Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Ксения Калаидзиду с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

Ёлку в Афинах на Синтагме не ставили. Боитесь, гады? То-то.

Вернёмся к нашим баранам, как говаривал один мой преподаватель. Разрывание между двумя мирами. Матрица. Вот оно что. С одной стороны – отопляемая (пока ещё) непомерно громоздкая квартира, вечно неубранная и забитая предметами, напоминающими о жизни, которая у нас не так давно была. Жизни, в которую не долго думая и не подсчитывая расходы бросаются все эмигранты и потом нарасхлёб рассказывают на родине. Я почти не узнаю девчонку на фотографиях. Это что – мои такие позы, моя одежда, места где мне пришлось побывать? Кажется, это призраки обитающие в квартире. И соль в том, что за их проживание платить нечем. Обитающие в квартире живые в это до сих пор по-станиславски не верят и подкармливают призраков по прежнему рациону. Да и с каким сердцем может человек, особенно давно ушедший в себя, в такое поверить? Поэтому кто-то из живых должен время от времени выступать в роли приёмника хаотического возмущённого излучения. Как это так? Не может такого быть! Должен же быть какой-то порядок, какой-то стандарт! И ты нам приведёшь успокоительные доказательства его существования. Избушка-избушка, встань по-старому, как мать поставила...

Ан нет. И можно сколько угодно сидеть уткнувшись носом в монитор с мелькающим под диско-ритмы уже небытием. А дальше? Дальше всё должно напоминать эклектичный ужастик, сюжет про зомби в зазеркалье, жрущих друг друга за иллюзорные принципы (если немного почистить, останутся голые деньги). Поэтому невозможно сидеть спокойно, невозможно сосредоточиться. Воздух трещит от ВРАНЬЯ. В этом наэлектризованном расплывчатом ничто пора нарисовать свой контур – и вырезать к чёрту.

С другой стороны – гигантская паутина улиц, где никто никому ничего не должен, как предписывают последние указания правительства и МВФ. Вам интересно, что происходит в Греции? Всё очень просто. Кучка приросших к креслам зажравшихся уродов затряслась под натянутыми поводками банковских колоссов и штампует каждый день законы. Законы, согласно которым у тебя нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Нет работы, страховки, учёбы по какой-либо специализации, культурных и человеческих ценностей, принадлежности к какой бы то ни было социальной единице, профессии или классу, социальной идентификации, чувства солидарности и взаимопомощи, возможности постоять за себя – кроме как по бандитским законам. И с этого тонущего корабля все лихорадочно пытаются спасти кто что может. Но от «шока без терапии» которому уже подвергается греческое общество спастись не удастся никому.

Кстати, на самом деле нет никакой Матрицы или ещё какой-нибудь фишки, в которую можно сублимировать. Сплошь одни зависимости да созависимости. Вымирает даже шоу, о котором так много распинались ситуационисты. Очень трагикомичная штука, оказывается, праздники: в этом году колядовать ходили все кто только мог или не мог, чтобы выклянчить пару копеек. Ходили дети, цыгане, инвалиды, целые семьи – по домам, по магазинам, просто на остановки или в автобусы. Все остальные жалуются что копейки быстро закончились. Значит, поживём пока.

Никаких праздников особо нет, и признаться в этом особенно непросто тем, кто жил американской-европейской-мидлклассовой мечтой. И ещё сложнее – взглянуть на своего настоящего врага.

Для меня это не то чтобы праздники, а скорее поддержание того огня, который действительно должен быть вечным. Огня человеческого. Это костры где-то почти на окружной дороге, у которых греются участники забастовки – и никто никуда не уходит, пока не освободят всех арестованных. Это камин в клубе, у которого сидишь с книжкой или просто глядя на пламя, и пропахшая дымом одежда. Это лампочки на ёлке, скрупулёзно наряжаемой в неместном стиле, и повод сходить на базар и накупить по старой памяти мандаринов и прочих вкусностей. Это горячий плов в пятернях сидящих на полу гостей и застолье с длинными кавказскими тостами. Это исходящая от единения радость и здоровый оптимизм.

Год будет тяжёлый, но начался на правильной ноте. Да и где наша не пропадала?!

Всех с Новым Годом!

В моей кружке зелёный чай
В трубке голос его: «Не скучай!»
Так пролилась в окно печаль
И кряхтит, как знахарка.
Здесь тепло и полно возни.
Но бывают такие дни –
В потолок наплюют они,
Обчитавшись Лафарга.
А на улице солнца бедлам,
Политехской орды шум и гам.
Все друзья расползлись по домам.
Безобразно спокойно.
Мне не хватит тысячи слов
И молний сотни богов
Перебить чтоб обыденный зов
И молчу я пристойно.
Говорят, всему время своё.
На стене не палит ружьё
В хиповатое люмпен-жульё
Да за мир во всём мире.
Завтра мы превратимся в крыс,
Но кричу на свой страх и риск
Как бездельник, бегущий из
Социализма в одной квартире.

