Получается, в Гражданскую стояли мои деды, и оба Александры, - по разные стороны баррикад. Александр Масик был романтик, идеалист, мечтавший «землю в Гренаде крестьянам отдать». Был он храбр до безрассудства, за что и получил награду из рук самого Троцкого - именное серебряное оружие. В мирной жизни, однако, от его идеализма и храбрости проку было мало. Да и непонятно стало, где здесь свои, а где враги. Трезвел после опьянения революцией, «похмелье» было тяжелым. В 1937-м в застолье с близкими друзьями заметил, что Троцкий был хорошим оратором. Ему ли этого не знать, ведь он был знаком с Троцким лично! На следующий день деда забрали.

Моя бабушка Софья Венедиктовна

Бабушка собрала все, что было ценного в доме, включая злополучную «троцкистскую» саблю с серебряным эфесом, и отправилась в Москву к самому Буденному, с которым дед тоже был знаком лично. К Семену Михайловичу она не попала, тем не менее, вернулась домой с мужем, умудрившись выменять его на упомянутые выше подношения.

Мой дедушка Александр Масик

Через год, однако, деда снова арестовали, обвинив в саботаже. По злой иронии судьбы поставили его заведовать той самой маслобойней, которая принадлежала некогда его двоюродному деду. Тот был крепостным, ходил в отход, да был сноровист и предприимчив, заработал на выкуп и даже сумел приобрести мельницу и эту самую маслобойню. Выписал из Германии маслобойную машину. Доставили ее, однако, без какой-то там важной детали, а дослать ее не удалось по причине начавшейся германской войны. Местный слесарь-кузнец, народный умелец смастерил по собственному разумению замену недостающей части машины. Одна беда, самодельная деталь то и дело выходила из строя, ее нужно было время от времени юстировать или вовсе вытачивать новую. Короче, первая же поломка стала роковой для моего деда, его обвинили в саботаже на почве «порочного родства» с бывшим хозяином, и снова арестовали. Год шел 1940. Деда увезли неизвестно куда, а через год грянула война и унесла последнюю надежду.

Мама (вся в бантиках!)

Бабушка осталась одна с тремя детьми. Как жену врага народа ее, конечно же, уволили с работы, а была она первоклассной машинисткой (эта профессия ценилась в ту пору очень высоко). Спасал семью бабушкин талант к рукоделию. Во время войны и в голодные послевоенные годы она перелицовывала старые пальто, перекрашивала, переделывала, перевязывала все, что попадалось под руку. Какие чудесные кептарики (украинские фольклорные жилеты) вышивала она! Один хранится у меня до сих пор. Мастерила она и домашние тапочки из старых драповых пальто, украшая их вышивкой. Продавала свое рукоделие на барахолке. И вот что удивительно, похоже, она единственная в нашей семье обладала, так сказать, талантом коммерции: у нее с лету покупали то, с чем другие мыкались неделями.

Мама моя, все понимая умом, в душе не простила матери, что та не уберегла отца. У детей своя логика. Больше жизни любила она своего героя-отца, и пронесла эту любовь до конца своей жизни.
Когда началась война, семью «врага народа» эвакуировали в Семипалатинск. Бабушка именовала его не иначе, как «семипроклятинском», такие страшные беды постигли их там.
Портрет маминой младшей сестры Леночки висел у меня в комнате. Часами любовалась я ее красивым бледным лицом, обрамленным черными длинными волосами. Ее косам завидовали все подруги, они же и причиной ее погибели. Однажды вечером Леночка помыла голову и уже собралась лечь в постель, как прибежали подруги: срочный приказ – на полигон, учения! Дочь врага народа не посмела ослушаться, пришлось идти на мороз с непросохшими волосами. На следующий день она слегла и через три дня ее не стало. Было ей шестнадцать лет. А накануне бабушке приснился вещий сон: налетел смерч (в Казахстане часто бывают ураганные смерчи) и унес Леночку.

Мамина сестра Леночка

Люди от голода ели траву, у них раздувались животы и умирали они прямо на улице, после чего подолгу оставались лежать на грязных обочинах, потому что некому было хоронить мертвых. Бабушка учила детей терпеть голод, не есть, что попало. Если возможно было выжить, то только так.

Однажды за обедом я обронила: «Мам, не ешь так много хлеба, от него полнеют». Мама, положив кусок на стол, отвернулась, и я увидела на глазах у нее слезы. «Ты знаешь, сколько лет я мечтала лишь об одном – досыта наесться не пирожных, а черного хлеба!», - сказала она.

