволен?! А я 17 раз молился Тебе... Свечку в церкви поставил, зубы на ночь чистил. А Тебе было все пофиг. Кукуй теперь там без меня! (Серега, класс сам знаешь какой)

Знаешь, хоть мне кажется, что души у меня нет, но иногда она все-таки побаливает. (Роман, 2 кл.)

Жизнь нам дают родители, а отнимаешь ее Ты. (Эрна, 2 кл.)

Я себя чувствую, но плохо. (Марк, 1 кл.)

Ты создал человека, Господи, а он создал Тебя. И еще неизвестно, у кого это получилось лучше. (Ева, 3 кл.)

Полуторка увозит нас в пионерский лагерь. Мы сидим в кузове. Провожающие закидали нас охапками сирени. Девочки ищут соцветия с пятью лепестками, которые, как известно, приносят счастье. Находят и тотчас съедают их. Чтобы счастье уже никуда не убежало. А мне не удается найти ни одного цветочка с пятью лепестками и я чувствую себя такой обездоленной, что едва сдерживаю слезы...
В лесу я не находила ни грибов, ни ягод в то время, как у других были полны кузова.
Много лет спустя, уже после рождения сына я попала к глазному врачу, у которого было новейшее оборудование. Врач обнаружил у меня астигматизм, а я-то слова такого прежде не слыхала.
И вот, стоило мне надеть новые очки, как грибы сами полезли ко мне в короб, и цветки сирени с пятью лепестками тоже больше не прячутся от меня.

Может, мне и теперь нужны новые очки? Волшебные. Розовые. А то все так скучно...

Друзья мои, сначала приведу коммент Галины Павловой (http://blogs.mail.ru/mail/madam-gala3/) в сообществе Драного кота (http://my.mail.ru/community/kotokoshka/2E37A79EBC6C8422.html): «Мне тоже очень понравился этот рассказ. Если бы у меня получалось сплетать из слов такие чудесные истории, я могла бы рассказать о тех животных, с которыми мне посчастливилось прожить определенные отрезки жизни. Истории занятные и поучительные, веселые и не очень...». А теперь скажу, что записать или «сплести» свои истории может каждый, потому что в рассказе самое главное – это искренность и подлинность, а не «литературные» ухищрения. Именно в подлинности и искренности заключается все обаяние рассказа. А читатель – не дурак. И даже если у него, у читателя, совсем нет литературного образования, живет в нем чутье, и этим чутьем он знает, что идет от сердца, а что создано лишь для того, чтобы одурачить его, этого самого читателя. И мне очень захотелось об этом написать и даже подать пример, показать, как это делается.
Как только нашла свободную минуту, заложила новый документ под названием «ЗАРИСОВКИ О МОИХ ЖИВОТНЫХ». Решила описать каждую историю не более, чем на полстраницы, и начать в хронологическом порядке.
Итак, история первая, о том, как я накормила Рекса яйцами. Планировала ограничиться Рексом, мукой и яйцами, но не заметила даже, как меня повело дальше, и как две подлинные истории моего детства соединились воедино.
Перечитав, заметила, что сам по себе сплелся настоящий маленький рассказ. И даже с соблюдением законов жанра. Перечитав еще раз, поняла, что надо изменить первое лицо – я - на третье – Нина (так я решила называть свою героиню, собственно, - как вы уже вероятно знаете - моим подлинным именем).
Мораль сей басни такова: не бойтесь писать. А когда решаетесь что-то написать, не держите на привязи свои фантазии. не пугайтесь литературных вольностей, а главное, пока не попробовали, не говорите, что не умеете.
Нет людей, лишенных фантазии, зато есть очень много людей, чьи фантазии – по каким уж там печальным причинам – оказались крепко связанными. Итак, начинавем движениеплд девизом: СВОВОДУ ФАНТАЗИЯМ.
Тем не менее, рассказ мой подлинный, только вот - если по правде - не помню я этого Степаныча, хоть убей. Знаю, был сторож, а какой - да кто ж его знает, образ навек утерян в глубинах детской амнезии.



РЕКС МУКУ НЕ ЛЮБИТ

Война уже давно кончилась, а время все еще голодное. Вокруг только и говорят, что виновата во всем война, что надо еще немного потерпеть и тогда наступит светлое будущее. Поскорее бы уж оно наступило, а то так есть хочется, думает Нина.
Нине четыре года. Живет она с мамой, с папой, с бабушкой и с Рексом в маленьком домике, доставшемся маме в наследство. Что такое наследство, Нина не знает, но это ей все равно. Рекс – овчарка, и с Ниной они большие друзья. Рекс защищает Нину, как настоящий старший друг. Папа говорит, Рекс на два года старше Нины. Когда он рядом, к Нине не смеют подойти даже самые отчаянные мальчишки, а они старше Рекса. Вот только Рекс, как и Нина, всегда голодный. Нина знает, что такое быть голодной и ей жаль Рекса.
- Рексинька, хочешь кушать? – говорит она, обнимая пса за шею и целуя его в мокрый нос, - сейчас я тебя накормлю. Пойдем на кухню! Ах, вот здесь мука! Хочешь муки?
Нина сыплет из мешочка муку на пол. Мука тонким облаком поднимается в воздух. В этом облаке вдруг становится видимым столб солнечного света, отважно пробившийся сквозь пыльное оконце, заставленное горшками с геранью. Через минуту вся кухня плавает в тонкой белесой пыльце. Рекс чихает, но есть муку почему-то не хочет. Склонив голову на бок, вопросительно смотрит на Нину, и потом еще раз чихает и смешно царапает лапой свой большой нос, словно желая освободить его мучной пыли. Получается, Рекс муку не любит. Так сильно не любит, что даже когда очень голодный, все равно не хочет ее есть. Нина его понимает, ведь она тоже муку есть не хочет, хотя у нее с утра сосет подложечкой.
Ничего съестного в шкафчике больше нет. Тогда Нина двигает табуретку к шкафу, открывает дверцу верхнего отделения и видит на тарелке несколько яиц. Не сходя с табуретки, приседает на корточки и протягивает одно яйцо Рексу. Рекс жадно обнюхивает его и тычет в него носом так сильно, что яйцо выскальзывает, падает на пол и разбивается. Рекс жадно хватает его с пола языком и потом даже пытается вылизать скорлупу, но она от его усилий лишь крошиться на мелкие кусочки. Тогда Рекс поднимает на Нину повеселевший взгляд, и даже скребет лапой, издавая голосом жалобный и просящий звук. Нина бросает Рексу второе яйцо, потом третье и четвертое… Теперь она знает, что собаки очень любят яйца и совсем не любят муку.
Когда яиц уже совсем не осталось, на пороге кухни появляется мама. Она взглянула на Нину, потом на Рекса и перевела взгляд на растоптанную яичную скорлупу. Все это произвело на нее такое сильное впечатление, что она застыла на месте, как в игре «Замри!», а когда пришла в себя, из груди у нее вырвался отчаянный возглс:
- Что ты наделала! Теперь мы будем сидеть голодные!
Что я наделала, вслед за нею подумала Нина, теперь нам нечего будет есть. Но ведь Рексинька был такой голодный! А теперь мама рассердилась на меня, и не любит меня больше. Рекса она тоже не любит. Мама сказала, чтобы мы оба двое убирались с ее глаз.

Нина вышла во двор, взобралась на колченогую скамейку и разревелась почти в голос. Рекс низко пригнул голову и ткнулся холодным носом в Нинину голую лодыжку. Он тоже чувствовал себя виноватым.
Наревевшись вдоволь, и все еще шмыгая носом, Нина смотрела на кустарник в другом конце двора. Там росли такие вкусные красные ягоды. Они очень кислые, а главное, очень красивые, и похожи на бусинки в Лизином ожерелье. Лизино ожерелье так сильно нравилось ей, что воспоминание заставило Нину на минуту забыть о том, что мама ее больше не любит. Соседке Лизе уже шестнадцать лет, и кроме ожерелья у нее есть маленькие сережки, но камешки в них не такие красивые. А ягодки красной смородины растут маленькими гроздьями, и если посмотреть на них против солнца, кажется, будто они светятся. Точь-в-точь, как стеклянные камешки Лизиных бус.
Нина слезла со скамьи и, спотыкаясь, побрела в угол двора, нечаянно спугнув одинокую курицу, гревшуюся в песчаной ямке. Та недовольно закудахтала и, смешно припадая на одну ногу, побежала в другой конец двора.
На кусте ягод не было, их все давно обобрали. Ну, найти бы хоть одну ягодку! Не обращая внимания на колючки, продралась к самому забору и обнаружила не замеченную другими маленькую гроздь. Засунула ее в рот и с наслаждением стала давить языком один за другим кисло-сладкие шарики красной смородины.
Голод все равно не прошел, казалось, он только усилился. Нина побрела вдоль забора и вскоре оказалась перед калиткой. Мама не разрешает одной выходить со двора. Нина прижалась лбом к штакетнику и стала разглядывать раскинувшийся напротив чудесный сад и большой белый дом с колоннами. В этом райском саду – так называла его бабушка - росли яблоки, они уже поспели, но рвать их нельзя, потому что они чужие. А что если всего одну штучку? Нина уже однажды пробралась в щелку в заборе и подобрала с земли два паданца. Мама до сих пор не узнала об этом. Яблоки были такие вкусные, что Нина сразу же их съела, и маме не оставила ни одной штучки. Нина снова всхлипнула. Правильно, что мама ругает ее… А бабушка никогда не ругает, она только вздыхает и когда Нине очень уж сильно хочется есть, а еды в доме нет, бабушка читает ей сказки. Сказки такие интересные, что Нина порой даже забывает про голод.
Опасливо оглянулась на окна их приземистого домика, но ничего особого не увидела. Мама, наверное, шьет, так что если всего на минуточку… Яблоки там такие совсем, совсем вкусные!
Нина подождала, пока прогрохотал мимо грузовик и стремглав нырнула в уже знакомую ей щель. Ой, сколько же их здесь нападало! Нина тут же съела одно яблочко прямо с коричневыми косточками. От него исходил чудесный медовый аромат и она не удержалась и съела еще одно, после чего приподняла подол платья и стала собирать в него паданцы. Она принесет их маме, и мама больше не будет сердиться за то, что Нина накормила Рекса яйцами, и за то, что в прошлый раз не принесла ей ни одного яблочка.

Вдруг чья-то рука больно схватила ее за шею и заставила подняться с корточек. Ой, сторож!
- Ах ты, маленькая воровка! Ты что, не знаешь, что здесь военный госпиталь? Яблоки принадлежат больным, а не таким ворам, как ты! А ну-ка пойдем к главному!
Нине к главному идти не хотелось, тогда этот здоровенный сторож легко подхватил ее подмышку и пошел к дому. Нина обеими руками вцепилась в подол платьица, она боялась, как бы яблоки не высыпались обратно на землю.
- Главный у себя? – спросил кого-то сторож, поставил Нину на ноги и, продолжая крепко удерживать ее за плечо, подтолкнул к массивной резной двери. Через минуту Нина оказалась в большой светлой комнате с очень большими и наверху полукруглыми окнами. За таким же большим письменным столом сидел человек в белом халате, на шее у него висела такая трубка, какой уже однажды, когда Нина болела, ей прослушивали грудь. Все говорило о том, что этот человек – доктор.
Он поднял голову от бумаг.
- Чего тебе, Степаныч?
- Вот, привел к вам эту сороку-воровку! Что будем делать? Вызывать милицию? Пусть наказывают родителей. На заборе написано: этот сад для больных…
- Степаныч, а как ты думаешь, читать она уже умеет?
- Не мое дело загадки разгадывать. Родители-то уж точно читать умеють, вот пущай и следять за своими…, - он произнес незнакомое Нине слово и добавил, - знаю я энтих родителей! Закон один для усех, а по закону…
- Ладно, Степаныч, ты иди, я сам разберусь, вымолвил доктор, но Степаныч не уходил. Тогда главный посмотрел на него так, как иногда смотрит папа, когда бывает очень сердит, и сторож сразу ушел, а доктор жестом подозвал Нину к себе.
- Как тебя зовут?
Нина одним духом выпалила имя, фамилию и адрес.
- А как ты попала в сад? – спросил доктор.
Голос у него был уже совсем не строгий и смотрел он тоже не строго. Глаза у него слегка прищурились и вроде как даже заулыбались. Нина поняла, что доктор, хотя он здесь и самый главный, совсем не злой. Не то, что этот Степаныч! И она рассказала ему все, начиная с самого начала: и про муку, и про Рекса, и про то, что Рекс не любит муку, но зато очень любит яйца. А когда дошла очередь до мамы, Нина запнулась. Ей не хотелось рассказывать о том, как сильно мама рассердилась на нее, и что теперь она Нину совсем не любит. О таком рассказывать очень стыдно . Рекса мама тоже не любит, и теперь они с Рексом совсем одни на всем свете. Тут Нина вспомнила, что ушла без спросу, а прошло уже так много времени, так что мама заметила ее отсутствие и теперь уже точно никогда больше ее не полюбит. На глаза Нине навернулись слезы.
- А яблоки-то хоть вкусные? - спросил доктор.
Теперь он улыбался по-настоящему, всем лицом, а не только глазами, и даже протянул руку и погладил Нину по голове.
- Да, очень вкусные, - ответила Нина, и тоже улыбнулась сквозь слезы, - они очень кислые.
- Ты любишь кислое?
- Да, очень!
А сладкое тоже любишь?
- Сладкое тоже люблю, только вот…
Доктор стал озабоченно что-то искать на столе. Наконец вытащил из-под стопки бумаг газету, оторвал от нее одну половинку, сложил вдвое и свернул в кулек. Держа кулек в одной руке, второй выдвинул ящик стола и наполнил кулек шоколадными конфетами и карамельками в цветных обертках.
- Это тебе, - сказал он и протянул кулек Нине, - яблоки тоже можешь забрать домой.
Нина широко открыла глаза. Слезы у нее моментально просохли. Руки у нее были заняты, она продолжала крепко держать подол платья, тогда доктор положил кулек с конфетами прямо на яблоки, взял Нину за руку и самолично проводил до ворот. Там их поджидал Степаныч.
- Вы что, отпускаете ее? – пробурчал он, косясь куда-то в сторону. – А по закону надо бы вызвать милицию…
- Она не виновата, Степаныч, это твоя вина, вот тебя мы и отдадим под суд! – сказал доктор серьезным голосом.
- Это почему же? Я свое дело делаю честно! – вскричал Степаныч.
- А дыра в заборе? Сколько раз я тебе говорил, надо проверять…
Нина высвободила руку и побежала через дорогу. Какое-то время она еще слышала, как доктор отчитывал сторожа, а тот бурчал что-то в ответ, но уже совсем другим тоном, виноватым и испуганным.

Когда Нина вошла в комнату, мама сидела за столом и шила. Она не заметила, что Нина уходила со двора.
- Что это у тебя в подоле? – спросила она беззлобно, - опять какую-нибудь лишайную бездомную притащила?
Не успела она договорить до конца, как Нина подошла к ней вплотную и высыпала содержимое подола ей на колени.
- Это еще что такое? Откуда это у тебя? - испугалась мама, и Нина рассказала все начистоту.
Когда она осмелилась поднять на маму взгляд, то увидела, что мама плачет. Нина испугалась, значит, она снова расстроила маму, и она запричитала скороговоркой:
- Мамочка, мамочка, не сердись, ну пожалуйста, я знаю, я снова тебя не послушалась, я ушла без спросу, но я же вернулась! Прости, мама, я больше не буду кормить Рекса яйцами. И мукой тоже не буду. И уходить без спроса не буду, а эти яблоки, и конфеты, они для тебя, я сама их даже не попробую, ты только скажи, что больше на меня сердишься и любишь меня.
Нина уже плакала навзрыд, размазывая кулаками слезы по лицу.
Мама притянула ее к себе, крепко обняв тонкое ее тельце и ощутив под тканью платьица острые Нинины лопатки.