Это хаос, которым мы живём. Кое-что мне в нём даже нравится. Когда студенты политеха ящерками выползают на огромные кирпичные ступени греться. Щуриться, потягивать через соломинку кофе. Когда расписания и напоминалки на стенах и холодильнике превращаются в немой диалог с комментариями и подковырками товарищей, нацарапанными походя ручкой. Когда дни на некоторое время превращаются в улицы, разговоры, стоптанные ботинки, чтение. Когда солнце всё больше заявляет о себе.

Нет. Времени. Совсем. Даже тогда когда по старой привычке оно должно быть, потому что тебе
его «дарят» (кто?). Даже самое главное, самое жизненное компрессируется и кодируется в путаное письмо на пять страниц – урывками, пока выходные, чтобы больше уже этим не давиться. Всем нам нужно заново научиться говорить, научиться собирать воедино, действовать как часть тела и думать всем телом.

Вот беда, человечество не придумало себе одной, всем понятной речи. Одни и те же слова и выражения обозначают более или менее разные вещи на разных языках. Например, «я по тебе скучаю/më mori malli për ty» не переводится буквально на греческий. Есть «мне тебя не хватает/μου λείπεις». То, чего не хватает, чего нет, не может болеть или вызывать другие ощущения. Наоборот, если ты что-то ощущаешь, значит ты носишь это с собой.

Носить с собой можно фотографию. Но есть и измерения. В нашем случае, есть такое измерение – Афины.

Афины смешные. «Афины - город-привидение, Афины - город-гетто», по словам одной из местных панк-групп. Кроме того, это город гротеска. Больших контрастов и широких улиц. Противостояния всех против всего и всего против всех. От столичных франтов и расфуфыренных перед выходом дамочек до сидящих на земле детей мегаполиса со скейтом под мышкой и депрессивных переулков, кишащих наркотиками и поножовщиной. Город, в котором теряешься. Город, в котором хочется поддаться соблазну отрицать всех.

Ещё есть те-на-кого-косо-смотрят.

Их кожа пряно пахнет далёкой рекой, в которой их женщины стирают южное солнце. Солнце прыгает, играет на ножных браслетах, на золоте храмов – даже богов, рисованных цепных псов перемалывающей всё махины, они заставили танцевать. Но они не отвечают на вопросы. Когда по вечерней улице крадётся шёпот – патруль! – они сворачивают побрякушки и прячутся в переулке. В их домах – грязь и лохмотья. В их мыслях – дёрганые покрытые кое-где вековой пылью алгоритмы выживания. На руках, на стенах, на языке – следы нашего рабства.

Мы бежим от рабства неосознанно, большинство из нас. Бегство рождает кочевника в душе. Кочевник – это неприспособленный человек, возводящий свою неприспособленность в принцип. Он плачет не потому что у него нет родины, как говорят, а потому что заявляет о свободе в мире где не свободен никто. Он поёт что ему никто не нужен, но продолжает искать тех кому он не будет чужим.

А у Рады должен быть Лойко. Не для того, чтобы баюкать в себе фатализм. Для фатализма больше нет времени. Для того, чтобы хотелось дальше играть. Танцевать (кто кого?!), смеяться, плакать. Это всё помогает в дороге, и в дорогу мы возьмём только самое необходимое.

Потому что идёт лавина и за ней много лавин.
 
 



а

...меня ждёт на улице дождь


 

Когда в розетку неба
Солнца воткнётся вилка,
Я вдруг вскочу нецелой,
Сдавленной половинкой.
Я себя растеряла
Бликом в метро вечернем,
Хоть и смотрю я прямо,
И по крови кочевник.
Я на рельсы не стану
Словом последним капать
И тот город оставлю
Небо твоё царапать.
Я всю ночь рисовала
Упаковки для горя,
Чтобы нам без штурвала
Плавать в засохшем море.

Я хочу разбивать глаза,
Что глядят машинными стёклами
И витринами шарят блёклыми,
Но часы не идут назад.
Я хочу разбивать круги
По воде – моего ли вымысла?
Я тобою жила и выросла,
Только этой зимой – ни зги.
И дорога не в мой дом
Заплутала да заморозила.
Жаль, курить я давно бросила,
Выскребая не тот синдром.
И от ссылки взгляд на волосок
Тянет-тянется до невозможного.
Я привыкну, чего тут сложного,
Вырывать из себя кусок.
Знаю, больше не скрипнет дверь.
Подымается рань вокзальная.
Тебе завтра дорога дальняя –
Спи спокойно и снам не верь.