Моя мама искренне полюбила своего австрийского зятя. Услышав однажды, что его отец воевал в России и был в плену, поколебалась немного и рассказала такой случай: «Жли мы уже в Харькове. Ведут как-то по улице колонну пленных, я смотрю на них с нескрываемой ненавистью. И вдруг одна женщина протягивает пленному немцу кусок хлеба. Меня захлестнул такой страшный гнев, захотелось вырвать у него из рук этот кусок и растоптать на дороге, так ненавидела я тогда этих немцев». Помолчала и добавила: «А сейчас думаю, ведь это мог быть Ванечкин (так ласково, по-русски называли в моей семье моего мужа) папа...»

Мой тесть Йоханн Видра

Ненависть давно улетучилась, но горечь не пройдет никогда.
Между тем мой свекор не меньше моей мамы ненавидел тех, кто послал его воевать в Россию. Из плена – что меня сильно удивило, да что там удивило, потрясло – вынес он большую любовь к России и к русскому языку. Впрочем, с этим феноменом мне не раз довелось встречаться в Австрии и Германии, писал об этом и Конрад Лоренц, тоже побывавший в русском плену. Один немец, услышав, что мы с подругой разговариваем по-русски, бросился нас обнимать. «Ой, вы русские! Я был в Сибири в плену. У меня там была Маша!», - закричал он по-русски.
Не стоит торопиться всю заслугу записывать исключительно на счет необыкновенной русской души, обвораживающей даже врагов. А нет здесь и заслуги тех, кто сумел отделить добро от плевел и проявить великодушие, несмотря на беспощадные жизненные обстоятельства. Преклоняю голову перед людьми, способными так бережно относиться к собственной жизни. Плен – это ведь тоже часть твоей жизни.

Но вот что интересно, до того дня я не знала, что на самом деле произошло с моим дедом. Нам, детям, говорили, он пропал без вести на войне. И лишь когда я высказала предположение, а не направляли ли друг на друга дула своих винтовок мой дед и мой свекор, сидя в своих окопах, мама раскрыла наконец правду.
Позже спрашивала я себя, отчего даже во времена реабилитации маме не захотелось восстановить доброе имя своего отца. Ответа на этот вопрос я так и получила. Если у моего отца и срывались порой замечания, типа: «Советская власть держится на штыках» или «Проклятый Йоська!» (Иосиф Виссарионович), то мама о политике никогда не заговаривала.
Не знаю, с каким чувством росла бы я, доведись мне знать, что я, с одной стороны, внучка «врага народа», а с другой, «буржуазное отродье»...
И все-таки, человек должен знать правду о себе, какой бы горькой или опасной она ни была.

Когда моей матери исполнилось шестнадцать лет, родина, то есть, Родина, послала ее на угольные рудники в Караганду. Несколько месяцев девочка надрывалась по колено в воде рядом с мужчинами-шахтерами. Какая-то добрая душа сжалилась над нею и ей предложили выучиться на шофера. Крутить баранку управленческого газика – это уже было счастье! Из моей мамы – бесстрашная, «вся в отца» - получился лихой водитель.
Как только освободили Украину, семья вернулась в Харьков и мама снова устроилась на работу шофером. Так она познакомилась с моим отцом. В девятнадцать лет вышла за него замуж. Отец, человек грузинского воспитания, запретил жене работать. У него были водительские права, но машину водить он не любил. Да и зачем, если у тебя есть штатный шофер! Вы скажете, директор, это не профессия, но я осмелюсь возразить: когда человека переводят из города в город, с предприятие на предприятие, но каждый раз на должность директора, это уже, извините, профессия.

Отец мой гвоздя забить не умел, и это в самом прямом смысле слова, всеми починками – от электропроводки до сломавшегося стула – занималась мама. У Джером К. Джерома («Трое в лодке...») есть дядюшка, собирающийся повесить картину. Когда я читала эту историю, я видела моего отца: бабушка приносит лестницу, а ее держу, брат подает молоток, мама протягивает картину, отец берет молоток, бьет вместо гвоздя по пальцу, молоток падает ему на ногу, он вскрикивает, лестница валится, картина разбивается, отец, сидя на полу, обкладывает крепкими словами и картину, и лестницу, и молоток, и нас со всеми присными.
Мама же унаследовала от бабушки талант рукодельницы и вскоре самоучкой стала первоклассной портнихой. Отец не имел ничего против того, чтобы она шила дома. Самым страшным словом моего детства стало слово «фининспектор». Советская система патентов была такова, что, обладая оным, человеку приходилось по восемь часов в день работать исключительно на выплату пошлины, на собственные нужды оставались гроши, если вообще оставались.
Мне девять лет, читаю вслух рассказ о Павлике Морозове (домашнее задание), мама отрывается от шитья и у нее из груди вырывается тяжелый вздох: «Вот чему детей учат в школе, а завтра она приведет в дом фининспектора!». «Ты, что, мама, - кричу я, - это же разные вещи, вы с папой не кулаки!» И сама верю, что это разные вещи, ведь про портних-надомниц в рассказе ничего не сказано...
После развода с моим отцом мама стала заведовать городским ателье мод. София Ротару дебютировала на всесоюзной сцене в фольклорном платье, которое сшила ей моя мама. Для мамы это тоже был своего рода дебют. Когда ведущая передачи «Алло, мы ищем таланты!» спросила Софию, кто ей сшил такое чудесное платье, мамино имя прозвучало «на всю страну». Ателье уже через неделю завалили заказами на фольклорные костюмы для ансамблей, заказчики приезжали из отдаленнейших регионов Украины.