Австрийская Счетная палата подготовила отчет для бюджетной комиссии парламента, который буквально потряс граждан Альпийской республики. Речь о рассмотрении вопроса экономии за счет раздутых чиновничьих зарплат, но то, что выплыло в прессу, превзошло все самые отчаянные ожидания.
Если сказать, что с 2007 по 2010 зарплаты руководящего звена крупнейших предприятий увеличились на 19,6 процентов, то в ушах человека не слишком осведомленного, это может прозвучать не слишком выразительно. А вот то, что 64 представителя руководящих звеньев (менеджеры) 23 государственных предприятий получают зарплаты, в чудовищных размерах превышающие зарплату федерального канцлера (председателя Совета Министров страны), этот факт уже производит впечатление.
В то время, как федеральный канцлер получает 285.600 евро в год, члены правления энергетического концерна «Verbund» озарплачены суммой 721.800 евро в год каждый. Им, конечно, не повезло. Если бы их бывший шеф не слетел с должности, их средняя зарплата составляла бы сегодня 841.800 на нос. Директора концерна водоснабжения «Verbund-Wasserkrafttochter Austrian Hydro Power» не сильно отстают, они получают по 605.500 евро. После того, что почтовое ведомство частично приватизировано, члены правления получают по 669.500 Euro в год. А вот железнодорожники вынуждены довольствоваться скромными 250.500 евро, итак, примерно на уровне председателя Совета министров. Руководителей государственных банков не стоит даже упоминать, чтобы не портить нервы читателю, скажу лишь, что их годовой доход порой исчисляется миллионами.

Ну вот, теперь я спокойна, теперь я знаю, что на доброе дело ушли те 16 евро, которые затребовало с меня почтовое ведомство за отправку простой бандерольки (содержимое коей едва ли потянуло на пятерку) весом в 300 гр. моей сестре в Испанию. Теперь я не буду возмущаться и тем, что цена на электричество и на отопление растет с каждым годом, или тем, что стоимость билета на электричку такова, что давно стало выгоднее на весь день взять машину напрокат. Не стану обижаться и на то, что банк, принимая мои денежки на «сохранение», выплачивает мне полпроцента годовых, в то время, как если я влезу в долг к этому банку, мне придется раскошелиться на 10, а то и на 18 процентов.

Что меня, тем не менее, беспокоит, так это то, что зарплаты наших сестер, менеджеров-женщин примерно на треть ниже зарплат их коллег-мужчин. И тут во мне вроде бы как пробуждается такой «оксюморон», как женская солидарность, и я даже готова подумывать о том, не податься ли мне в феминистки.

Зато воодушевляет пример из Америки, он говорит о том, и потолка мы не достигли, у нас есть, на кого равняться и за кем идти: в прошлом году зарплата директора американского банковского концерна «Hedgefonds» Джона Паульсона составила 5 миллиардов (это не опечатка, не миллионов, а и именно миллиардов) долларов.

Обнародованы ли российские данные на этот предмет?
Но это неважно, дорогие друзья, давайте оставаться патриотами, поддержим родных менеджеров своим вкладом в их светлое будущее! Оторвем еще по грошику от наших скромных зарплат и кинем их в котел благосостояния дорогого руководства. Нам эти грошики все равно погоды не сделают, а господа, глядишь, еще по одной вилле прикупят. Главное, чтобы процветала отчизна, а мы потерпим! Мы - не отчизна.

С Новым годом, дорогие друзья!

Сегодня в Европе празднуется ночь перед рождеством.
Погода в этом году выдалась пасмурная, над Веной туман висит уже второй месяц. Поэтому предрождественское освещение улиц, электрические гирлянды и все такое приносит большую радость. Надо отметить, что в этом году, несмотря на то, что центральные улицы освещены не хуже, чем прежде, частный сектор, можно сказать, хромает. Фасады венских домов не блещут былыми украшениям, хозяева частных домишек (коих в Вене великое множество) тоже, судя по всему, переключились на режим экономии. Если в прошлом году почти в каждом садике растущие там елки были украшены переливающимися электрическими гирляндами, сегодня горит одна, может быть, из десяти.
Елочные базары прежде устраивались на каждом шагу, а в этом году их надо искать. Проезжала вчера мимо такого базара и увидела, что товар все еще на месте. Нераспроданные, как и отслужившие свое елки перерабатываются потом на компост.



Тем не менее, сегодня вечером семьи, те, которые сходили в церковь, и те, которые в церковь не ходят, - соберутся под елками, натуральными или искусственными, или, может быть, вовсе без елок - для того, чтобы поздравить друг друга и вручить друг другу подарки, за которыми они охотились последние недели.
И вот, напряжение предрождественской суеты позади! Казалось бы можно радоваться и наконец отдохнуть. Но… Что-то радости не видно на лицах А чего это ребенок плачет? Ах, он развернул красивый пакет, а в нем… носки… Подарок от бабушки. И у мамы лицо безрадостное. Она получила от мужа… утюг. Папа разворачивает свой пакет, а в нем… галстук…
Ладно, хватит реветь, пошли к столу!



Что едят австрийцы на Рождество? В сочельник – рыбу, чаще всего карпа. Сочельник – это постный день. А 25-го уже можно отведать разносолов. Например, свиное жаркое с чесноком, ветчину, индейку или гуся, и конечно, традиционные сорта печенья. Их, к слову, великое множество, но первое место делят миндальное печенье в виде маленьких рожков (Vanillekipferl) и сладкое «бревнышко» с наполнителем из разных фруктов (Stolen), которое может храниться год.



Моя соседка на старой квартире начинала печь рождественское печенье уже в ноябре, и потом одаривала всех друзей и родственников, а остатки, которые не в силах была съесть сама, в марте скармливала птицам. Эта соседка была родом из федеральной земли Бургенланд, где живут в основном потомственные хорваты, короче, славянская кровь, отсюда, наверное, и отсутствие чувства меры.
Я тоже получала от нее огромное блюдо с печеньем на каждое Рождество. Должна сказать, что поначалу меня это вовсе не радовало, но обидеть ее отказом я не могла. Почему не радовало? Да потому что мне приносило большую радость печь самой. Со временем я, однако, привыкла к ее заботе, а сама обленилась и печь окончательно разучилась.

СИНДРОМ ПОМОЩНИКА или СИНДРОМ ЖЕРТВЕННОСТИ

Вопрос:
Я по поводу жены. Она у меня очень наивная. Пытается всем помочь. Например, познакомить с кем-нибудь своих незамужних подруг. И даже помочь им материально. Раздаривает свои вещи. Одной одолжила тыщу баксов. Результат - ни подруги ни денег. Но если с деньгами пообещала больше не одалживать без моего разрешения, то по поводу другой разной помощи остановить невозможно. А потом удивляется и даже плачет, когда за свои заботы получает по голове, когда люди платят ей равнодушием. Мои уговоры не помогают. Что делать?
(Виктор С.)


Ответ:
Похоже, что у вашей жены «заболевание», которое известно в психологии как «синдром помощника» или «синдром жертвенности», - это когда желание оказать помощь ближнему превращается в страсть. Синдром считается психической патологией, пусть даже некоторые русские специалисты склонны считать, что для русского менталитета, и особенно для женского, это норма. Но ведь тогда получится, что каждая русская женщина принципиально только дает, и что она способна самоутверждаться лишь через свою помощь другим людям (мужчинам?). Мы знаем, однако, что это не так, пусть даже женщины действительно подвержены этому «заболеванию» чаще, чем мужчины. Здесь все зависит, так сказать, не от качества, а от количества.
Люди, страдающие «синдромом помощника» часто навязывают свою помощь, не дожидаясь, когда их попросят об одолжении. Сами они, как правило, отказываются от помощи других людей и о своих потребностях почти не думают, потому что все их потребности перекрываются одной единственной – потребностью в признании и благодарности. Которых они чаще всего не получают. И тогда последствиями «синдрома помощника» становятся депрессии и «синдром выгорания» (BurnOut).

Как появляется этот самый «синдром помощника»? У истоков стоят родители, которые обвиняют своих детей в чувствах других людей («Из-за тебя мама огорчена и у нее разболелась голова...»). Таким образом родители перекладывают на детей ответственность за их душевное благополучие и благополучие других людей и внушают им чувство вины. Тогда ребенок начинает верить, что если он не будет помогать, сочувствовать и жертвовать собой, то это будет означать, что он эгоист, думающий только о себе, а значит, очень плохой человек. Так ребенок становится целиком зависим от признания и мнения других, и видит свою ценность только в том, чтобы другие хвалили его и нуждались в нем. Став взрослым, такой человек продолжает верить, что ценить его будут лишь в роли мученика, отдающего себя в жертву другим. Так он становится «легкой наживой» для разного рода «приверженцев вампиризма», которые склонны использовать других людей в своих корыстных целях.

Как можно помочь? Прежде всего, ваша жена должна понять, что это болезнь, а вовсе не черты характера «хорошего человека». Кроме того, необходимо осознать, что за желанием помогать кроется собственный, вполне эгоистичный мотив, а именно, помощь в данном случае становится средством достижения цели: признания и благодарности. Ваша жена, очевидно, не верит в то, что она и без того человек хороший, и что ей не обязательно доказывать это на каждом шагу.
Совсем избавиться от этого синдрома вряд ли возможно, ведь он давно вжит в структуру ее личности, но его можно смягчить. Может, для начала надо постараться помочь ей канализировать эту страсть, то есть помочь сосредоточить свою потребность в заботе, скажем, о своей семье. При этом, однако, нельзя забывать, что слишком сильно давить детей и на мужа своей заботой – тоже дело не очень хорошее во всех отношениях, поэтому такой шаг надо рассматривать лишь как первый этап преодоления болезни.
Судя по всему, ваша жена очень сильно нуждается в похвале. Голод никто не утоляет еще большим голодом, поэтому хвалите ее почаще, говорите, что вы ее любите. Для таких людей, как она, эти вещи не разумеются сами собой. А главное, хвалите ее почаще за проявления «эгоизма». Пусть даже - или как раз особенно - по отношению к вам. Она должна видеть, что несмотря на ее «эгоистический» поступок, мир не обрушился и вы по-прежнему продолжаете ее любить.
Как я уже сказала, нельзя забывать, что таких людей, как ваша жена, слишком часто окружают субъекты, которые «нюхом чувствуют легкую добычу» и склонны использовать чужую доброту, не проявляя ответной заботы. Не забывайте, что эти люди, тем не менее, по-своему нужны вашей жене, потому что, как мы уже говорили, именно помощь другим помогает ей почувствовать себя хорошим человеком. Проявляйте тонкость и осторожность, чтобы не потерять ее доверия. Она должна поверить, что действуете вы из желания помочь ей и себе, а не потому что вам «жаль чего-то для друзей». Критику начинайте словами: «Я знаю, как тебе это важно, как сильно ты любишь своих друзей, но...». Можно полушутливо обидеться: «Разве тебе моей любви и моего признания недостаточно?» И обязательно нужно повторять, что нет необходимости лезть вон из кожи, доказывая, какой она хороший человек, что хороший человек она без этого.
Для таких людей, как ваша жена, очень важно, чтобы рядом был кто-то, кто «направлял» бы их в нужном направлении. А вернее, выправлял бы то направление, которые задали им в детстве их родители. Ведь дошли они до жизни такой как раз потому, что с детства не было у них за спиной человека, который был бы однозначно на их стороне. Многие родители стремятся воспитать из своего ребенка «хорошего человека», забывая о том, что их задача в первую очередь воспитать человека счастливого, который умел бы жить с другими людьми в мире и согласии, и у которого не было бы потребности угождать всем и каждому. Конечно, не каждый счастливый человек может или хочет делать счастливыми других, но несчастный, как бы он этого ни хотел, никого осчастливить не сможет.
Родители должны быть адвокатами (защитникам) своих детей, а не их судьями.

Муж и жена в психологическом смысле в какой-то степени играют друг для друга роль отца и матери. Поэтому здесь можно либо много напортить, либо же, наоборот, многое поправить. Все зависит от меры доброты и душевного спокойствия по отношению друг к другу. Если муж скажет, дорогая, зачем тебе заботиться о тех, кто забот твоих, может быть, не стоит, и уж наверняка может без них обойтись, когда у тебя есть наша семья, так что давай лучше будем заботиться друг о друге, то это будет именно то, чего так не хватало этой жене с детства. Надо, чтобы она поняла, что есть у нее, наконец, человек, который любит и ценит ее, что этот человек играет с нею в «одной команде», и что он не намерен перекладывать на нее ответственность за неблагополучие этого мира.
Не бойтесь задавать другие – свои - «правила игры».
Ах да, нельзя забывать одного: человек с «синдромом помощника» способен душой привязываться к тем, кто их грубо использует. Почему? Да потому что такие люди, как ваша жена чувствуют себя очень одинокими, а тот, кто принимает заботу, дает им ни с чем не сравнимое ощущение: наконец-то я кому-то нужна. Страшнее одиночества нет ничего на свете. Если вам удастся побороть это чувство в вашей жене, если она поверит, что вы стоите однозначно на ее стороне (но, конечно, не потакая ее слабостям), то вы вместе сможете победить эту «болезнь».
Конечно, мы должны проявлять заботу друг о друге, конечно, мы должны помогать нуждающимся, конечно, мы должны поддерживать друзей (как, впрочем, и они должны поддерживать нас), но это не должно быть навязчивым желанием. По-настоящему хорошие отношения с друзьями строятся только на взаимной основе.
Не так ли?

Великая Марроканская стена известна как «пояс безопасности». Ее длина 2720 километров, она защищает Марокко от враждебных действий партизан Полисарио.
Две Кореи отгородились друг от друга рвами и стенами, за которыми ощетинились артиллерийские батареи и ракетные установки, в любой момент готовые открыть огонь по соотечественникам.
Индия построила стену длиной в 3300 километров, чтобы отгородить Кашмир от Пакистана.
Ботсвана возвела электрифицированное металлическое ограждение на границе с Зимбабве. Согласно официальным данным, оно сооружено исключительно для того, чтобы предотвратить распространение инфекционного заболевания скота, на самом де деле так Ботсвана защищает свои границы от жертв этнических чисток в соседнем государстве.
Саудовская Аравия построила железобетонную стену на границе с Йеменом и оборудовала её самыми современными устройствами электронного наблюдения. Стена предохраняет Саудовское королевство от проникновения братьев-арабов из Йемена. Протесты йеменцев по поводу того, что саудовцы отрезали у них территории, никого не волнуют.
Саудовская Аравия построила также 900-километровую стену на границе с Ираком.
Объединенные Арабские Эмираты строят ограждение на границе с Оманом.
Кувейт возводит 215-километровую стену вдоль границы с Ираком.
Узбекистан отделился стеной от Таджикистана.
Турция построила стену на Кипре.
Таиланд строит ограждение на границе с Малайзией.
Пакистан построил 2400-километровый электрифицированный барьер из колючей проволоки на границе с Афганистаном.
А как на это смотрят США? Обама заявил, что «нам приходится в срочном порядке возводить стену на границе с Мексикой, чтобы защитить страну от потока нелегалов, мечтающих о красивой жизни и доставляющих в страну контрабанду и наркотики».
А как смотрит на строительство стен Европа?
Ограждение, находящееся под высоким напряжением (Ceuta и Melilla), охраняемое вооруженными солдатами, предохраняет Испанию от жителей Африки, желающих избежать голодной смерти.
Знаменитые стены Ирландии вот уже в течение более 30 лет разделяют католическое и протестантское население Северной Ирландии. Эти стены перерезают дороги и разделяют надвое населённые пункты. Целые районы Белфаста изуродованы, дома разрушены, а жители подверглись насильственному переселению.

Но среди всех этих и им подобных стен есть лишь одна, которую «прогрессивная пресса» назвала «Стеной Позора» (The Wall of Shame). Угадайте, какая! "Справедливый и прогрессивный" мир никогда не подымал голоса против возведения стен, поставленных на пути голодных и нищих, и лишь одну эту стену, препятствующую атакам террористов, этот же мир клеймит позором.