Духовной моей матерью была моя бабушка Софья, добрая, образованная, обладавшая редким даром любви к детям. Ей с нами никогда не бывало скучно. Сколько сказок хранила ее память! Каждый вечер находила она в своей сокровищнице новую историю. Пела мягким голосом: «Буря мглою небо кроет...» или песню о Кудеяр-атамане, раскаявшемся грешнике, которую я почему-то очень любила… Позже услышала ее на пластинке в исполнении Шаляпина и расплакалась. Отварную и потом поджаренную картошку (по-немецки, «картоффельшмарен») называла почему-то пушкинской, уверяя, что Пушкин ее очень любил.
Бабушка привела в мою жизнь Пушкина, Некрасова, Тургенева, Чайковского, Илью Муромца, Добрыню Никитича... Они стояли на защите добра и справедливости. Мне казалось, у меня появилась вторая семья. Вот только Алешу Поповича почему-то не любила, он был хитрым, а хитрость в системе воспитательных ценностей нашей семьи была качеством абсолютно неприемлемым. Честность и прямота, вот что требовалось от детей, а ложь, как известно, остается приоритетом взрослых. Взрослые всегда верят, что они умнее детей.

Бабушка умерла, когда мне исполнилось двенадцать лет. Я окаменела. Слез не было. Был страх. Когда опускали гроб в могилу, неожиданно я спросила себя, а кто же теперь будет рассказывать мне сказки. И тут меня затопили рыдания.
После смерти бабушки сказки действительно кончились, наступила совсем иная жизнь, жестокая и безжалостная. Вместе с бабушкой в могилу легло мое детство.
Родители все чаще ссорились и вскоре разошлись. Вначале я даже радовалась, что не будет больше ссор, но развод принес беды похуже прежних.

Пытаюсь понять моих родителей. И мама, и папа детьми потеряли своих отцов. Росли они в страхе и печали, и некому было их утешить: матери их были обременены борьбой за выживание! Революция и войны разрушили их семьи, лишили защищенности. Казалось бы, наученные горьким опытом, должны были они понять, как важна защищенность их детям... Детские страхи живут в нас всю жизнь, и они усиливаются, когда появляется собственная семья. Тогда малейший конфликт кажется серьезной угрозой, что и ведет к ссорам, обидам, слезам и упрекам. И вот сбывается библейское: «За грехи твои накажу детей твоих до третьего и седьмого колена». Мы обречены нести в себе наши беды, и сами того не желая, неизбежно передаем их нашим детям. От этого наследства уберечься нельзя.

Мой брат Олег Олегович

В моих жилах течет кровь разных национальностей и разных социальных слоев. В моих жилах текут конфликты эпох. Одни из моих предков утопали в роскоши в то время, как другие не знали, как прокормить семью. Одни жили разгульной жизнью, другие были великими тружениками... Для одних истинным богатством были духовные ценности, а другие видели смысл жизни в удовольствиях…

Что из этого наследства досталось мне?
И зачем так много мне одной?

Бабушку Эло помню я уже сильно располневшей, милой, улыбчивой и очень хлебосольной. Готовила она сидя, чистила фасоль, резала баклажаны и помидоры, еда ее издавала сказочный аромат восточных приправ.



Родная моя бабушка, в отличие от сестры, домашнее хозяйство ненавидела и никогда себя оным не обременяла. Бог одарил ее редкостной жизнерадостностью. Моему отцу от этого наследства, к сожалению, ничего не досталось. Бабушкино жизнелюбие все целиком унаследовала его младшая сестра красавица Ольга. Мой отец еще в детстве прозвал ее Лёкой и это детское прозвище осталось за нею на всю жизнь. Отец любил давать прозвища своим близким.


Бабушка Женя с детьми

Лёка сохрани красоту и жизнерадостность до глубокой старости, ей удавалось отметать от себя все, что могло бы ее взволновать или испортить настроение. Если ей что-то не нравилось, она смеясь произносила одно единственное слово «кебениматери!» и шла дальше. Делала она это с таким неподражаемым шармом, что даже чопорные грузинские мужчины приходили в восторг (мат в Грузии, да еще в устах женщины считается кошмаром). Красавицам прощают все. Особенно, когда красавца так добродушна.

Ольга, сестра моего отца

Сохранились семейные предания, похожие на сказки. Не ручаюсь за их достоверность, просто перескажу так, как слышала сама.
Щедрость моего деда сразила наповал грузинские сердца его новых родственников: в качестве свадебного подарка невесте преподнес он ей выкупленные закладные на дома всей ее родни.
Накануне свадьбы приснился бабушке вещий сон: приходит она в церковь и получает от священника сторублевую банкноту, в которую вправлены три бирюзы. Одна бирюза отделяется и падает на пол. Бабушка толковала этот сон так: родилось у нее в браке трое детей. Младшенькая, Муся, умерла в младенчестве. Это и была та, выпавшая из оправы бирюза.

После венчания молодые уехали в Эшеры, где у деда было имение. Первенца, моего отца, крестили в Ново-Афонском монастыре. Странное чувство испытала я, стоя перед купелью, в которую окунали моего отца.
Когда мы жили в Гудауте и потом в Сухуми, часто, проезжая на электричке мимо дедушкиного дома, смотрела на раскидистые вязы, сквозь которые едва просвечивала часть портала с колоннами, в нем располагался тогда какой-то санаторий. Хотелось выйти из поезда и посмотреть на этот дом, но каждый раз что-то мешало мне это сделать, и я говорила себе, не сегодня, как-нибудь в другой раз. Сильное волнение охватывало меня...
И вот, прокатилась по Абхазии новая война. Уцелел ли ты, наш старый дом? Ничего, что ты давно не наш, главное, живи дальше. Почему-то мне очень важно, чтобы ты жил!
«Саша говорил: никогда не покупай детям уродливых игрушек», - рассказывала бабушка так, словно речь шла о «духовном завещании» супруга.
Рассказывала она и историю белой овечки. Эту овечку разыгрывали в лотерею на ярмарке, и мой, в ту пору четырехлетний отец потребовал немедленно ее купить. Хозяин, однако, овцу продавать отказался, тогда мой дед выкупил у него все лотерейные билеты, и тому пришлось распроститься со своим сокровищем.
Эта овца оказалась последним из щедрых подарков моего деда сыну.

Бабушка Женя с моим отцом

В то же лето Александр Каземирович ушел на Германскую войну защищать Россию, а оттуда прямиком на Гражданскую – тоже защищать – свою Россию. В 1919-м его в последний раз видели в Крыму. Кто-то рассказывал, мой дед успел на последний корабль, но тот подорвался на мине. Евгения Александровна, беременная третьим ребенком, вынуждена была оставить свой чудесный дом в Эшерах, и бежать с детьми и няней в Тбилиси, спрятав свои драгоценности в пеленках грудной дочери. «Пудовичок» получился еще тот, попадись они «нашим матросикам», живым, пожалуй, не остался бы никто.
Мне не довелось увидеть ничего из легендарных драгоценностей моей семьи: после революции случилась гражданская, а потом вдовство, голод и новая война... Бабушка, не привыкшая к бедности, без сожаления продавала свои сокровища, значили они ей мало, важнее был накрытый к обеду стол. Накопительство было понятием чуждыми нашей семье, гораздо ближе было ей расточительство.
Эти две маленькие женщины преодолели опасный путь, и вскоре им удалось добраться до родных

Няня, милая Анукела, была она пожизненной няней в семье моей бабушки. В 1888 году – сама еще почти девочка – приняла на руки мою бабушку, потом помогала ей растить ее детей, а когда моя тетка стала матерью, заботилась и о ее трех сыновьях. По земле шли войны и революции, менялись правительства, и только Анукелина любовь оставалась прежней. Дожила она до 99 лет. Сухонькая, крошечная, как ребенок, умирала на белоснежных простынях в доме моей красавицы-тетки, та нежно ухаживала за нею до последнего часа.
Помню Аннушку, уже совсем старенькую, она часами перетирала посуду, полируя ее до версальского блеска, и рассказывала своим тихим голосом какие-то бесконечные грузинские истории. Роль ее в семье давно свелась к одному лишь присутствию. С ее уходом словно разрушилась связь времен, оборвалась и без того истончившаяся нить, связывавшая прошлое с настоящим.

После дедушкиной смерти бабушка работала на парфюмерной фабрике. «Как я тогда пропахла этим гадким розовым маслом, - вспоминала она и ее передергивало. - Стою однажды в очереди за керосином, надышаться не могу его чудесным запахом. Бидон полон, а уходить не хочется. Тут керосинщик как взмолится: „Генацвали, постой еще пять минут, пра-а-шу, от тебя так хорошо цвэтами пахнет! Надоел этот карасин!».