Папу Иоанна Павла II в жизни я не видела, но однажды, уже после своей смерти, он явился мне во сне. Случилось это на Мальте. Накануте я побывала в церкви Ротонда Успения Богородицы. Находится она в центре острова и в архитектурном отношении представляет собой незабываемого зрелище. Мало того, в ней царит убивительная атмосыера Мне показалось, там витает сам Святой Дух.
Во время войны в собор попала бомба, но, к счастью, не взорвалась.
Бомба в то время грозила взорваться и в моей жизни, но папа Войтыла протянул ко мне руку со словами: «Пойди, я дам тебе благословение». Наутро я поняла, что не позволить «бомбе» взорваться - это моя задача и это в моих силах.

Интересно то, что я не католичка, я православная, и ни в какую другую веру перебираться не собираюсь. Тем не менее, я уже писала – хотите верьте, хотите нет, я и сама полна удивления - о том, как Святая Розалия на Сицилии вылечила мне ноги.
Все это лишь еще раз убеждает меня в том, что вера у нас у всех одна, мы все дети божьи, а распри наши – это обычные распри между братьями и сестрами в одной семье. К несчастью,они не всегда безобидны. И как раз папа Иоанн Павел II в свое время сделал очень много для того, чтобы примирить распри религиозного характера. За это ему вечная слава.




Вспомнила я об этом после того, как на глаза мне попалась вот еще какая интересная история.
Когда-то в Ватикане состоялась встреча теперь уже покойного Папы Иоанна Павла II и тогдашнего главного раввина Израиля Меира Лау.
Во время неофициальной беседы Меир Лау рассказал Иоанну Павлу II о тем, как после Второй мировой войны молодая женщина-христианка обратилась к священнику за советом. В свое время они с мужем спасли еврейского мальчика. Родители передали им его перед тем, как их самих отправили в лагерь смерти, где они и погибли. Мать попросила женщину лишь об одном: пусть будущее мальчика будет связано с Израилем.
Женщина привязалась к малышу, ей очень хотелось крестить его и сделать своим сыном, но она не могла просто так нарушить завещание его родителей, поэтому она и решила испросить совета у священника. Священник подумал недолго и сказал: «Вы обязаны уважать последнюю волю родителей вашего приемного сына».

История заинтересовала Папу Иоанна II, и тогда рав Лау сказал: «Ваше Святейшество, этим священником были Вы...»
Помолчал и добавил: «А этим мальчиком был я...»

«Как хорошо, что я все же уговорил вас встретиться! Знаете, вы мне ужасно нравитесь. У вас такие добрые глаза… Вы решили со мной встретиться, потому что я слишком часто звонил? Вы хотите мне лично что-то сказать… Надеюсь, вы не хотите мне сказать, что мы не сможем встречаться? А я как раз слушал сегодня передачу о России. Вы из какого города? Из Москвы? Это хорошо. Россия сегодня – тема номер один. Никто не ожидал таких перемен. Какое несчастье, что железного занавеса больше нет, посмотрите, сколько бедняков сейчас в России! Раньше мало зарабатывали, зато все делилось поровну, и не надо было ни о чем думать! Фирма, на которой я работаю, зарабатывала в основном на бизнесе с Россией. Мы перевозим грузы. А теперь работы стало совсем мало и неизвестно, когда все снова наладится. Может и вовсе не наладится. У нас сокращают персонал, и зарплаты тоже урезали. Попробуйте содержать семью на 50 тысяч в месяц. Что, вы живете на две тысячи, и живете прилично? Но это вы, а я привык к другой жизни. Моя жена, к тому же не работает, так что мне одному приходится… Да, у меня есть жена. Почему я раньше этого не сказал? А какое это имеет значение? Дети? Они уже взрослые и живут отдельно. Ладно, не будем об этом. Я хочу сказать, что старая система для России была намного лучше. Что, она была убийственна для личности? Вы жили, как в тюрьме, вы не имели права ездить по свету… Понимаю, вы рассуждаете так, потому что относитесь к интеллигенции. А зачем вам ездить? Я вот тридцать лет не отдыхал заграницей, и ничего! Не переоценивайте роль интеллигенции. Вы настолько мизерное по численности сословие, что стоит на вас подуть, как вас не станет. Все режимы дули на вас? Но вы пока живы…
Погодите, куда же вы уходите?»

Друзья мои, я раскапывала свои архивы и нашла еще два "монолога", написанных мною в конце 90-х годов. Вот один из них. Судите сами...



«Хожу на гимнастику, чтобы сбросить вес. Нет, мне он не мешает, но вокруг так много стройных женщин, что мне тоже захотелось стать стройной и покупать себе такие же шикарные платья. Я всегда была, как говорится, в теле. И дети у меня упитанные. Я этим горжусь. Представляете, у нас большая радость, в Вене мы остаемся на третий год. Что потом? Не знаю. Муж работает при посольстве что-нибудь придумаем, может, махнем в Америку. Я хочу в Америку, а муж нет. Ничего, захочет, не в Россию же возвращаться. Как только нам разрешили, я сразу же стала читать историю России. Кто нам запрещал ее читать раньше? Вы что меленькая, сами не знаете? Вот и думаю, отчего это Россия из всех дорог всегда выбирала наихудшую? Что, может лучших не было? Как это не было? А Запад? В Англии освобождение от крепостного права произошло в тринадцатом веке, а у нас в девятнадцатом. Вы знаете, сейчас у нас в России детей кормить нечем, мы голодали, пока не приехали сюда. Я ненавижу эту нашу страну! Дали бы бомбу, я бы ее к черту разбомбила! Что, я слишком громко говорю, не надо так кричать? А вы сами попробовали, я бы посмотрела, как бы вы закричали. Я сама учительница. Мои коллеги пишут, им по три месяца не выдают зарплату. А они, представляете, ха, все равно ходят на работу, говорят, если мы не пойдем, дети совсем от рук отобьются. А я бы не пошла! И черт с ними, с этими детьми, они и так уже от всех рук отбились. Из них все равно ничего хорошего не вырастет! Мораль? Да причем тут мораль? Плевать я хотела на мораль! Я вот недавно прочитала «Унесенные ветром», и сказала себе, пойду пахать, воровать, убивать, но мои дети голодать не будут! Вон, посмотрите шахтеры в Силезии сидят на рельсах. Какого хрена ты сидишь тут? Иди, сажай картошку! Что, именно такие, как я и разрушали эту страну на протяжении всей истории? А вы, наверное, считаете себя, самой умной? Вот и пашите сами без зарплаты, а мы уедем в Америку. Или здесь останемся. В конце концов получим гражданство и нас уже государство в беде не оставит, в любом случае помогать будут…»

Феликс Кривин

Всем известно,кому из прочитанных книг,
А кому просто так, понаслышке сторонкой,
Как бродяга Панург, весельчак и шутник,
Утопил всех баранов купца Индюшонка.

После споров недолгих с упрямым купцом
Он купил вожака, не скупясь на расходы.
И столкнул его за борт,И дело с концом:
И все стадо послушно попрыгало в воду.

Ну и зрелище было! И часто потом
вспоминал этот случай Панург за стаканом.
И смеялся философ, тряся животом,
Вспоминая, как прыгали в воду бараны.

Но одно утаил он одно умолчал,
Об одном он не вспомнил в застольных беседах:
Как в едином порыве тогда сгоряча
Чуть не прыгнул он сам за баранами следом.

Он, придумавший этот веселенький трюк,
Испытал на себе эти адские муки,
Когда ноги несут, и, цепляясь за крюк,
Удержать их не в силах разумные руки.

Когда знаешь и помнишь,что ты не баран,
а что ты - человек, и к тому же - философ.
Но разумные руки немеют от ран,
От жестоких сомнений и горьких вопросов...

А теперь он смеется, бродяга хмельной,
А теперь он хохочет до слез, до упаду.
Но, однако, спешит обойти стороной,
Если встретит случайно на улице стадо.

Вы скажете, времена работорговли давно прошли. Ничего подобного! Работорговля процветает. И не толь ко в на забытых людьми и Богом океанских островах, а во всем мире, в том числе и в цивилизованной Европе, провозгласившей себя своего рода Меккой и Мединой защиты человеческих прав.
Вопрос этот время от времени – накануне какой-нибудь очередной конференции - поднимается в прессе, но лишь для того, чтобы через несколько дней затеряться в потоке актуальных новостей.
Вчера в этой самой прессе снова всплыли цифры: торговля людьми по прибыльности стоит на третьем месте после торговли оружием и наркотиками. А я бы сказала, на четвертом. Потому что на первом месте стоит вполне легальный бизнес банков. Маркс со своей формулой «товар – деньги – товар» безнадежно устарел. Деньги сами по себе уже давно превратились в товар, а торговцы деньгами диктуют мировой экономике свои правила.
Торговля людьми – «в целом и по частям» - принимает невиданные размеры и изощренные формы. Естественно, больше всех достается слабейшим, а это женщины и дети. Явление давно перестало быть частностью, оно превратилось в серьезную мировую проблему.
Вы ошибаетесь, если думаете, что живете в достаточно цивилизованной стране и вас это коснуться не может. Нет такой страны, которая так или иначе не поощряла работорговлю.
Людьми торгуют, как торгуют автомобилями. Их можно покупать целиком - в качестве рабов или наложниц - или заказывать запчасти: почку, печень, человеческое сердце. 30 миллионов человек ежегодно – вот число официально известных жертв!
На форумах и конференциях произносится много негодующих, прекрасных и правильных слов, но это всего лишь общие рассуждения.
Как с этим бороться? Отдаем ли мы себе отчет в истинных причинах этого явления? Не кроются ли ее причины также и в первертированном понятии толерантности, которая практически играет на руку коррупции? Эта толерантность порой заходит так далеко, что уже кажется новой диктатурой. Законы, заботящиеся о правах преступника, забывают о правах жертвы. Таким образом, общество перестает защищать себя.
К слову, за изнасилование взрослой женщины, которая – по меньшей мере теоретически – может сама за себя постоять, законами предусмотрено наказание до 15 лет тюрьмы, а за изнасилование или соблазнение ребенка (слабейшего из слабейших) – максимум 3 года, да и то вряд ли.
Еще один вопрос, которым давно следовало бы задаться самодовольной Европе: не начинается ли рабство у в своем собственном доме? Когда говорят о торговле людьми, мы думаем о бедных девушках или о детях, которых хитростью или силой принуждают к проституции или к подневольному труду. А между тем рабство имеет и другие обличья.
Всеми известно, что на самых тяжелых работах, например, на стройках, используется баснословно дешевая нелегальная рабочая сила. Вена строится баснословными темпами, а это значит, деньги на строительство есть! Нет их только на оплату рабочей силы.
А между тем, как-то не верится, чтобы у государства не было той власти, которая позволила бы положить конец этому безобразию. Получается, как и с торговлей наркотиками: весь город знает, где можно их купить, дилеры открыто атакуют наших детей, но ни одного полицейского поблизости от таких мест нет. За закрытыми дверьми, понятно, поймать преступника непросто, но на станции метро, где от них прохода нет, выловить их ничего не стоит.
Итак, человек, отчаявшись в поисках работы, принимает предложение работать за мизерную плату. В лучшем случае он получает небольшую надбавку «на лапу», теряя таким образом пенсию, отпуск, медицинскую страховку и пр.
Не заложена ли ошибка уже в самом законе? Заявить о своем порабощении, т.е. искать помощи государства человек не может, потому что по закону ответственность в данном случае делится пополам межу «преступником» и «жертвой». Если такой факт станет известен государству, «рабу» придется вернуть все заработанное и еще уплатить штраф. Хозяин его заплатит без проблем, а для рабочего – это катастрофа. Вот и получается «круговая порука» - мы с тобой одной веревкой связаны.
Рестораны, размещая в газетах объявления о вакансиях, берут человека без оплаты вроде как на пробу на три дня, после чего выставляют его и нанимают нового. Управы на таких тоже нет.
Еще один совершенно вопиющий факт: в продвинутой, цивилизованной Европе женщина за одинаковую с мужчиной работу получает в среднем на 30 процентов меньше, чем ее коллега-мужчина. Все об этом знают, всего говорят об этом вслух, но дальше разговоров дело не идет. В условиях «свободного рынка» инструменты для борьбы с такой несправедливостью отсутствуют.
Фактом безжалостного порабощения является порабощение собственных детей. Хозяин ресторана с гордостью рассказывает, что его 14-летняя дочь, прибегая из школы, бросает портфель и становится к барной стойке, разливает гостям напитки, работает официанткой, убирает помещение, а вечером подбивает баланс. И это без отгулов и выходных.
Я знаю отцов, которые лишили сыновей наследства лишь потому что те не пожелали быть крепостными на отцовском предприятии и избрали себе другие профессии.
Мне довелось много поездить по Австрии и Германии, и у меня каждый раз сердце сжималось от жалости к детям, которые прислуживают в родительских гостиницах и ресторанах. Да, материально они хорошо обеспечены, у них, можно сказать, есть все. Все, кроме самих себя. Восьмилетними они уже не знают досуга – подают, уносят, приносят, убирают, присматривают за младшими братьями и сестрами и т.д.
Безусловно, ребенка необходимо приучать к труду, но приучать так, чтобы в нем развивалась любовь к тому, что он делает, а не превращать его в раба.
Мне не придет в голову идеализировать бедность, более того, у меня вызывают отвращение те европейцы (и таких немало), которые по возвращении из туристических поездок взахлеб и с восхищением рассказывают о бедности, например, индийцев, и о том, как те доброжелательны и счастливы в своей нищете. Но и обеспеченность часто имеет свою печальную цену. Для ребенка больше несчастье - родиться в такой обеспеченной семье, которая нацелена на одну лишь прибыль. Они и детей производят на свет лишь для того, чтобы со временем у них была бесплатная рабочая сила. Нередко на вопрос: «Вы, наверное, очень любите детей, у вас их четверо?», можно услышать совершенно серьезный ответ: «Это моя пенсионная страховка».
Нарушение прав человека, разве оно начинается не здесь?

Получается, рабство – это часть нашей жизни.
Знаете ли вы, как можно этому противостоять?
Есть ли возможность побороть это зло, причем в мировом масштабе?

Виртуальная дружба при стечении обстоятельств вполне может плавно перерасти в реальную. Что это за обстоятельства? Первое из них – взаимная симпатия. Ну и потом все остальное.



Короче. Один из моих – многочисленных, в чем меня часто упрекают, – виртуальных друзей планировал путешествие в Европу, а точнее, по Дунаю. С заключительным пребыванием в водолечебнице Бадена. Живописный этот курорт расположен в 20 км. от Вены (не путать с немецким Баден-Баденом).



Живет этот друг в Америке и зовут его Нариман Ахмеров. (http://blogs.mail.ru/mail/baibai2000/) Он инженер по двигателям. Работает в NASA.
За месяц до поездки он написал мне и спросил, не могли бы мы встретиться в Вене. Конечно, написала я в ответ, с удовольствием покажу вам город. Вену я знаю хорошо. Даже вожу иногда экскурсии.
И мы действительно встретились!



С самолета он должен был пересесть на пароход, и в запасе у него было много времени, почти целый день. Но в этот день я работала, поэтому встретиться нам не удалось. А поскольку я привыкла заботиться обо всех вокруг, меня мучила совесть, что уставший после ночи в самолете человек не будет знать, куда ему приткнуться.



Но инженеры, особенно «космические», судя по всему, народ смекалистый. Нариман уже из дому при помощи сети выяснил, что поблизости от речного порта находится прекрасный фитнес-клуб. А в фитнес-клубах, как известно, есть сауны, парилки и комнаты отдыха с удобными лежанками. И стоит все это удовольствие на целый день много дешевле самой дешевой гостиницы. Милые девушки в рецепции даже согласились присмотреть за его багажом (справка: в Венском речном порту камеры хранения нет).
Встретились мы позже, когда Нариман уже вернулся из плавания и обустроился в Бадене. В нашем распоряжении было всего три часа, потому как он торопился на процедуры.



Тем не менее, мы покатались по городу. Дважды объехали Ринг, посмотрели Хофбург, заглянули в дом Хундертвассера, потом к Штраусу (но он был в ремонте). Сфотографировались у французского посольства и возле памятника советскому солдату-освободителю.
Закончилась наша прогулка на Карлсплатц у Карлскирхе.
Погода была прекрасная. Солнце клонилось к горизонту и церковь утопала в волшебном свете.



Венский альбом Наримана Ахмерова состоит из 55 моих фотографий, где он заснят на фоне венских достопримечательностей.
Вот только не получилось у нас посидеть в одном из венских кафе, жаль было отнимать время у прогулки в такой чудесный солнечный день.



Русские гости никогда не приезжают без подарков. Подарок Наримана сразил меня наповал. В хорошем, разумеется, смысле. Он уже заранее сообщил, что везет в мою коллекцию (внимательно читал мой блог?!) двух лошадок, и я обрадовалась пополнению моего табуна.



То, что я увидела, превзошло все мои ожидания. Одна лошадка деревянная, она напомнила мне игрушки моего детства. А вторая! Описать ее невозможно. На нее надо посмотреть! Фарфоровая, она словно сделана из безе, сливочного крема и марципана. А если ее завести, она начинает качаться и издавать мелодичные звуки.
В каком-то старом фильме видела я такую раритетную лошадку.
Это не все. Нариман сказал, что сильно переживал перед отъездом, потому что лошадку эту ему должен был привезти из другого города один его друг, известный американский астронавт, а его самолет задерживался. Он назвал фамилию астронавта, уступившего мне мое сокровище, но я, конечно же, ее забыла. Надо было записать. Ничего, надеюсь, Нариман нам ее напомнит.
Таким образом два человека, - одного я прежде никогда не видела, а второго, вероятно, не увижу вовсе – доставили мне огромную радость.



Здесь я позволю себе вернуться к упрекам в многочисленности моих виртуальных друзей. Но ведь чем больше их число, тем больше выбор. Не так ли? Когда ты отказываешь кому-то в предложении дружбы, ты не знаешь, что, может быть, теряешь таким образом очень хорошего человека.
Я доверяю своей интуиции. По внешности человека, по выражению его лица, по тому, как он говорит и что излучают его глаза, вполне можно судить о душе человека. В виртуальных предложениях дружб не всегда есть возможность увидеть хотя бы фотографию (которая, впрочем, далеко не всегда отражает истинный характер человека), поэтому пусть будет выбор. Время и обстоятельства сами прояснят, кто нам друг, а кто просто вдруг…

Кто желает посмотреть мои итальянские фотографии, загляните в Пикасу, это здесь:
https://picasaweb.google.com/117994960655883062913/Italia2011?authkey=Gv1sRgCP3nwMec7Oj89gE&feat=email#

2 сентября, пятница
Градо Пинета, Градо
В отеле отдыхает несколько пар с детьми. Среди них две прелестные девочки. Одна - смугляночка, точная копия своей матери, немки из Баварии. Да, да, немцы тоже бывают смуглыми. Мама – уверенная в себе и очень спокойная дама, никогда не повышает тона, а дочка ей подражает.
Другая девочка – белокурый ангел, нежная и ласковая. Она кажется зависимой, в ней чувствуется большая потребность в любви. Безусловно, такая преувеличенная потребность делает ее хорошим человеком, но она же мешает ей быть счастливой.
За столиком справа от меня сидит молодая пара с малышом лет двух. Брак смешанный, говорят они на немецком и на итальянском языках. У родителей на лицах необыкновенная гордость своим малышом, и им кажется, все влюблены в их произведение точно так же, как они сами. Малыш смелый и спокойный.
Еще одна «смешанная» пара сидит напротив. Вначале я решила, что он египтянин, а она русская, но не из тех барышень, которые гоняются за фирменными тряпками и кавалерами на дорогих иномарках, а из совсем другой породы. Немного меланхоличная, она полна того скромного достоинства, которое описано русскими классиками. Ее мужа приняла я за египтянина оттого, что он показался мне похожим на мужа одной моей подруги, египтянина…
Позже выяснилось, что я ошиблась.
- Вы приняли меня за египтянина, - сказал он, - потому что мы невольно ищем в людях черты тех, кого мы любим.
На самом деле Тревор – так зовут этого «египтянина» - оказался индонезийцем. И действительно, он похож, скорее, на индуса. А жена его Мари Новель – француженка. Но я и сейчас могла бы поклясться, что она русская. Пятилетнюю их дочку, очень тихую и застенчивую, зовут Натали. Она, как две капли воды, похожа на мать.
Натали – папина дочка. Она не сходит у него с рук. За ужином он кормит ее из ложечки. Под осуждающими взглядами немецкоязычных гостей.

Позади меня сидит итальянская семья с сыном лет шести. Его голос разносится по всей террасе. Он напоминает мне голос той чайки, которая созывала товарок на пир. Мать, полноватая и несколько флегматичная блондинка, не обращает на сына никакого внимания. Отец, впрочем, тоже. Так что обратить на себя их внимание парень может лишь криком. Он уверен, если он заговорит обычным голосом, его никто не услышит. Отец его, хочет выглядеть очень крутым, но моментами что-то в его движениях выдает слабость и даже зависимость.
Что бы мы ни пытались изображать, выражение язык тела неподкупен.

Голос играет в моем восприятии огромную роль. Он может заставить меня то ли полюбить, то ли возненавидеть человека. У англичан или у американцев, к примеру, слишком часто бывают какие-то отвратительные, гротескно писклявые и даже вроде как истеричные голоса, особенно у женщин. Но самый ненавистный для меня, это голос слишком тихий.
Не выношу людей, которые говорят слишком тихо. Запомнился случай, когда мне пришлось сидеть в кафе с одной моей коллегой. Играла музыка, народу было много и было шумно. Моя коллега, откинувшись на спинку стула, рассказывала какую-то свою историю, чтобы испросить у меня совета. Несколько раз я просила ее говорить громче, она отвечала да, но продолжала говорить так же тихо. Я уже почти ложилась на стол, чтобы лучше расслышать ее слов, она же оставалась сидеть в той же удобной и расслабленной позе.
Кому-то может показаться, что человек, разговаривающий почти шепотом, это человек очень мирный, симпатичный и почти робкий, и он непременно нуждается в защите и внимании. На самом же деле все наоборот. Не побоюсь слов, но манера говорить слишком тихо – это чистой воды агрессивный эгоизм с примесью хорошей порции подлости. Говоря почти шепотом, человек вынуждает тебя сосредотачиваться на нем одном. Волей-неволей тебе приходится отключить в себе все, вплоть до собственного ума, лишь для того, чтобы слышать собеседника. Если эта пытка длиться дольше пятнадцати минут, ты чувствуешь себя выжатым.
После той встречи прошло немало лет, а я до сих пор не могу вспоминать о ней без содрогания.

По утрам прохладно, поэтому на пляже пустынно. Молодой парень, красивый и загорелый, взял у меня билетик и поставил под зонтик лежак и шезлонг. Залюбовалась этим потомком древних римлян. Небритые подмышки и островок черных волос на бронзовой груди делали его похожим гладиатора…

Купаться в лагуне, скажу я вам, никакое не удовольствие. Во-первых, мелко, во-вторых, ноги утопают в иле.
Потопала по воде до дальнего пирса. У берега дно песчаное и идти приятно. Чуть не наступила на краба. Он дал деру, но мне удалось его поймать. Крабик был совсем маленький с выпученными булавочными глазками. Конечно же я его отпустила – слишком мал, есть нечего.
Через минуту обнаружила, что крабов здесь тьма, несмотря на еще большее количество купальщиков. Стайками ходили под ногами мелкие рыбешки.
Люди и животные сосуществуют в этой лагуне одной дружной семьей…

Мой зонт оказался рядом с зонтом, под которым играл парень с птичьим голосом. Он чем-то возмущался, что-то требовал, на кого-то жаловался, но мать ни разу не повернула к нему головы. Может это мачеха, подумалось мне.
Пришлось бежать с пляжа.



Поехала на автобусе в Градо. Бродила по городу, открывая места, которых не видела прежде.
Градо расположен на остове среди живописных лагун в устье реки Изонцо. Лагуна Градо занимает 12.000 гектаров. Островов здесь несколько сотен. В лагуне водиться более 150 пород птиц. Рыб здесь тоже много.
Городу приписывают славянское происхождение и словенцы называют его Градежем (Gradež). На самом же деле возник он задолго до прихода славян в эти края. В античные времена он назывался Aquae Gradatae. Здесь были расположены морские купальни, стоянка императорского флота и гавань великого города Аквилея.
В 452 г. аквилейский епископ Никита выстроил в Градо базилику св. Евфимии, монастырь Санта-Мария-делле-Грацие и баптистерий. Эти храмы и сегодня имеют свой первозданный вид. В 1949 году, во время реставрационных работ они были освобождены от барочных украшений и поэтому предстают нашим глазам во всей своей исконной простоте. Мы видим колонны античных храмов, поддерживающие своды христианской базилики.
В прошлые времена жители Градо занимались рыбной ловлей и приготовлением сардин, а в XIX веке этот приморский город стал развиваться как курорт Австрийской Ривьеры. После Первой мировой войны он был присоединён к Италии.

Базилика св. Евфимии, церковь Санта-Мария-делле-Грацие и баптистерий расположены на одной площади.
Когда я вошла в церковь, там шла служба. Заворожило церковное пение. Один из последних островков благопристойности в нашем катящемся неизвестно куда мире… Я имею в виду саму службу, эту атмосферу духовной силы и нежности, проникновенности и тишины…

В Малой гавани лодки со спущенными парусами покачивались на воде.
В кафе напротив гавани сидели люди и с серьезными лицами уничтожали невероятно огромные порции мороженого.
В какой-то крошечной пиццерии я съела кусочек пиццы с белыми грибами. Пицца оказалась вкусной, несмотря на то, что грибы слишком долго вымачивались в воде.



Магазинчики в Градо дороже, чем в других местах, но и товары в них лучше. Мимо магазина фирмы «Миссони» не могу пройти равнодушно. Отчего-то балдею от этих зигзагов и ромбиков…

Сапожник без сапог… Надо бы привезти из Градо хоть парочку собственных фоток. Конечно, я нашла способ, так сказать, документализации доказательств собственного пребывания в тех местах, которые я фотографирую. Я снимаю свое отражение в витринах.
Долго присматривалась к прохожим. Кому можно доверить фотоаппарат…
Молодой мужчина очень нежно поглаживал лежащего в коляске ребенка, заботливо подтыкал под него одеялко. Ребенок очевидно был болен.
- Да, конечно, я вас сфотографирую…
На другой улице попросила немолодую парочку.
- Да, с удовольствием! А вы нас, пожалуйста…




Мимо прошел моложавый мужчина в яркой тенниске и в зеленых шортах. Что-то неприятное резануло мне глаза. До такой степени неприятное, что даже затошнило. Что, что именно, хотелось мне знать. Слишком как-то не по-мужски ухоженный? Ну и что? Чересчур вычурно одет? Его дело! Ноги стройные, загорелые…, кожа гладкая… Да, какая-то слишком гладкая… Фуй, да они у него бритые! Как у женщины!

Прошлась по набережной.
Дом, который я фотографировала в прошлом году и три года назад, все еще стоит на месте. Да и не дом он уже, собственно, а так, часть стен с обрушенной крышей. Развалина еще сильнее заросла плющом и диким виноградом.
Съела мороженое и вернулась в отель.



За ужином мне принесли прекрасный ростбиф, но порция оказалась такой огромной, что пришлось отказаться от второго. А повар у них неплохой!
Потом выяснилось, повариха.
У Эмили – смугляночки - сегодня день рождения. После ужина она получила в подарок от администрации торт и теперь угощала всех подряд.

Это стало чем-то вроде вечернего ритуала – беседа с Гюнтером. Столиков на террасе немного, и присесть за другой столик не получается. А с ним никогда никто не говорит.
Утром, когда Гюнтер выводил собаку гулять, я сказала ему, что он герой.
- Почему? - спросил он.
- Вы очень мужественный и независимый…
- Нет, возразил он, - герои лежат на кладбище.
Мне не захотелось поддерживать такой разговор.

Тем не менее, мое первоначальное восхищение мужеством этого человека начинает таять… Слишком уж он самостоятелен. Любое, самое ненавязчивое предложение помощи отклоняет так резко, словно привык иметь дело не людьми, а с волками. Как тот жук из старой детской песенки.



Был когда-то я знаком
C рыжим мистером Жуком
Познакомились мы так,
Мистер Жук - большой чудак,
Прямо честно и открыто
Вечером упал в корыто,
Мистер Жук - большой чудак.

Я спрoсил его: "Куда вы,
Вот так милые забавы,
Вы, наверное, хотите
Пароходом стать в корыте?"
Жук сказал, идя ко дну,
"Отвяжитесь, я тону!"
"Отвяжитесь, я тону!"

Тут при помощи сука
Мне пришлось достать Жука,
Выполз он, ворча сердито,
"Кто просил вас лезть в корыто?
Плыл я курсом вест-вест-норд,
Обожаю водный спорт,
Обожаю водный спорт!"

Я сказал бы вам спасибо,
Но, простите, слишком горд,
С детских лет, признаюсь вам,
Все привык я делать сам,
Ползать сам и сам кусаться,
Сам тонуть и сам спасаться,
Все привык я делать сам,
Ползать сам и сам кусаться,
Сам тонуть и сам спасаться,
Все привык я делать сам.
Сам, сам, сам…. (Д. Чиарди )



В песенке это смешно, а в жизни нет.
Моя симпатия таяла не только по этой причине. Мне не нравились его слишком резкие и даже осуждающие рассуждения о школе, о детях и их родителях, и вообще о людях.

Зато очки симпатии набирала Сара, наша беременная дочь хозяина. Она была улыбчивая, живая, разговорчивая и всегда в хорошем настроении. Вторая служащая, Алиссия, тоже чертовски мила. Эти две молодые женщины были словно излучали ауру, распространяя вокруг себя флюиды любви и доброжелательности.

По вечерам я писала в ресторане за одним из столиков. Отрывая глаза от бумаги, созерцала салфетки золотистого цвета, белые занавески, подобранные под вишневую ленту с воткнутыми синими шелковыми розами. На окнах висели лампады, но огня в них не зажигали. Зато на каждом столике стояла зажженная свеча.

3 сентября, суббота
Рынок, Глауяно, Пальманова
Утром отправилась на рынок. Ряды палаток вытянулись вдоль улицы, а в них мелкие торговцы, в основном китайцы и индусы, продавали трикотаж, бижутерию, белье… Этот рынок ежедневно переезжает из города в город. В понедельник он в Бибионе, во вторник, в Каорле, а в субботу добирается до Градо.
Купила у китайца пять пар нижнего белья по 1 еврику, на редкость хорошего качества. У итальянской пары купила голубые стеклянные бусы за 5 евро.
Искала подарок для Эмили. Вчера неосторожно обмолвилась, что, дескать, если бы я знала, что у нее день рождения, то обязательно приготовила бы подарок. На что умная девочка ответила:
- Ничего у вас есть еще два дня.
Через два дня они уезжают.
Остановилась на держателе для волос в виде розовых очков, сплошь усыпанных «фальшивыми бриллиантами».
Когда шла к машине, встретила Эмили с мамой на автобусной остановке и тут же вручила ей подарок. Девочка надела его и похвасталась новыми сандалиями. Они тоже были розового цвета.
Вечером Эмили щеголяла в своих обновах.



На душе у меня непокой. Да и не могу я нежиться на пляже… Меня снова несет куда-то…

Этот регион называется Венеция-Фриули-Джулия. Враждовавшие на протяжении веков княжества объединились наконец и живут теперь в мире.
Исторические и художественные памятники в сочетании с красотами природы сделали это место одним из самых замечательных на нашей планете.
Для того, чтобы посмотреть все достопримечательности, да еще их описать, понадобилось бы полжизни.