Десять лет спустя бабушка снова вышла замуж. И снова была на редкость любима.
Константин Михайлович Обновленский всем сердцем полюбил и ее детей, отказавшись от собственного потомства: «Чтобы не дать Женечке повода когда-нибудь подумать, что я своих детей люблю больше».
Сын прославленного настоятеля церкви выбрал профессию «лошадиного доктора». Как и Александр Каземирович, дослужился он до полковника, но уже не в Белой, а в Красной Армии.
Отец его, Михаил Обновленский был замечательной личностью. После революции он пытался отстаивать права церкви и даже вступил в публичный спор с Луначарским.

Константин Михайлович Обновленский

На сайте Рязанской епархии (http://www.ryazeparh.ru/bukrino.htm) можно прочитать следующий текст: «Храм в с. Букрино был построен в 1867 году. К 1890 году церковь изветшала, и встал вопрос о постройке нового кирпичного храма, в котором были заинтересованы все жители села. Инициатором и руководителем этого дела стал священник Михаил Обновленский, который изыскивал средства и желающих их предоставить. Он рассылал письма в уездный город Пронск, в Москву и Петроград к состоятельным гражданам с просьбой оказать материальную помощь на постройку храма в селе Букрино. Желающих оказать такую помощь выявилось много. Граждане Пронска и уезда, букряне, жившие в Москве и Петербурге, миллионер Михаил Фокин, стали высылать деньги на постройку храма. Жители села Букрино подвозили строительные и другие материалы к месту обжига кирпича и к месту строительства храма, помогали непосредственно в процессе самого строительства. Такого энтузиазма было достаточно, чтобы построить храм за 14 лет, с 1890 года по 1904 год.
В храме было три престола: в честь Святой Троицы, Михаила Архангела и Рождества Христова. На иконостасе были изображены 12 апостолов, Спаситель Иисус Христос, Пресвятая Богородица и многие святые. Хоры отделялись большими иконами: справа - Николай Чудотворец, слева - Серафим Саровский. При входе в храм были изображены: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой в виде голубя.
Храм был пятиглавый, с колокольней. Большой колокол весил 208 пудов, другой - 61 пуд и пять небольших колоколов. Храм был обнесен оградой с тремя входами: с запада, юга и востока и обсажен липами и яблонями.
В 1934 году храм закрыли. После закрытия, он был превращён в зернохранилище и кладовую. Потом туда бросили мертвый скот, гноили там и рыбу, выловленную в пруду. Церковные книги свалили в подпол, колокола сбросили, колокольню сожгли, ограду растащили, деревья спилили. Иконостас продали, могилы сравняли с землей.
Первым священником нового храма был отец Михаил (Обновленский), высоко образованный человек, владеющий французским, английским и немецким языками. Его любили. Он преподавал Закон Божий в школе, где организовал пятый класс и изучение французского языка, но в 1919 году этот предмет и 5-й класс оказались лишними. Отец Михаил Обновленский служил в храме, в домах, в полях, на кладбище. Исповедовал всех индивидуально, причащал больных на дому, венчал, соборовал, хоронил умерших, крестил новорожденных. В 1920 году отец Михаил умер и его похоронили у стены храма, с северной стороны. У стены хоронили многих благотворителей, которые помогали деньгами на строительство храма.
У отца Михаила было два сына: Николай и Константин и дочь Нина Михайловна. Дочь стала учителем в селе, а перед коллективизацией уехала в Ленинград к дочери и работала в средней школе литератором, умерла в сентябре 1945 года, пережив блокаду Ленинграда. Сын Николай работал в Москве врачом-терапевтом. Приезжал в Букрино к сестре. К нему приходили люди как к врачу. Он безотказно и даром принимал всех. Второй сын, Константин, был ветеринарным врачом и жил в Тбилиси...».

Обнаружила я и несколько других текстов о семье Обновленских, среди них выдержки из мемуаров Л.М. Яцкевич. О Яцкевичах (семье потомственных священников) у нас в доме говорили часто и всегда их имена произносились с благоговением.
Вот что пишет Любовь Михайловна:
«Сестер отца моего, Михаила Александровича я знала больше по фамилиям их мужей – Орлова, Боголюбова, Обновленская. Все они были духовного звания. Двоюродный брат Константин Обновленский был женат на грузинке-вдове. Первый ее муж поляк… рано ушел из жизни, оставив жену с двумя детьми. Константин в ту пору служил в чине полковника по ветеринарной части. Был он как-то в театре, увидел в ложе красавицу-грузинку. Как навел на нее бинокль, так весь спектакль и не отводил. Кроме писаной красоты, она (звали ее Евгения) была княжной по происхождению из рода Тархан-Моурави. Ее первый муж, Слинько, погиб от красных, по-видимому в Крыму».
Любовь Михайловна, тем не менее, допустила неточность, перепутав фамилии Слинько и Чарковского. А о том, что Константин Михайлович был сражен красотой моей бабушки, я не могла предположить. Впрочем, красивы те, кого мы любим.
Дальше Л.М. Яцкевич рассказывает историю собаки Лаврентия Берия, ее я слышала и от самого Константина Михайловича. Ему пришлось лечить этого пса, у него была ангина. В награду доктор получил от хозяина велосипед. Было это до того, как Берия переехал в Москву и превратился в того самого Берия.