Глауяно, деревенька неподалеку от Пальмановы, обозначена в проспектах как одно из мест, которые непременно нужно посетить. Она и действительно выглядит так, словно со времени ее основания прошло не так уж много времени. Стоит она на пути из Аквилеи в Чивидале. Сегодня это дорога четвертого или пятого значения, а когда здесь пролегал основной торговый путь. Поэтому здесь процветали ремесла и торговля.
Средневековые постройки с уютными внутренними двориками окружили церковь святого Георгия. Они, как, впрочем, и более поздние здания, совсем просты по своей архитектуре и сложены из камня. Единственным архитектурным украшением служат элегантные ворота с высокими арками, оштукатуренные и выкрашенные в пастельные тона.
Жара! Сухой дух исходил от стен и от булыжных мостовых. Двух- и трехэтажные дома, окружавшие просторную площадь с разбитым посередине газоном, смотрели на мир сонными глазницами окон.
Сиеста. Деревня спит. На улице ни души.



Та же дорога привела меня к городским воротам, через которые я въехала в Пальманову.
Не один раз приходилось проезжать мимо этого городка, ведь неподалеку от него находится «аутлет» (торговый центр, где по дешевке распродают фирменные шмотки), в который я возила моих московских подруг.
И отчего-то не приходило тогда в голову…
В этот же раз я обзавелась ворохом информационных проспектов и уже знала, что стороной объехать этот город нельзя. Аутлет – можно, а Пальманову – нельзя.
Город выстроен вокруг потрясающе красивой, огромной площади. Посередине – мраморный водопой для коней. Середина площади покрыта мелкой галькой, а та часть, по которой ходят машины, вымощена плоскими и отполированными до блеска светло-серыми гранитными плитами.
Водитель ехавшего передо мною «Фиата», соблазненный гладкостью дороги, рискованно разогнался, а когда ему пришлось притормозить, машину стало заносить на стоявшие вдоль дороги столики кафе. К счастью, кончилось все благополучно.



Пальманова расположена всего в 20 километрах к югу от Удине и в 120 километрах от Венеции.
Первый камень в основание города был заложен 7 октября 1593 года, в день святой Юстины из Падуи. Целью основания крепости была защита Венецианской республики против турок. Крепость должна была стать военной базой и местом средоточия войск. Именно с этой целью крошечный по размерам городок был выстроен вокруг невероятной по размерам центральной площади – Пьяцца Гранда. Радиально расходящиеся от Пьяцца Гранде улицы для своего времени были чрезвычайно широки, что имело свой смысл. В случае необходимости они должны были вместить как можно большое количество солдат, чтобы дать им возможность в кратчайшее время достигнуть оборонительных рубежей.
Позже на протяжении почти двух столетий крепость служила опорным пунктом в защите от Габсбургов, пока не была завоевана Наполеоном. Капитуляция Венеции в 1814 году была подписала в Пальманове. И только в результате Версальского мира Пальманова стала частью Итальянского королевства.
Самое замечательное, однако, не столько в истории Пальмановы, сколько в ее архитектуре. Чтобы в этом убедиться, надо взглянуть на карту или посмотреть на город с самолета.
Город и крепость спланированы архитекторами Георгом Брауном и Францем Хогебергером в виде правильной девятиконечной звезды.



Вход в город и сегодня возможен лишь через трое ворот – Аквилейские, Удинские и Чивидальские. Исполнены они в стиле раннего барокко по эскизам венецианца Винченцо Скамоцци.
Пьяцца Гранде окружена дворцами. В них расположились музеи и общественные организации. В нижних этажах - магазинчики, бутики, кафе…
Выбрала я то кафе, из которого можно было любоваться белоснежной красотой кафедрального собора. Заказала чашечку эспрессо и пирожное. (В три раза дешевле, чем в Триесте).
Мимо проехал странный велосипедист. Вернее, велосипед у него был странный, весь из каких-то красных шлангов. Увидев фотокамеру, он остановился и позволил себя обфотографировать со всех сторон. Затем и ездит!



Ярко сияло солнце и от его света делалось больно глазам. Жар исходил от стен домов и от мостовых. В такую жару не очень-то полюбуешься достопримечательностями.
Покидала я Пальмонову с твердым намерением вернуться сюда через пару дней.




А на побережье было даже свежо.
Искупалась. Лежала на песке и спрашивала себя, когда именно я разучилась жить.
В детстве все дни проводила у речки, купалась, лежала на песке, ловила рыбу и это не было скучно, никто изнутри не подгонял меня, иди, мол, займись делами посерьезнее. Было это так давно…
Но вот уже на протяжении десятков лет не могу провести на пляже более получаса. Не могу расслабиться, не умею нежиться на солнышке, как это делают вот эти сотни людей вокруг. Поднимается в душе неспокойное чувство, заставляющее искать себе «серьезные» задания даже тогда, кода никаких срочных заданий у меня быть не может. Ведь я на отдыхе! Какая-то тайная сила толкает изнутри, иди, мол, делай что-то. Полезное для общества.

Вечером обмолвилась об этом в беседе с моим одноногим знакомым, и тут же пожалела. Он – чужой человек. Чужой во всех отношениях. Да и его собственная беда слишком велика. Он не способен понять чужие беды...
Допив очередную кружку пива, Гюнтер собрался вывести собаку погулять. Автоматически я протянула руку, чтобы помочь отвязать пса. Сделала бы я это и в том случае, ели бы у Гюнтера были обе здоровые ноги. Это в моем характере, меня хорошо «социализовали» в детстве. Гюнтер остановил меня тихим, но строгим окриком:
- Не надо. Я сам!
Угу. Все привык я делать сам! Сам, сам, сам!
А пес, по-моему, расстроился. Он меня поюбил.

У моря тишина. Сегодня я ей даже обрадовалась.
Нарушали ее лишь редкие всплески выскакивавших из воды рыбешек.
Слева вдалеке светился огнями Триест, а справа, совсем рядом сиял Градо.
Может, и хорошо, что мне теперь не надо будет вставать по утрам и нестись на работу… Мысль показалась отрадной.

4 сентября, воскресенье
Каорле, Градо
После завтрака, как я это обычно делала, подошла к Гюнтеру поздороваться. Он буркнул приветствие, не подняв головы от газеты. Мне это показалось странным и я - вежливости ради - сказала еще что-то. Реакция была той же.
Сердиться на меня у него не было оснований и я, конечно, не приняла это на свой счет. Ну, плохое у человека настроение, ну, не хочет он ни с кем разговаривать!
А у меня сегодня такое настроение, что мне необходимо чье-то приветливое «здравствуйте».
Вчера вечером Гюнтер снова прошелся по венцам. А я вот что скажу, венец в подобном случае, скорее всего, сделал бы это вполне вежливо и даже с улыбкой, мол, вечером поговорим, а сейчас я хочу побыть один.
Я уже не говорю про итальянцев…
Ну да Бог с ним, с этим Гюнтером!



День провела в Каорле. Набережная или иначе сказать, променада вытянулась вдоль пляжа, усеянного разноцветными зонтами. У причала качались на воде парусники со спущенными парусами.
Церквь «Мадонна делль Анжело» примостилась на оконечности острого мыса. Так и кажется, она плывет по воде.
В церкви стоял полумрак. Молодая женщина шептала молитву по-польски.
От церкви к старому городу променада идет уже вплотную к воде. Обветшалые дома обильно украшены цветами.
Над крышами высится круглая колокольня кафедрального собора. Она – узнаваема, ее изображение считается эмблемой Каорле.
Собор был выстроен в 11 веке. Он мало изменился с тех пор.
В соборе шла служба. Молодой священник пел чудесным голосом. Он мог бы петь и в опере. Осталась до конца службы.



Потом, в короткой своей проповеди священник заговорил о «псевдохристианах». Всего я не поняла, но, скорее всего, он имел в виду тех, кто верит в Христа, но не относится к католической церкви… «Басурмане» для них мы…
А я всех этих различий не понимаю. И не принимаю. Люблю службу в православной церкви и в католической, люблю церковное пение, люблю орган… А вера у нас одна. Спорить тут не о чем. Какая разница, справа налево или слева направо осеняем мы себя крестом…



Вернулась в Градо. Сидела на пляже в своем низком стульчике, купленном когда-то в Ницце. Он очень удобен. В таких французы часами сидят на берегу.
Пыталась учить итальянский, надев наушники.

После обеда смотрела окрестности Пинеты. Вокруг одни кемпинги. А дальше начинается низина, прочерченная водными потоками. Лодки возникают вдруг среди зелени полей…
Собирался дождь…

После ужина отправилась на берег. И обомлела.
Над Триестом повисла половинка луны, а над Градо висела огромная туча. И эта туча время от времени освещалась изнутри. Вначале я решила, это шутки маяка, но быстро сообразила, нет таких маяков, которые были бы выше туч. И даже если тучи совсем низкие. Примерно каждые десять секунд внутри тучи ярко вспыхивал электрический разряд, но грома за ним не следовало. Иногда конец молнии окунался в море за маяком.
Фантастическое было зрелище!
Сбегать за фотоаппаратом! Заснять… Но я не могла двинуться с места, боясь пропустить хотя бы минуту этого невероятного природного и театрального представления.
И все же… Когда я вернулась с камерой и штативом, спектакль подошел к концу. Блеснула последняя слабая вспышка и небо погрузилось в темноту.
Тогда я стала снимать Луну.



Вот что интересно. Над морем висела всего половинка луны, а на фотографиях она получалась полной.
Поэксперементировать с разными программами и с мануальными настройками мне не удалось - кончилась батарейка.
Обычно без камеры я никуда не хожу. Она уже давно стала продлением моей руки. Но именно в такой момент…

Фамилия хозяев отеля – Садомако.

Беседовала с «цейлонской» семьей. Они очень любят баклажаны. Я сказала, что те сорта баклажанов, которые мы покупаем в супермаркетах, мало общего имеют с настоящими баклажанами. Настоящие горчат, их надо вымачивать в соли, зато в приготовленном виде вкус у них полный… Тревор согласился со мной и добавил:
- Кроме того, обратите внимание, у этих баклажан, как и у многих других новых сортов овощей, нет семян. У меня на родине крестьяне обычно оставляют какое-то количество урожая на семена. Последние годы, однако, «белые мужчины» - так они называют европейцев и американцев - разными способами навязывают им новые сорта. В результате крестьянин, вырастив урожай, остается без семян. И он попадает в дополнительную зависимость… На эти новые сорта овощей существует нечто вроде «копюрайта»…
Поистине страшная история! Ее можно было бы положить в основу фильма ужаса о конце света…
Еще двадцать лет назад в европейских странах существовал закон, запрещающий монополизацию. Мне не приходилось слышать, чтобы этот закон отменили. Тем не менее… В какую страну ни поедешь, кругом одни и те же магазины («Шпар», «Лидл», «Бенетон», «Босс» и еще пара десятков других), а в них одни и те же сорта фруктов и овощей, одни и те же товары…
Мое поколение еще помнит, какой вкус был у настоящих персиков и у настоящих помидор, а те, кто идет за нами…


5 сентября, понедельник
Градо
С утра – пляж.
Ах да, Гюнтер вечером подавал мне знаки, что он готов со мной поговорить и даже преувеличенно приветливо со мной поздоровался. Я же едва ответила на его приветствие. Точно так же, как утром это сделал он. Впервые в жизни мгновенно и незлопамятно не ответила на попытку примирения. Сегодня после завтрака он снова демонстрировал мне свою готовность к беседе, но я и тут осталась непреклонной. Я могу к тебе подойти, подумала я, а тебе это сделать трудно. Поэтому именно тебе надо бы дважды подумать, прежде, чем отталкивать людей.
Да, мне очень жаль его, потерпевшего в жизни такую страшную катастрофу, но дает ли увечье человеку право вести себя так, как ведут себя невоспитанные трехлетние дети, и ожидать, что ему все проститься. Осуждая своих учеников, он и сам не проявляет зрелости. Увечный ты или нет, но ты взрослый. А это значит, что ты должен понимать, что у других людей тоже есть чувства и их тоже легко обидеть.
Да и свою зависимость тоже нужно понимать. На симпатию окружающих можно рассчитывать лишь в том случае, если ты сам проявляешь симпатию.
Может быть, я рассуждала бы иначе, если бы больше пятнадцати лет назад не познакомилась с одним человеком…
Случилось это в Париже. Я прогуливалась по Монмартру. Только что прошел сильный ливень, но хозяева кафе уже высушивали стулья и накрывали столики белыми скатерками. За одним из столиков сидели два чудесных, два таких настоящих и уже немолодых француза с бокалами красного вина в руках. Я направила в их сторону фотокамеру и взглядом попросила разрешения сделать снимок. Они приветливо закивали, а потом жестом предложили занять место за их столом. Пришлось сделать пару шагов в их сторону, чтобы поблагодарить и отказаться. И вдруг я услышала на чистом немецком языке:
- Вы пришлете нам фотографии?
«Настоящие» французы оказались истинными немцами. Я рассмеялась:
- Но для этого мне нужны ваши адреса.
Они написали свои адреса, и у нас завязалась беседа.
- Что вам заказать, - хором спросили они меня.
Минут через десять моим «французам» принесли по отбивной. Только теперь я заметила, что у того, который сидел справа от меня, нет одной руки. Конечно, он уже не впервые расправлялся с отбивной при помощи своей одной руки, но я почти неосознанно, продолжая беседовать о Париже, вилкой придержала отбивную, чтобы ему удобнее было порезать ее на маленькие кусочки.
Мы не обменялись по этому поводу ни одним словом, он лишь коротко проронил «данке». В его взгляде я не прочла благодарности, я прочла в нем зародившуюся симпатию. Он принял мою услугу как нечто не очень важное, он просто понял, что я достаточно отзывчивый человек.
Позже я узнала, что он потерял руку на войне. В России. Тем не менее, о России говорил даже с какой-то симпатией.
Тено (это было его домашнее имя, в честь японского императора) к тому времени уже вышел на пенсию, а до этого занимал пост директора в одном крупном концерне. Машину - «Мерседес» последней марки с автоматикой - он водил одной рукой.
Мы стали друзьями. Нас связывала долголетняя переписка, она продолжалась до его смерти.
Тено тоже очень гордился тем, что все может делать сам, но он никогда не отвергал чужой помощи. Он не почувствовал себя ни униженным, ни ущербным.

Гюнтер сегодня уезжает. Водит он огромный джип, видимо, тоже с автоматикой. На заднем стекле наклеены эмблемы австрийского офицерского клуба, клуба штирийских стрелков и SOS - «В случае угрозы смерти, вызовите ко мне католического священника».



Сегодня собиралась покататься на велосипеде (велосипеды включены в стоимость гостиницы), но он оказался таким дребезжащим, что от этой затеи я отказалась и поехала на пляж в Градо на машине.
Лишь небольшой отрезок отгорожен для «дикарей», на остальной территории стоят шезлонги, за которые надо платить.
На протяжении двух часов, пока сидела с учебником итальянского, небо то и дело меняло краски, а море принимало оттенки неба, пока не стало таким же серым, как нынешняя зимняя мода.
Не дожидаясь дождя, отправилась гулять по городу.
В той же пиццерии заказала уже два куска пиццы, но доесть не смогла. Остатками кормила чаек.
Чайка очень красива в полете или на воде. А на земле вид у них какой-то глупый.

В витрине у «Миссони» шарфик… Красота! Но… кусается (160 евро).

Поднялась высокая волна. Короткими перебежками пробиралась к концу пирса, стараясь увиливать от волн и останавливаясь в тех местах, где камни преграждали им путь. Одна все же меня накрыла. Отдыхающие на набережной рассмеялись. Мне тоже стало весело.
Шум прибоя – чудесная музыка…

Вернулась в отель. Моя новая комната выходит окнами на улицу. Она была чисто убрана.
Отдохнула и поехала смотреть окрестности. Мария Джулия… Лагуны… Такой покой вокруг…
Что мне до чужих красот, когда в дому моем пожар…
И все же на душе становится спокойнее.
Фотографировала.

Надо научиться отключаться от своих бед. Превращать беды в рассказы…
Работать я должна дома. Моей нервной системе противопоказано ходить на службу. Служба меня убивает.

Дождик, который начал накрапывать уже с обеда, теперь превратился в ливень.

Заехала в магазин, купила мятного сиропа и сладостей.

На ужин подали салат из морских фруктов и потом рыбу в панире.



Место на террасе, которое до сих пор занимал Гюнтер, теперь свободно. На террасе сразу появилось больше гостей. И атмосфера вроде как изменилась. Слышкн громкий смех.
Сегодня с обеда нет горячей воды. В подвале прорвало трубу.
Сара рассказывает истории из жизни отеля.
- Мы собираемся наладить кабельное телевиденье, чтобы гости могли смотреть передачи на немецком, словенском, французском… В январе у нас испортилась антенна и телевизор не работал… Ах, нет, это было в феврале, - она похлопала себя по животу и добавила, смеясь, - вот тогда-то я и забеременела.
Все захохотали. И даже неулыбчивая француженка Мари Новель залилась долгим и звонким смехом.
Сара ушла в дом, что-то напевая.

Итальянцы поют.

Когда я шла под дождем к морю, мимо проехал велосипедист. Он держал руль одной рукой, а в другой у него был букет цветов. Он громко пел. Нет не букет пел, итальянец!
В субботу на рынке продавец раскладывал туфли в своей палатке и тоже пел. Громко, в голос.
На улице они часто мурлычут что-то себе под нос.

6 сентября, вторник
Изола Барбана, Градо, Аквилея
Тревор принадлежит к англиканской церкви. Гордится тем, что он христианин. В Шри-Ланка, оказывается, христиане – самая образованная часть населения.
За завтраком девочка сидела на коленях у папы, ластилась к нему, как котенок.
Завтра они уезжают, а сегодня хотят насладиться солнцем и морем. Им здесь очень понравилось. Они будут приезжать сюда и в будущем.



А я отправилась на кораблике на Изола Барбана. То есть, на остов Барбана, который называют островом Богоматери.
Когда приближаешься к Градо со стороны дамбы, зеленые купола и белая колокольня церкви Санта Мария ди Барбана манят тебя издалека.
В античные времена остров этот еще не был островом, до этого места тянулся пляж, опоясывавший античную Аквае Градатае. Говорят, здесь держали в заточении, а потом и казнили первых христиан. По некоторым сведениям в этом месте находились лазарет и карантинная станция для кораблей, шедших в Аквилею. Аквилея была одним из богатейших самых значительных городов античного мира. К Аквилее мы еще вернемся.



В 13 веке к берегу прибило морем статую Богоматери. Считается, что в тот же момент прекратилась эпидемия чумы. Там, где была найдена статуя, сначала выстроили капеллу, а потом на этом месте появились монастырь и церковь.
Ежегодно, начиная с 1237 года в первое воскресенье июля процессия празднично украшенных лодок покидает Градо и направляется к острову Барбана, чтобы почтить Богородицу.
Знаменитая статуя, некогда таинственным образом появившаяся на острове и спасшая город от чумы, привлекает к себе сотни тысяч паломников.

На кораблике ехали группы таких паломников. Одна из групп устроилась на деке и очень красиво, в унисон пела церковные песни.



В церкви шла служба. Я слушала церковное песнопение и почему-то плакала.
Стены храма сплошь увешены благодарными посланиями с фотографиями. Санта Мария ди Барбана спасает от несчастных случаев и защищает от напастей.

На обратный двенадцатичасовой корабль я опоздала. Не хотелось так быстро покидать этот остров. Следующий рейс в половине третьего.
Время пробежало на удивление быстро.
Сидела в раздумье на берегу. Нет, даже не в раздумье. Голова моя была совсем пустой.
В кафе выпила чашку кофе и съела тост.
Столовая для паломников была полна, и в ней стоял страшный шум. Паломники, преимущественно женщины, разговаривали все вместе и так громко, словно сознательно желали перекричать друг друга.
Считается, что итальянцы вообще разговаривают слишком громко. Я же скажу, все зависит от области, где они проживают. Эти паломники съехались сюда из других областей. Жители северной Италии много спокойнее своих южных сородичей. К слову, и сицилийцы, как мне довелось убедиться, тоже очень спокойны. Шумна и темперамента средняя Италия. Особенно, Неаполь.



К трем часам я вернулась в Градо. Достала из машины кружевной солнечный зонт, купленный весной на Сицилии, и пошла гулять по набережной - «с понтом под зонтом».

Собралась выехать со стоянки, когда увидела, как чайка, устроившись на крыше маленькой яхты, клевала трепещущий на ветру флажок. Чем-то он ей не понравился. А может, наоборот, сильно понравился. Их, чаек, не разберешь. Захотелось заснять эту сценку, но другой водитель уже ждал, когда я освобожу место.

Аквилея в десяти километрах от Градо.
Основана она была римлянами в 183 году д.н.э. для того, чтобы служить оплотом против натиска кельтских, имерийских и истрийских племён. Была она очень хорошо укреплена, главным образом, усилиями Марка Аврелия.
Через Аквилею проходила Эмилева дорога, главный путь Северной Италии, сделавший Аквиленю одним из важнейших торговых городов античного мира.
И даже в те времена, когда многие города уже шли к упадку, Аквилея только развивала своё благосостояние. И даже император Диоклетиан построил здесь один из своих дворцов. В 4 веке население Аквилеи исчислялось сотнями тысяч.
Конец могуществу Аквилеи положил Аттила.
После варварских нашествий, часть населения Аквилеи переселилась в Градо, а часть бежала на запад, где основала Венецию.
Зато в период экономического упадка росло церковное значение Аквилеи. Духовная жизнь сосредоточилась вокруг огромной базилики 4 века. Из этого времени сохранились лишь часть баптистерия (крестильни) и чудесный мозаичный пол. Остальной массив храма был возведён заново в 14 веке. К счастью, в ходе перестроек не был уничтожен мозаичный пол базилики, над ним просто надстроили новый и о нем забыли. И лишь в конце 19 века, по время реставрационных работ, пол этот был вновь обнаружен, что стало одним из величайших культурных событий века.



Эти мозаики притягивают сегодня туристов из всех стран мира. В Италии, особенно в Равенне и на Сицилии сохранилось огромное количество непревзойденных византийских мозаик, но пол Аквилейской базилики – насколько мне известно - единственная мозаика на христианские сюжеты, выполненная в античной художественной традиции. Среди цветов, диковинных птиц и портретов патриархов мы видим сцены из евангелия, в которых герои предстают перед нами обнаженными.
В Аквилее обнаружено и большое количество древних античных мозаик.

Мозаика была и остается для меня завершенной мистерией. Казалось бы, в ней все так просто и в то же время непостижимо: как можно такой скупостью средств – какими-то цветными камешками – передать богатство формы и содержания!
В Аквилее мне уже доводилось бывать не раз. Каждое новое свидание волнует меня так, словно это свидание любовное.



В археологический музей в этот раз попала я впервые.
Портретность римских статуй. Эти же лица можно и сегодня встретить среди прохожих на улице. Родство с фаюмским портетом.
Интересно, у всех римлян были такие высокие шеи или это дань стилизации?

Во дворе музея растет огромный ливанский кедр. Нет дерева, которое могло бы сравниться по красоте с ливанским кедром. Кажется, он укрывает тебя и защищает от злобы этого мира. Когда стоишь под сенью ливанского кедра, кажется, ты попал в храм.

После обеда стояла жара, а к вечеру стало совсем прохладно.

7 сентября, среда
Дуино
Утром противно и бесконечно, без перерыва гулькали голуби на крыше. Некрасивые у голубей голоса и гульканье у них монотонное. Оно утомляет так же, как музыка Вагнера, в которой тоже нет пауз.

Сегодня – в Дуино! Это небольшой городок на подступах к Триесту. Примечателен он тем, что стоит на высоких скалах, и в нем сохранились два замка. Вернее, сохранился один, а второй стоит в руинах.
Дуинский замок примостился на самом краю высоченной приморской скалы. Выстроен он в начале 15 века и не раз менял хозяев, но на протяжении последних двух столетий принадлежит он австрийскому княжескому семейству Турн-и-Таксисов.



Дуино прославился еще и тем, что здесь умер физик Людвиг Больцман, а Рильке начал писать свои «Дуинские элегии». Тропинка, по которой часто гулял поэт, в его честь назвала Тропой Рильке. Она берет начало от Нового замка и проходит по всему скалистому берегу до деревушки Систиана.
Замок окружен парком, а парк обнесен даже не забором, а какой-то чисто символической загородкой, к которой прикреплена табличка «Частное владение». Никаких стен, никаких охранников, тем не менее, за загородку никто ни ногой. Несмотря на то, что там между деревьями так уютно растянуты два гамака.
Гуляющие отдыхают на скамейках и закусывают за столиками, вкопанными в землю, и идут себе дальше.
Три девушки устроились на отдых прямо на земле, задрав на загородку ноги. Улыбнулись, заметив, что я их сфотографировала.



Выступающие из земли выпуклые круглые окна похожи на иллюминаторы. Поддавшись любопытству, заглянула внутрь и увидела глубоко внизу совсем простую мебель - стол, стулья… Эти отверстия снабжают светом подвальное помещение, а вокруг них разбиты клумбы. Небольшой дом стоит на склоне так, что с одной стороны у него один этаж, а с другой получается два.
Проходя мимо окон, увидела, что это художественная мастерская. Девушка-китаянка работала над портретом…
Табличка на доме гласит: «Социально-художественный центр».

Зимовать хорошо бы в этих краях…

На обратном пути заглянула в какой-то большой магазин. Все у них здесь какое-то вроде более красивое, чем в Австрии. Впрочем… Наверное, это только кажется…

Перед ужином выпила немного вина. Когда допивала последний глоток, увидела свое собственное отражение в дне металлической кружки. И содрогнулась.

На ужин принесли огромную тарелку мидий. Вместе с черными раковинами. На второе – креветки, зажаренные в панире. Все было какое-то слишком жирное. Повар, наверное, запил, решила я.
Вечером выяснилось, что повариха заболела и готовит теперь сам хозяин. Это был сухонький сгорбленный старичок, и ходил он почему-то в темных пижамных штанах.
Впрочем, кондитер он был отличный!

8 сентбяря, четверг
Аквилея, Пальманова
Долго не могла заснуть оттого, что в комнате надо мной кто-то храпел. Стены содрогались от этого могучего храпа. Не помогли даже закрытые окна и подушка, которую я положила на голову.
Это не шутка, храп может достигать того же количества децибел, что и электропила. А главное, звукам этого низкого диапазона нет преград. Как, впрочем, и для ударника в рок-музыке. Мы слышим эти звуки не ушами, а всем телом. Даже глухонемые в состоянии их «слышать».
Промучившись так часа два, я уже собралась, было, одеться и пойти на берег, где теперь наверняка совсем тихо. К счастью, сосед то ли проснулся, то ли изменил положение тела, и храп умолк.



Утром за завтраком пожаловалась на храпуна. Женщина за соседним столиком неуверенно подтвердила:
- Да, мы тоже слышали…
А муж, здоровенный и добродушный детина с пышными усами, виновато опустил взгляд и стал похож на барбоса, которого отчитали за провинность.
На столиках стоят таблички с номерами комнат…

Сара сказала, сегодня переселит их в такую комнату, где храп никому не будет мешать.

Сегодня последний мой день в Градо, завтра – домой!

Все утро снова провела в Аквилее. Любовалась мозаиками. Прогулялась по археологическому парку, который начинается сразу за собором.
Кусты во многих местах затянуты плотной паутиной.

Снова отправилась в Пальманову. К счастью, сегодня не так жарко…
Припарковалась у Аквилейских ворот. Под воротами два автомобиля разъехаться не могут, поэтому движение регулируется светофором.
Фотограф, мужчина крепкого сложения, одетый в красную рубашку и с профессиональной камерой в руках, ловил моменты, когда светофор в обе стороны зажигал красный свет, тогда он выходил на середину мостовой, клал фотокамеру на землю и нажимал спуск.
Чтобы не испортить кадр, я отступила в сторонку. Он благодарно мне улыбнулся.
С профессиональными фотографами у меня есть опыт. Как журналисту, во время больших и малых правительственных мероприятий мне не раз доводилось оказываться в их среде со своей, хоть и хорошо продвинутой, но, тем не менее, мыльницей. Которой, если на то пошло, мне удается делать снимки не хуже. Большинство из этих профессионалов – здоровенные мужики недюжинной силищи, и ведут они себя чрезвычайно агрессивно. Они сметают на своем пути все, а ради удачного кадра могут раздавить каждого. Между собой они едва общаются, в их среде царят законы конкуренции.
Этот фотограф сам заговорил со мной и даже показал на экране своей фотокамеры кадр, который ему удалось заснять с земли. Кадр был потрясающий. Таким образом, он выдал мне один из своих секретов.
Работает он в рекламном бюро Пальмановы.
Я говорила по-немецки, а он по-итальянски, но, кажется, мы правильно друг друга понимали. Когда я сказала, что хочу сфотографировать и Чивидальские ворота тоже, он вызвался меня проводить:
- Я тоже еду туда. Езжайте за моим «Фиатом пуоно», это желтый кабриолет, - несколько раз повторил он мне.



Проехав ворота я действительно увидела кабриолет с откинутым верхом и разбитым задним стеклом, заклеенным газетными полосками. Фотообъектив на камере этого фотографа был раза в три дороже этого, судя по всему, не раз побывавшего в переделках кабриолета.
- Меня зовут Серж, - представился он мне под Чивидальскими воротами, и протянул руку. - А вы откуда?
Не вдаваясь в подробности, я ответила, что я из Австрии.
Рука у него была жилистая и сухая, настоящая мужская рука. Улыбался он, заглядывая прямо в глаза. В Австрии так не улыбаются. Австрийская улыбка адресована скорее себе самому, чем собеседнику.



Рядом с Чивидальскими воротами, в бывшей сторожевой башне расположился военный музей. Туда мы и направились. Серж заговорил со смотрителем, как со старым знакомым.
Во время осмотра музея Серж указывал на бойницы и повторял, что отсюда итальянские стрелки палил по австрийцам. Называл он их, правда, не австрийцами, а Габсбургами. Это и правильно, ведь войны в тогдашней Европе велись не между народами, а между жадными до богатств королевскими династиями.
Тут мне показалось уместным открыть, что я не настоящая австрийка, и что я симпатизирую Гарибальди. Мне казалось, Серж должен был бы испытать облегчение, но мои слова не произвели того впечатления, которого я ожидала. Уж не разочаровали ли они его? Может, это был его личный своего рода реванш за прошлые поражения его народа…

Когда мы прощались, я сказала, что рада буду показать ему Вену, так же, как он показал мне Пальманову. Если он вдруг случайно окажется в наших краях… Серж ответил, может быть он и окажется, но приедет он на мотоцикле.
Он сел в свой кабриолет и уже включил мотор, а я полезла в багажник за бутылкой воды. Через несколько секунд он выключил мотор и снова оказался рядом. Лишь для того, чтобы сообщить мне о том, что он официально аккредитован как фотограф на Венецианский карнавал. В ответ я произнесла восхищенное:
- Оооо!
Серж снова сел в машину, помахал мне рукой и, съехав со стоянки на дорогу, остановился у светофора. Горел красный. А когда зажегся зеленый, Серж стал разворачиваться, и благодарно помахав рукой пропустившим его водителям, снова оказался передо мной.
- Вы же не знаете, как отсюда выехать! Какое направление вам нужно?
И стал в подробностях по-итальянски объяснять мне дорогу. Тут уж я ничего не поняла, но согласно кивала головой.
Милый Серж, эти дороги я уже давно изучила, ведь я не впервые в этих краях.
Приветливость, доброжелательность, готовность придти на помощь… Этих итальянцев просто невозможно не любить.



9 сентября, пятница
Домой!
Когда я собралась расплатиться за напитки и за первую, незапланированную ночь, Алисия сказала удивленно:
- Как, у вас зарезервировано до завтра!

Я ошиблась на один день.
Можно было бы вернуться в комнату и остаться. Но…
Чемодан стоял у моих ног. Машина уложена.
На душе неспокойно…
И я отправилась в обратный путь…

С благодарностью думала о прошедших днях…
Впереди… Посмотрим!