Роднила Константина Михайловича и его Женечку страстная любовь к животным. Жили они на Технической, во втором этаже. Застекленная галерея, идущая вдоль квартиры, выходила во двор, почти касаясь жестяной крыши портала. В этом месте и был сделан небольшой лаз в галерею. Константин Михайлович каждое утро приносил из магазина свежие булочки, молоко, и килограмма два мойвы или говяжих потрохов: знакомые продавщицы берегли эту «кошачью радость» для него. В густой листве старинного вяза, широко раскинувшегося над домом, поблескивали желтые и зеленые огоньки глаз. Они внимательно следили за движением в галерее. Гонг! Дедушка бил ложкой по сковороде: «Кушать подано, господа!». Вопящий, рычащий, мяукающий смерч врывался на веранду. Голодные звери, вопя и отталкивая друг друга, растаскивали еду по углам. Минут черед десять смерч откатывался, оставляя рыбью чешую и грязные подтеки на полу, а во мне смешанное чувство ужаса и восторга. Домашняя, сытая и ленивая кошка Даша, никогда не принимала участия в этом пиршестве «люмпенов». С нескрываемым отвращением смотрела она на это безобразие с высоты своей этажерки и брезгливо отворачивалась к стене.
Дедушка брал до краев наполненные железные миски и сносил их вниз двум рыжим дворнягам, благодарно лизавшим его руки. Ну чем тебе не Франциск Асисский?

Не раз пересказывалась в семье история ручной утки, которая сопровождала моего отца в школу и потом ходила его встречать, каким-то ей одной известным образом угадывая время окончания занятий.

Не знаю, можно ли сказать, что бабушка с дедушкой жили душа в душу? Они никогда не ссорились, но со стороны могло показаться, они просто не мешают друг другу. Распорядком в доме было полное отсутствие какого-либо общего распорядка (за исключением кормления бездомных животных). Дедушка проводил часы в своем любимом кресле-качалке за чтением или вышиванием. Вышивал он крестом не хуже шведского короля Густава V, у меня сохранились подушки с его вышивками. Будучи домоседом, дедушка очень любил открытки с видами городов. Подарил и мне несколько альбомов. Кёльнский собор на одной из открыток сильно поразил мое воображение и мне страстно, до боли, захотелось увидеть его воочию. Этой мечте суждено было сбыться лишь несколько десятков лет спустя. В натуре собор поразил меня еще больше. Не эта ли открытка положила начало моему урбанизму, я влюбляюсь в города.
Бабушка, напротив, была редкостной непоседой, ей нравилось ездить, ходить по магазинам, тратить деньги, болтать с подругами, целыми днями пропадать бог весть где.
Казалось, у каждого из них своя жизнь, и не стань вдруг одного из них, второй этого даже не заметит. А получилось наоборот. Бабушка умерла в годовщину дедушкиной смерти. Никогда не болела, оставалась такой же неутомимой, как в юности, у нее даже седых волос почти не было, и вдруг заболела гриппом и с постели больше не поднялась.
Похоронены они рядом. Не одно - два черных гранитных надгробия стоят на их могилах. Они словно и по ту сторону бытия защищают их суверенитет. Смерть разлучила, но она же и соединила их вновь.

А где похоронен ты, мой родной дедушка, тот, чьи гены живут во мне? Есть ли у тебя могила, или черное в ту пору от крови Черное море стало твоей могилой?

А где могила другого моего деда? Есть ли она вообще?

Любимой моей бабушкой была Софья Венедиктовна Федосеева. Ей одной обязана я всем добрым, что есть во мне. Не могла она похвастать ни знатностью рода, ни богатством, ни драгоценностями, ее богатство было иного рода. Это было то богатство, которое невозможно потерять.
Ее маму, прабабушку мою Нину помню смутно, видела я ее в двухлетнем возрасте, когда она была уже сильно больна. Нина была дочерью сельского православного священника, но замуж вышла против воли родителей за баптиста. Родители не простили ей «греха отступничества», мать в порыве гнева даже замахнулась на дочь ножом.
А бабушка моя вышла замуж за выходца из многодетной крестьянской семьи - красавца и героя революции.