Начинать надо, собственно, с начала. А меня в моих повествованиях так и ведет сначала рассказать о том, что было позже и лишь потом вернуться к началу. Мне кажется, так интереснее читать. И не только читать, мне так интереснее рассказывать. Рассказчику самому должно быть интересно то, что он рассказывает. Не так ли? Иначе и читателя сморит зевота.
С чего бы такого интересного начать сегодня?
Вы когда-либо видели город, выстроенный в виде звезды? Да, да, абсолютно правильной девятиконечной звезды? Не видели? (Кто видел, пусть помолчит!) Так вот, об этом городе я расскажу позже. А сейчас…
Путевые заметки – это путевые заметки. Не будем портить жанр! Они обязаны иметь форму дневника.
Итак…



31 августа, среда
Дорога, Градо Пинета
Если вы думаете, что день отъезда или день приезда –самые неинтересные дни (в некоторых случаях их и вовсе считают за один день), то вы ошибаетесь.
Бывает, что накануне тебе сообщают… Например, что тебя сократили. И тогда день отъезда наполняется такими эмоциями, что скучать уж точно не придется.
Да, вот так просто, сократили. Тебе казалось, ты и без того занимаешь совсем мало места в этом мире, и от из общего котла жизненных благ достается тебе совсем малая толика, а тут тебя и вовсе сокращают до почти до нуля.
Что испытывает человек, попавший в подобное положение? Да еще за день до отпуска, за который заранее уплачено. Растерянность?… Печаль?… Чувство обиды и собственной неполноценности?… А может быть ярость, злость и возмущение? Нет, эти чувства придут позже, а в этот момент ты просто прибита. Как муха мухобойкой. Или сбита, как птица на лету. Только что ты парила в вышине, с душой полной радости, собираясь лететь к Адриатическому солнцу… А тебе: «Мы очень сожалеем…».

А может, это и хорошо, что перед отпуском? Рыдать бы мне дни и ночи в подушку, а так… Слезы будут капать в лагуну…

Выехать раньше 11 никогда не удается. Надо было заехать в аптеку и к сыну за «навигатором». Дорогу я уже знаю хорошо, навигатор мне нужен для другой цели. Просто он начинает истерически визжать, когда нога моя слишком сильно жмет на газ и стрелка спидометра поднимается выше той отметки, за которой начинаются штрафы. А в Италии они немалые – до 600 евро.



И вот я на трассе. Мысли вертятся.., ну, сами знаете, вокруг чего.
И даже если эта работа уже давно не приносила радости, и даже если ты сама мечтала о том, чтобы избавиться от связанного с нею стресса, сам факт… Ты не нужна… Те, кто уже побывал однажды в моем положении, смогут меня понять. Поймут меня и те, кто живет в страхе потерять работу. Эту ужасную, давно надоевшую, сидящую в печенках работу…
Что и говорить, живем мы в жестоком мире…
Позже, когда кончилась автострада и я оказалась на горной дороге в итальянских Альпах, и моему взору открылся восхитительный вид на синее озеро, меня объяло глубокое удивление. Какие бы жестокости ни происходили в мире, что бы ни творили люди, мир этот остается прекрасным. Природа равнодушна к нашим страданиям. Она сохраняет свою красоту…
Навстречу красотам Италии везла я мое разбитое сердце.

Чашечка эспрессо (размером с наперсток) в ресторане на придорожной «станции отдыха», каких немало вдоль австрийских автострад, - 2,50.
Перед границей пришлось подзаправиться. Если в Вене я платила за литр дизельного топлива 1, 28, то здесь пришлось отвалить по 1,45. С тоской вспомнила не столь далекие времена, когда заправлялась я… В пересчете на евро литр топлива обходился меньше 50 центов. Можно было не задумываясь наматывать «лишние километры».
Возможно это моя последняя поездка…

В Австрии автострады платные, но «турникетов» нигде нет. Покупаешь годовую «наклейку» за 79 евро и ездишь, куда захочешь. Гости имеют возможность приобрести «наклейку» на неделю или на месяц, в зависимости от необходимости.
В Италии все иначе. Местные жители тоже могут купить годовой билет, но на автостраду так просто не въедешь и с нее не выедешь. Кругом установлены турникеты и если у тебя нет электронной карты, тебе приходится платить около 10 центов за километр.
Это, однако, не единственная причина, почему я предпочитаю во время отпуска ездить не по автострадам. Старая и достаточно узкая дорога от Тарвизио до Удине необыкновенно красива. Вначале она вьется вдоль тесного ущелья сквозь туннели, в которых едва ли могут разминуться две легковушки, и лишь потом выходит на равнину.
Но поскольку движение здесь небольшое, водители невольно теряют бдительность. Навстречу мне в загибающийся зигзагом туннель ворвалась группа мотоциклистов. Мчались они посреди дороги, то и дело забирая влево. Я уже приготовилась к тому, что вся эта банда сейчас торпедирует мою «Шкоду», но, к счастью, ребята оказались «асами».



Дорога вышла к озеру, тому самому, зажатому между высоких гор. В синей воде отражались ели и облака. По озеру шли две байдарки, а в них сидели дети лет по одиннадцати. Видно было, что это их первые шаги в море…, пардон, озероплавании.
Столик с вкопанными в землю скамейками примостился в тени лиственниц. Здесь я и сделала передышку. Достала из багажника термос с чаем, закусила припасенными бутербродами и спустилась к воде. Долго смотрела на воду. У берега была она зеленоватая и прозрачная. Было видно каменистое дно, оно колыхалось и по нему бегали солнечные зайчики.
Мысли понемногу улетучивались из моей головы. Они падали в воду и растворялись в ней. Голова становилась совсем пустой.
Пустота – лучше боли.

Перед тем, как дороге выйти на равнину, справа внизу мелькнуло еще одно озерко. Было оно удивительного бирюзового цвета. Этот цвет меня словно обжег. Уже отъехав на несколько километров, я все же вернулась назад.
Озерко оказалось искусственным. В этом месте реку перегородила плотина.
Это был цвет весенней зелени с совсем легкой примесью голубизны. Зачарованная, долго стояла без движения, прежде чем вспомнила о фотоаппарате.

Феномен воздействия цвета на нашу психику мало изучен, но воздействие это огромно. Цвет заключает в себе какую-то мистику. Отчего-то именно красные знамена способны увлечь за собой людей так, как никакие другие. У Гитлера, если вы не знаете, они тоже были красные! Не оттого ли Сталин поначалу испытал к своему «собрату-диктатору» столь сильное родство?...
Мои любимые цвета – синий и зеленый. А точнее, определенные оттенки синего и зеленого.
С трудом удалось заставить себя уехать. Мистическое какое-то место…

Дальше путь пошел вдоль Тальяменто. Эта река (длиною в 170 километров) растекается множеством рукавов. Ее обширный бассейн образует совершенно особую экосистему с богатейшей фауной. Каждый раз, проезжая мимо, испытываю сильное желание остаться здесь если не навсегда, то надолго.
Подходы к пойме огорожены. Тем не менее, эта последняя «дикая» река Северной Италии подвержена сегодня большой опасности по причине развивающегося на ее берегах огромного строительства.
После дождей или во время таяния снегов в Альпах усыпанное мелкой галькой широкое русло пропадает под мощными потоками воды. Теперь же Тальяменто выглядела совсем мирной. Многочисленные голубые ручейки нежно и лениво журчали на перекатах.



Пару лет назад я была в Градо с двумя моими русскими подругами.
Не были бы мы русскими и не были бы мы женщинами, если бы нас не интересовали магазины! Не так ли? В тот раз, проезжая мимо Удине, мы искали глазами указатель, который пригласил бы нас в какой-нибудь «сентро коммерциале», то есть, в торговый центр, какие обычно встречаешь на окраинах больших городов. Указателей таких, однако, мы не нашли.
В этот раз я схитрила и выписала из интернета адреса с желанием совершить разведку, но настроение у меня теперь было не магазинное. Чтобы испытать радость, и даже не столько от самих покупок, сколько просто от прогулки по магазинам, нужно быть в совсем другом расположении духа. И все же, сделала остановку, потрогала, пощупала, посмотрела на цены и еще раз равнодушно сделала вывод, что за покупками следует ездить в Италию, здесь выбор лучше и цены ниже.

Гостиница заказана лишь с завтрашнего дня. Так получилось. Планировала я выехать 31-го, но когда стала искать в Интернете отель, наткнулась на «Адриако» в Градо Пинета. Градо я его очень люблю, а цена оказалась соблазнительной – 45 евро в день с двухразовым питанием. Одно но. Как это часто бывает с интернетовскими заказами, срок заранее обозначен: 9 дней, начиная с 1 сентября. С автоматом договориться невозможно. Зашла на сайт отеля, а там цена – 50 евро всего лишь с завтраком. В любом случае всегда выгоднее заказывать гостиницу с ужином. Если ужинать в других местах, даже в самых скромных, получается намного дороже.
Собиралась переночевать эту одну ночь в каком-нибудь кемпинге и даже кинула в багажник спальный мешок. Но по мере приближения к цели, усталость овладевала мной и я решила попытать счастья в своем отеле.
- Sie sind glücklich (вы счастливая!) – радостно проинформировала меня симпатичная девушка за стойкой. – Ваша комната как раз с сегодняшнего дня свободна.
Она, собственно хотела сказать, что мне повезло. На следующий день ее напарница по какому-то другому поводу сообщала мне то же самое. В ответ мне пришлось лишь улыбнуться грустной и, наверное, слегка иронической улыбкой, но я не стала поправлять их немецкий . Пусть будет так. Я – счастливая. Несмотря ни на что!



Счастье мое, однако, оказалось со сноской. Под окном моей комнаты громко гудела вытяжка. Уснуть я не смогу. Нервы мои и без того напряжены.
Миловидная хозяйка, а точнее, дочь хозяина, по имени Сара готова была пойти мне навстречу, но все комнаты заняты и другая комната освободиться только через два дня. Она даже предложила мне одну ночь переспать в свободном трехместном номере, но после некоторого колебания я отказалась. А вторую ночь что делать? Стоит ли устраивать беспорядок из-за одной ночи?
Сара при своей любезности, тем не менее, не удержалась от замечания, что, дескать, до сих пор эта вытяжка никому не мешала.
Не знаю, как вы, но меня замечания подобного рода злят ужасно. Это похоже на оплеуху. Тебе таким образом говорят, что – в данном случае - вытяжка тут не при чем, а это с тобой что-то не в порядке.

Ночь. Отправилась к морю. Отель от моря примерно в ста метрах.
Долго шла песку и застыла у кромки воды. Меня объяла тишина. Такая глубокая и неожиданная для морского берега тишина, что у меня зазвенело в ушах. Море лежало у моих ног недвижной и темной громадой. Оно не шевелилось. Оно не дышало. Море было мертво.
Это была лагуна.
Градо выходит в открытое море, а Пинета – гостиничный спутник в пяти километрах от старого города, - как выяснилось, окружен лагуной со всех сторон.
Разочарование постигло меня. Месяцы напролет мечтала о том, как буду по ночам сидеть на пустынном пляже и слушать музыку волн. Самую милую моему сердцу музыку…

Когда вернулась в отель, на террасе все еще сидели гости. Возле столика в самом углу увидела привязанного к дереву пса и направилась к нему, чтобы почесать его за ушком. Здоровенная дворняга с ласковыми и какими-то виноватыми глазами потянулась ко мне, а хозяин жестом предложил занять свободное кресло за его столиком. Он скучал. Ему нужен был собеседник.
Я не сразу заметила, что у мужчины не было одной ноги.
Гюнтер оказался пенсионером и бывшим учителем гимназии.
Разговор завязался легко. Он австриец, родом из Штирии. Не преминул сообщить, что ненавидит Вену и венцев. Он был образован, но в суждениях слишком резок.
Когда мы заговорили о достопримечательностях, мой собеседник стал настойчиво советовать посетить места, связанные с бывшей Австро-Венгерской империей. Следы владычества Габсбургов были ему хорошо знакомы и, как я поняла, дороги его сердцу. Да он и не скрывал, что именно эти «сентиментальные» мотивы ежегодно тянут его сюда.
Австрийцы по сей день испытывают тоску по своему имперскому прошлому. А мы, русские? Испытываем мы ее? Прикрываясь вздохами в адрес «золотого века»…

Разговор перешел на что-то другое, и Гюнтер поведал о забавной сценке, которую ему недавно пришлось наблюдать в его родном Граце. Стоя на тротуаре, он увидел велосипедиста, который вместо того, что чтобы смотреть на дорогу, смотрел куда-то вниз и не заметил шлагбаума. Естественно, он в него врезался. Поднялся и, потирая ушибленные места, заявил громко неизвестно кому: «Я не виноват! Я смотрел вниз!».
Это к вопросу о чувстве вины.
Чувство вины не всегда идентично с виной. Его часто испытывают невинные, и точно так же часто оно не ведомо виноватым. Отсутствие в характере самокритичности освобождает от чувства вины. Человек, лишенный совести, живет, собственно, в земном раю. Такими же счастливыми, вероятно, чувствовали себя Адам и Ева, пока не съели то яблочко. А потом из замучила совесть и их рай кончился.
Невольно чувствуем мы себя виноватыми и тогда, когда теряем работу не по собственной вине…



1 сентября, четверг
Триест
Конечно же не выспалась из-за проклятой вытяжки. Голова гудит.
Завтрак так себе. Шведский стол далеко не роскошный. Впрочем, мне это все равно. Ем я на завтрак одно и то же и совсем немного, а роскошные шведские столы пожираю одними глазами.
Пошла к морю. Лагуна не вдохновляет. Море без шума прибоя – это все равно, что пирог без начинки. Это – день без солнца. Это - лыжи без снега…
Во время отлива огромные проплешины простираются чуть не самого горизонта.
Вода здесь очень соленая, а дно илистое.

Махнула рукой и поехала в Триест.
Один из самых романтических уголков Триеста – конечно же, белоснежный замок Мирамаре. Это первое, что встречает тебя, когда ты приближаешься к Триесту.
Выстроен он в середине XIX века архитектором Карлом Юнкером по заказу австрийского эрцгерцога Максимилиана, будущего императора Мексики и трагически погибшего в этой самой Мексике.
В замке попеременно проживало немало известных людей. Джеймс Джойс писал здесь своего «Улисса».

Триест выстроен в античные времена. О нем упоминает Цезарь в своих «Записках о Галльской войне», называя его Тергестом. Позже портовый город Тергест затмила лежащая неподалеку Аквилея.
В средние века Триест был частью Венецианской республики. А много позже стал вольным имперским городом, столицей австрийского Приморья.
Расположен Триест в глубинеТриестского залива. До словенской границы рукой подать.
У этого города, как, впрочем, у всех итальянских городов, есть свой покровитель, это святой Иуст Триестский. Его день отмечается 3 ноября.
И еще, в Триесте расположен огромный металлургический завод «Lucchini Piombino», 80% акций которого принадлежат ОАО «Северосталь».

Еле нашла опять же выписанный из интернета «сентро коммерциале», носящий помпезное название: «Ворота Европы». Кругом торговые центры строят где-нибудь на отлете, за городом, а здесь он спрятался в плотно заселенном квартале, в таком месте, где улицы узкие и почти все с односторонним движением.
Летние вещи распродавались по смешным ценам, со скидками до 80 процентов.
Это парадокс, но бывают моменты, когда страх перед полным обнищанием вместо того, чтобы вызвать рефлекс экономии, напротив, заставляет меня совершать покупки. А может, это своего рода защита? Я покупаю – значит, я живу?! Значит, еще не все так страшно! Мы, русские, скроены иначе…
Так что купила сарафанчик за 15 евриков (стоил он вначале 65), а потом еще блузку за 10, которая стоила вначале 50.



У молоденькой продавщицы ногти были накрашены желтым лаком, а на нем нарисованы цветочки.
-Можно я сфотографирую ваши ногти!
Продавщица улыбнулась и подставила ноготки под объектив. Она была так польщена, что даже подарила мне чек на 10 евро:
- Это, если Вы в следующий раз надумаете еще что-то у нас купить…
Повертев чек в руках, я не стала отказываться. Мне он ни к чему, я подарю его одной из девушек в рецепции. (Красотка Алиссия действительно сильно обрадовалась чеку и стала расспрашивать, где именно находится этот магазин).