(Окончание следует)

Это я! Мне 22 года.

«Мы приходим из ночи вьюжной...» Приходим мы из небытия для того, чтобы уйти в него снова... Теория реинкарнации малоутешительна, ведь новое рождение стирает память о прошлых жизнях, а, значит, стирает личность, не забывая, тем не менее, возложить на тебя ответственность за грехи твоих предыдущих жизней. Согласитесь, безжалостная какая-то теория! Впрочем, и наш Бог не оставляет иллюзий: «За грехи твои накажу детей твоих до третьего и седьмого колена!»
Получается, так или иначе несем мы в себе генетическую информацию, полученную в наследство от наших предков. Может, она и есть бремя наших прошлых жизней? Хотим мы того или нет, любим мы наших прародителей или нет, мы – плоть от их плоти, кровь от их крови, ген от их гена, и никуда от этого не деться. Мы наследуем их бедность и богатство, их счастье и беды, и невольно передаем следующему за ними поколению.
Стыдно признаться, чуть ли не до 12 лет я верила, что меня нашли в капусте. (Хм, мне и по сей день кажется порой, будто я подкидыш в этом мире). Примерно в этом же возрасте открылись мне я и некоторые другие тайны моего происхождения.

Олег Александрович Обновленский, мой отец

Родилась я на Украине. Мы не были бедны (по сравнению с теми, кто действительно был беден), но обстановка в доме была спартанской. Гостеприимство моих родителей, между тем, не знало границ. Добры они были, однако, той специфической российской добротой, которая чаще оборачивается лицом к чужим, а своим достаются крохи, оставшиеся с гостевого стола. И это в самом широком смысле слова.
Отец мой заведовал городским транспортом, а значит, был важной персоной в городе, шофера любили его за человечность, а это значит, он закрывал глаза на «левые» ходки и другие нарушения, оправдывая их тем, что на советские зарплаты семью прокормить невозможно. Любили его, к сожалению, не только подчиненные. Городские дамы тоже души в нем не чаяли, потому как был он хорош собой, великодушен, умел ухаживать, а главное, не умел сказать даме нет. Все это, как можно легко понять, не приводило в восторг мою маму: бурные сцены ревности стали неотъемлемой частью моего детства.

Отец мой был увлекающейся натурой. Расскажу лишь несколько эпизодов.
Однажды он обзавелся друзьями-охотникам, и вслед за этим в доме появилось охотничье ружье, потом дробовик, малокалиберка и пневматическая винтовка. Из последней, к великой нашей радости, моему брату и мне разрешалось стрелять по мишеням (под присмотром взрослых, разумеется). Самой большой радостью, однако, оказалось приобретение огненно-рыжего ирландского сеттера. У Рены была длинная шелковистая шерсть и ласковые, медовые глаза!
Во этих своих страстных приобретениях мой отец не учел одного: он обожал животных и выстрелить по живой цели был не в силах. Когда его пригласили на охоту, он сказался больным. Через неделю куда-то подевалось охотничье ружье, а после него исчезли и другие охотничьи принадлежности, все, разумеется, кроме Рены. Но и она через некоторое время пропала, ее попросту кто-то украл, и, пожалуй, из чистого «собаколюбия»: нельзя же допустить, чтобы великолепно натасканного охотничьего пса держали в квартире и кормили шоколадом! По Рене мы тосковали долго.
Несмотря на то, что мой отец не мог стрелять по живым мишеням, обладал он редкостной смелостью, а скорее, это была бесшабашность человека, не умеющего осознать опасность. Эта его «неразумность», однако, спасла нам однажды жизнь. Среди ночи настойчиво постучали в дверь и мой отец, не спросив, кто там, распахнул ее перед бандитами: «Заходите хлопцы! Горилки хотите?» Хлопцы от такой неожиданности опешили, потоптались на пороге, пряча под фуфайками обрезы, прошли в комнаты, неотрывно наблюдая за лазом на чердак. Переглянувшись, молча удалились. Смелость, (а может это была просто доверчивость?) моего отца заставила «хлопцев» оглядеться, а не палить порога из своих обрезов: ведь даже отъявленному бандиту нелегко убить человека, который дружески распахивает перед ним дверь.
На следующий день выяснилось, бендеровцы в ту ночь ошиблись домом, искали они инженера-еврея, что жил напротив. Надо сказать, бендеровцы после войны точно так же, как и немцы во время войны, уничтожали евреев. Инженер жил в соседнем доме, к великому счастью он с семьей был в отъезде. «Хлопцы» разграбили дом, а то, что не могли унести, разбили и разломали.