Долго сидела на набережной, скармливая голубям остатки хлеба. Порой я сама себе напоминаю героя из повести Джека Лондона «Любовь к жизни». Запасаюсь хлебом – даже дома – в гораздо больших количествах, чем могу съесть. Птицам от меня большая польза.
К голубям подлетела чайка и наблюдала за пиршеством, не смея схватить кусочек и себе. Она была еще совсем молодая. Затем прилетела еще одна и, сев на крышу стоявшего у причала баркаса, задрала кверху голову и стала издавать громкие призывными крики. Похоже, созывает стаю. И действительно, вскоре у причала появилось еще несколько птиц. Голуби их побаивались и без боя отдавали свои куски.



Зимой я подкармливаю ворон и грачей. Говорят, это наши русские птицы. Зимуют они в Австрии с тех пор, как зимы здесь стали совсем мягкими. Зимой птицам пропитаться в городе, где нет открытых помоек, не так-то легко. Тогда от голода они пожирают всяких мелких пташек. Вот я и думаю, кинув вороне или грачу кусок хлеба или мяса, ты, может быть, спасаешь кому-то жизнь…
Наблюдать за птицами интересно. В их поведении проявляется много такого, что свойственно и нам, людям. Если воробьи нагло выхватывают друг у друга куски, то у ворон, и особенно у грачей можно видеть соблюдение субординации. Впрочем, соблюдают они ее по-разному. Похоже, у ворон правление парламентарное. Вначале к вываленной на травку еде подлетают три или четыре птицы, и лишь после того, как они, схватив куски пожирнее, отлетают в сторону, к трапезе приступают остальные, и между этими уже начинается борьба за лучший кусок.
У грачей, напротив, – монархия. А может, диктатура? Сначала к еде подлетает одна, большая и важная птица. Остается она там так долго, пока не насытиться. И лишь позже, когда выясняется, что всего ей одной не съесть, осторожно, короткими перебежками приближаются и другие. Между этими другими, впрочем, тоже заметно соблюдение «табели о рангах».
Мне показалось, что чайки на Триестинской набережной вроде как тоже соблюдали субординацию, но, присмотревшись, поняла, что крупные и по всей видимости, взрослые птицы, просто оттирают молодняк. А молодняк ведет себя достаточно робко.
Чайка, которая «била в гонг», к трапезе так и не присоединилась. Она до конца оставалась на своем посту.

Позже наблюдала двух ворон, они ходили рядышком, в ногу, прижавшись боками друг к другу, словно под ручку, и ерошили себе перья. Ничем иным, как ритуалом ухаживания, это быть не могло.



На скамейке спал вполне прилично одетый мужчина. Поодаль бездомная женщина копалась в своих многочисленных пластиковых пакетах.



Вдоль канала, ведущего от набережной к театру, выстроились палатки. В них продавали колбасу, ветчину, сыр, специи, варенье… Сырные головы были огромными, каждая весила не менее десяти килограммов.
Палатка с душистыми травами и всякими снадобьями была сиреневого цвета. Возле нее стоял такой же сиреневый велосипед, украшенный лентами и цветами.



Прямо на улице в печи, топящейся дровами, хозяин на глазах у публики выпекал пиццу и хлебные караваи.
И снова порадовалась той радости, которую проявляют итальянцы, когда видят нацеленный на них объектив фотоаппарата.



Площадь Единства Италии – считается одной из самых больших и самых красивых площадей в мире. Я с этим согласна!
В уличном кафе было много пустых столиков. В это время года город почти пуст. Сидя под натянутым тентом, я почти забыла о своих напастях и обо всем, что осталось за пределами этой площади.
Нахальный воробышек примостился на спинке стула и с любопытство оглядывал кафе. Чистил перышки. Позировал для снимков. Потом пошел собирать крошки с пола.
Широченное пространство окружено красивейшими дворцами, легкими, словно парящими в воздухе. И я вдруг поняла, ведь это материализовавшиеся вдруг мои воздушные замки, те самые, которые я строила всю жизнь. Уже в первый мой приезд в Триест у меня было чувство, словно бывала я уже здесь. И не просто бывала, а что с этим городом я тесно связана какими-то тайными душевными узами. Может, я прежде жила здесь… И меня сильно тянет сюда. Я часто думаю о Триесте.
Невозможно передать словами царящую в этом городе атмосферу. Не видела я городов, где в воздухе был бы разлит такой же безграничный покой.



А вот триестинцев я не знаю. За исключением, может быть, одного летучего знакомства на каким-то симпозиуме в Москве.
Нет, было еще одно знакомство.
Случилось это в тот мой приезд, когда я была здесь с моими русскими подругами. Мы тогда решили посмотреть город, не выходя из «авто», и меня занесло наверх от крепости в какие-то переулки. Улица была узкой, а булыжная мостовая вела все выше, мне захотелось развернуться и поехать обратно, но такой возможности не было. Так мы оказались в тупике. Но и там места для разворота было слишком мало из-за большого количества припаркованных машины.
Скажу коротко, без литературных накруток лишнего драматизма. Пытаясь развернуться, я оцарапала какую-то шикарную спортивную «иномарку». Марку не помню, но была она черного цвета.
Выключила мотор и в растерянности вышла из машины. Кто-то из жителей этих частных домиков должен был видеть мою неловкость, а в таких местах информация среди соседей распространяется быстро. И действительно, вскоре из ворот каменного дома вышел молодой мужчина. Я протянула ему мои документы, пытаясь объяснить, что нам нужно заполнить формуляр для того, чтобы моя страховка возместила ему стоимость ремонта. Парень, не произнося ни слова, долго с досадой смотрел на свою машин, презрительным взглядом оценил мою «Шкоду» и взглянул на меня почти с ненавистью. Мои подруги вышли из машины и встали рядом со мной. Лица и у них были, как и у меня, растерянные.
Через какое-то время глаза у парня смягчились и в них блеснуло нечто, похожее на жалость. Еще через минуту он махнул рукой:
- Партире, уезжате!
И тут, едва сдерживая слезы, мне пришлось признаться:
- Я не могу…
С этими совами я протянула парню ключ от зажигания.
На лице у него появилась усмешка. Он ловко развернул мою «Шкоду», а когда возвращал мне ключ, я прочла на его лице уже что-то похожее на гордость. Он мог то, чего не могли другие. Казалось, парень забыл про царапину. Он был доволен собой и своим великодушием.
Расстались мы с улыбками. Моя была, наверное, кривой, извиняющейся и смущенной, а его улыбка была почти счастливой.



Надышавшись чудесным воздухом Триеста, впитав глазами неповторимую красоту площади Единства Италии, уплатив за чашечку эспрессо 3 евро (к нему подали стаканчик воды и вазочку с крошечными печеньицами амаретто), отправилась в обратный путь.



После ужина беседовала с Гюнтером. Ему приятно, когда с ним беседуют, но держится он как-то слишком уж независимо. Столик в углу террасы по негласному уговору закреплен за ним. Возле него сидит его верный его пес Мемо. Наверное, единственное любимое существо, ведь он никогда ему не перчит.
Когда Гюнтер выгуливает собаку, он надевает себе на грудь нечто вроде упряжки, к которой прикрепляет поводок. В обеих руках у него костыли.
Гюнтер был не один, рядом сидела его знакомая («мы просто друзья»). Живет она в другом отеле. У обоих были такие лица, словно они поссорились.

Я побрела к морю. Вернее, к лагуне…
(Прордолжение следует)

ПОДРОБНОСТИ ПУТЕШЕСТВИЯ ВЫЛОЖУ ПОЗЖЕ.
Еще надо написать.
А пока вот вам несколько фоток

Ребята, готовя доклад о непереводимых русских словах, напоролась в инете на этот довлатовский рассказ. Не смогла пойти мимо.
Слово в слово он мог бы быть и моим. Если бы у меня был довлатовский талант. Короче, это обо мне. Подписываюсь под каждым словом.



Сергей Довлатов


Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им «своими словами» суть непереводимых русских понятий — «интеллигенция», «пошлость», «мещанство» и «хамство». Говорят, с «интеллигенцией», «пошлостью» и «мещанством» он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово «хамство», так и не смог.
Обращение к синонимам ему не помогло, потому что синонимы — это слова с одинаковым значением, а слова «наглость», «грубость» и «нахальство», которыми пытался воспользоваться Набоков, решительным образом от «хамства» по своему значению отличаются.
Наглость — это в общем-то способ действия, то есть напор без моральных и законных на то оснований, нахальство — это та же наглость плюс отсутствие стыда, что же касается грубости, то это скорее — форма поведения, нечто внешнее, не затрагивающее основ, грубо можно даже в любви объясняться, и вообще действовать с самыми лучшими намерениями, но грубо, грубо по форме — резко, крикливо и претенциозно.
Как легко заметить, грубость, наглость и нахальство, не украшая никого и даже заслуживая всяческого осуждения, при этом все-таки не убивают наповал, не опрокидывают навзничь и не побуждают лишний раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом. Грубость, наглость и нахальство травмируют окружающих, но все же оставляют им какой-то шанс, какую-то надежду справиться с этим злом и что-то ему противопоставить.
Помню, еду я в ленинградском трамвае, и напротив меня сидит пожилой человек, и заходит какая-то шпана на остановке, и начинают они этого старика грубо, нагло и нахально задевать, и тот им что-то возражает, и кто-то из этих наглецов говорит: «Тебе, дед, в могилу давно пора!» А старик отвечает: «Боюсь, что ты с твоей наглостью и туда раньше меня успеешь!» Тут раздался общий смех, и хулиганы как-то стушевались. То есть — имела место грубость, наглость, но старик оказался острый на язык и что-то противопоставил этой наглости.
С хамством же все иначе. Хамство тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить. И вот я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно: хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом — умноженные на безнаказанность. Именно в безнаказанности все дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву. Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство — это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного — слабому», потому что хамство — это беспомощность одного и безнаказанность другого, потому что хамство — это неравенство.
Десять лет я живу в Америке, причем не просто в Америке, а в безумном, дивном, ужасающем Нью-Йорке, и все поражаюсь отсутствию хамства. Все, что угодно, может произойти здесь с вами, а хамства все-таки нет. Не скажу, что я соскучился по нему, но все же задумываюсь — почему это так: грубые люди при всем американском национальном, я бы сказал, добродушии попадаются, наглые и нахальные — тоже, особенно, извините, в русских районах, но хамства, вот такого настоящего, самоупоенного, заведомо безнаказанного, — в Нью-Йорке практически нет. Здесь вас могут ограбить, но дверью перед вашей физиономией не хлопнут, а это немаловажно.
И тогда я стал думать, припоминать: при каких обстоятельствах мне хамили дома. Как это получалось, как выходило, что вот иду я по улице — тучный, взрослый и даже временами в свою очередь нахальный мужчина, во всяком случае явно не из робких, бывший, между прочим, военнослужащий охраны в лагерях особого режима, закончивший службу в Советской Армии с чем-то вроде медали — «За отвагу, проявленную в конвойных войсках», — и вот иду я по мирной и родной своей улице Рубинштейна в Ленинграде, захожу в гастроном, дожидаюсь своей очереди, и тут со мной происходит что-то странное: я начинаю как-то жалобно закатывать глаза, изгибать широкую поясницу, делать какие-то роющие движения правой ногой, и в голосе моем появляется что-то родственное фальцету малолетнего попрошайки из кинофильма «Путевка в жизнь». Я говорю продавщице, женщине лет шестидесяти: «Девушка, миленькая, будьте добречки, свесьте мне маслица граммчиков сто и колбаски такой, знаете, нежирненькой, граммчиков двести...» И я произношу эти уменьшительные суффиксы, изо всех сил стараясь понравиться этой тетке, которая, между прочим, только что прикрепила к своему бидону записку для своей сменщицы, что-то вроде: «Зина, сметану не разбавляй, я уже разбавила...», и вот я изгибаюсь перед ней в ожидании хамства, потому что у нее есть колбаса, а у меня еще нет, потому что меня — много, а ее — одна, потому что я, в общем-то, с известными оговорками, — интеллигент, а она торгует разбавленной сметаной...
И так же угодливо я всю жизнь разговаривал с официантами, швейцарами, водителями такси, канцелярскими служащими, инспекторами домоуправления — со всеми, кого мы называем «сферой обслуживания». Среди них попадались, конечно, милые и вежливые люди, но на всякий случай изначально я мобилизовывал все уменьшительные суффиксы, потому что эти люди могли сделать мне что-то большое, хорошее, важное, вроде двухсот граммов колбасы, а могли — наоборот — не сделать, и это было бы совершенно естественно, нормально и безнаказанно.
И вот так я прожил 36 лет, и переехал в Америку, и одиннадцатый год живу в Нью-Йорке, и сфера обслуживания здесь - не то пажеский корпус, не то институт благородных девиц, и все вам улыбаются настолько, что первые два года в Америке один мой знакомый писатель из Ленинграда то и дело попадал в неловкое положение, ему казалось, что все продавщицы в него с первого взгляда влюбляются и хотят с ним уединиться, но потом он к этому привык.
И все было бы замечательно, если бы какие-то виды обслуживания — почта, например, или часть общественного транспорта - не находились и здесь в руках государства, что приближает их по типу к социалистическим предприятиям, и хотя до настоящего хамства здешняя почта еще не дошла, но именно здесь я видел молодую женщину за конторкой, с наушниками и с магнитофоном на поясе, которая, глядя на вас, как на целлофановый мешок, слушала одновременно рок-песенки и даже как-то слегка агонизировала в такт. С тех пор я чаще всего пользуюсь услугами частной почтовой компании «Юпиэс», и здесь мне девушки улыбаются так, что поневоле ждешь — вот она назначит тебе в конце разговора свидание, но даже после того, как этого, увы, не происходит, ты все равно оказываешься на улице более или менее довольный собой.

БЕДНЫЕ ЖИВОТНЫЕ!
Ученые одного английского университета (Keele University) доказали, что употребление крепких слов разгружает нервную систему. Как будто мы этого без них не знали!
Они провели такой эксперимент. Подопытные индивиды опускали руки в ледяную воду. При этом им разрешалось «покрывать» своих «мучителей». Чем активнее они ругались, тем легче было им терпеть боль.
А все дело в том, что благодаря употреблению ругательств в организме вырабатываются болеутоляющие эндорфины. Сие действо вызывает не только душевное облегчение, но и физическую реакцию. Таким образом «грязная свинья» становится вербальной болеутоляющей таблеткой.
На протяжении тысячелетий мы обругиваем друг друга «зверскими» словами. Попытки «стражей языка» прекратить это безобразие плодов не приносят. Был когда-то в Германии даже организован «Орден борьбы с ругательствами». Те, кто нарушал правила Ордена должны были платить штраф.
Сегодня штрафы тоже в силе, и не только для членов Ордена. В Германии, например, «старая свинья» стоит 2500 Euro.
Ругательства универсальны. Во всех языках.
И даже в Библии их предостаточно. Здесь мы встречаем и псов, и отродия ехидны, и гадов, и червей...
В древние времена ругательства имели форму проклятий. Сегодня мало кто верит в мистическую их силу, а употребляют их лишь для того, чтобы «выпустить пар», расслабить стресс. Больше всего ругаемся мы, когда садимся за руль. Отчего-то и здесь предпочтение отдается именно «зверским» ругательствам. Подумать только, сколько козлов катается по нашим дорогам!
Ученые утверждают, что ругательства живут в человеке. Потому что в нас много животного. Кроме того, мы очеловечиваем животных, и это как в негативном смысле, так и в позитивном. Тех, кого мы любим, мы называем зайкой, киской, рыбкой, птичкой, тигриком… А те, на кого мы злимся, превращаются в глупую козу, жирную корову, гусыню, обезьяну, свинью, лошадь… Не так ли?
Особенно не повезло собаке. Мы любим собак, мы считаем их верными друзьями. И в то же время нам ничего не стоит – хотя бы про себя – обругать кого-то шелудивым псом.
А что мы, собственно, имеем против этих милых животных?

Как Вы считаете, действительно ли ругательства помогают «выпустить пар»? Или от них один только вред?

.