Помня эту, сто раз пересказываемую в семье историю, я тоже однажды не спасовала перед грабителями, мне хотелось быть похожей на моего отца. Человек пять парней окружили меня среди ночи на улице, позарившись на мою песцовую шапку и бог знает на что еще. Конечно, мне было страшно, но думала я лишь о том, чтобы не выдать своего страха. И я первая заговорила с ними. «Гляди, ребя, она нас не боится!», - удивленно сказал один из парней, а я и на это что-то ответила. Завязался разговор. Парни не преминули обсудить мою шапку, тогда я обратила их внимание на то, что слишком она мала, одно название (шапка и вправду лишь прикрывала макушку и мерзла я в ней отчаянно). Моя смелость произвела впечатление, парни проводили меня до дому и даже пообещали свою защиту «в случае чего».
Нельзя дать врагу почувствовать, что ты его боишься, - говорил мой отец, и его слова оправдались.
Вернемся, однако, к увлечениям моего отца. Вслед за охотой увлекся он «фотоохотой». Одного фотоаппарата, разумеется, его широкой натуре было мало, вслед за «Киевом» появились «Зенит» и широкопленочный «Любитель», а к ним два(?!) увеличителя и куча всяких фильтров, насадок и пр. Управляться со всей этой техникой мой отец так и не научился, и вскоре это богатство досталось мне. Фотография стала моим увлечением на всю жизнь, более того, теперь это – моя вторая профессия.

Однажды кто-то подарил моему отцу двух золотых рыбок. По сей день с ужасом вспоминаю, к чему это привело. Через пару месяцев в нашей небольшой квартире (было это уже в Тбилиси) появилось 25(!!!) аквариумов, они занимали все стены, и стояли на сооруженных специально для этого металлических стеллажах. С утра начинались переливания, подача воздуха и пр. Рыбы болели и умирали, что приводило моего отца в отчаяние. С тех пор я поклялась себе, что в моем доме рыбу я буду видеть только на тарелке.

Сократив повествование, скажу, что одним из интересных увлечений моего отца было увлечение музыкой. Нет, сам он никаким инструментом не владел, зато собирал записи и пластинки «на ребрах» (самодельные, на рентгеновских снимках, на них распространяли в ту пору полузапрещенные буги-вуги, рок-н-ролл, Пресли, Армстронга и т.д.). Так в нашей квартире образовался своего рода клуб. Послушать музыку, сыграть в карты, в домино или в нарды приходили какие-то молодые люди, считавшиеся (по возрастному признаку) моими друзьями, но многих из них я даже не знала по именам. Самым удивительным, однако, было другое. Жили мы тогда на улице Табидзе в Тбилиси, в жару окна были открыты настежь, и музыка гремела так, что слышно было у зоопарка. Продолжалось это часто до двух и до трех часов ночи, но никто из соседей ни разу не возмутился и не пожаловался. Золотые соседи, думала я, и ненавидела их именно за это. Сама я сего безобразия не вынесла, собрала чемодан и направилась в Мурманск (это, однако, уже совсем другая история).

Вернусь к детству. От нас, детей, тщательно скрывали, что Александр Каземирович Чарковский – мой дед по отцовской линии, был графского рода и очень богат, а бабушка и вовсе была княжной и почти принцессой. Евгения Александровна Сакварелидзе (по матери Тархнишвили) поведала романтическую историю своего знакомства с будущим своим супругом. Произошло это на балу.
Александр Каземирович был очарован юной Женечкой. На этом балу был организован благотворительный базар: девушки из благородных семейств в красочных киосках продавали всякую всячину в пользу бедных сироток. Женечке достался цветочный киоск. Александр Каземирович купил у нее букетик цветов и ей же его и подарил. Через некоторое время он снова купил цветы, а потом, недолго думая приобрел весь киоск и весь его подарил Женечке. Чтобы иметь возможность остаток вечера с нею танцевать.

Александр Каземирович Чарковский, мой дед

Евгения Александровна Сакварелидзе, моя бабушка

Женечка была миловидна, к тому же чрезвычайно жива, но слишком худа и смугла, чтобы считаться красавицей в Грузии. Красавицей была ее младшая сестра Эло – белотелая, пышная и медлительная, как лебедь, жена русского генерала Слинько, наместника царя в Бухаре. О ее украшениях, и особенно о легендарном изумрудном ожерелье, преподнесенном ей бухарским эмиром, сохранились целые сказания. Позже чекисты пожелали заполучить это ожерелье, но оно пропало, исчезло неизвестно куда. Бабушка Эло не любила об этом вспоминать, поскольку подозревала в пропаже своего брата Соломона, тот был «настоящий грузинский князь» - гуляка и отчаянный игрок.

(Продолжение следует)