Уже слишком осень.

Пространство между вялыми холодными рассветами и циклотимическими вечерами наполняется суетой, нервно всплескивает, неуклюже уминается в перегруженное расписание. По-прежнему многого не хватает. Терпения, громких и уверенных заготовок против самоуверенности из нуля – я имею в виду, чего-нибудь посерьёзнее, чем песенка про Мао-Мао из «Китаянки». Не хватает тепла, но хватает сил отряхиваться от вменяемой, не моей вины и окружающей сторчавшейся ежедневности. Орды начатых рассказов, жизней, идей скачут вокруг, ноют, теребят и в конце концов окаменевают. А мне спокойно, насколько спокойна может быть натянутая струна, потому что я жду вестей – с работы, с улиц, из бюро и конечно же от тебя.

Годы набирают богатую палитру условных знаков, которыми мы обмениваемся, разворачивая из них целый ворох закодированных мыслей, действий и ощущений. Эта привычка не обязательно ведёт к вырождению настоящего и живого чувства в обожание донкихотских образов. Общий долг и общие пройденные круги ставят нас выше них.

Как-то раз мне написали в письме, что любовь в наши дни вырождается, превращается в рутину. Это не совсем так. Она просто меняет формы или вытесняется более тяжёлыми, материальными вещами, вопросами выживания.

[ и дальше что? → ]

Когда идёшь по улице, и мысль «в городе скоро рассветёт» оттесняет все остальные, накатывая как кордон ментов, на внешние эффекты, будь то дурманящий запах из-за зашоренных окон кофейных лавок или оскал сторожевой собаки – тогда наступает пустота. Лёгкая, совсем невесомая, обнимающая тяжело ползущую по ней твою непричастность. Весь день тебя швыряет туда и сюда по радужным волнам жизни, но теперь растяжки свёрнуты, стаканы убраны, и город здесь – это совсем не то, что город там. Всё, что ты любишь здесь, оставляет тебя по вечерам у обгоревших обломков мостов и укреплений чего-то, что может быть ещё есть там, за сотнями неснятых кадров. А что если нет? Твои ровесники там строят планы на будущее – даже если принимать как данность что оно у нас есть. Ты всё ещё ищешь его пределы, но даже точки перегиба теряются в пространстве, которое тебе никогда не принадлежало.

Утро встретит дождём. Ты опять не хочешь поверить, что мы живём повторением. Что некогда думать о будущем. Некогда кого-то ждать. Некогда любить.

Американская мечта закончилась. У твоих друзей, веривших в прочность своих скрупулёзно собранных, располагающих к себе витрин, сдают нервы. Но тебе уже давно не страшно.

Он хотел бы меня украсть,
По вашим обычаям.
Ты скажешь – тебе плевать,
И кувырком в горечь, ни слова больше.
Души не чаял, не вычаял,
Но куда там – балканской железною рукавицей
Повернут на свет во главе стола,
Ничего для тебя нет.
А я одного прошу: вырвись.
Вырвись пулею.
Вырвись птицей.
Я бы на то же ратное поле пришла –
Я русская, прости за банальность.
Законы крови и прочие архаизмы канули в мавзолеи,
В письмо удалённым потомкам:
Кроме того что сама взлелею
Нет у меня ничего.
Не врал бородатый.
И по осколкам
Да по останкам пойдём, как мыши,
Потом, глядишь, и дадут гражданство
В том никогда не хоженном, никогда не бывшем,
Не заслоняемом тучами государстве.
Назови как хочешь,
Назови как раньше,
Красной Розой, далёкой льдинкой.
В груде списанных книг
Найди ещё одну, обёрнутую слезинкой,
Забытую навек и на миг,
В которой написано, что мы выживем,
Но никто не посмеет сказать, как.
Посмотри на меня.
Видишь?
Их рассвет уже выжеван,
А у нас горящее сердце сжато в кулак.

Дошло и до того, что меня назвали «новой Гогу». Не люблю когда перехваливают, Катерина – это Катерина. Наша товарищ и художник слова, окрасившая своим талантом целую эпоху. Эпоху распада в Греции.


Одиночество (1978)

>>>читает Катерина>>>


Одиночество...
не окрашено грустным в глазах облачной девки.
Оно не блуждает вяло и неопределённо,
покачивая ляжками, в концертных залах
и замёрзших музеях.
Это не жёлтые кадры старых "добрых" времён
и нафталин в бабушкиных сундуках,
фиолетовые ленточки и соломенные широкополые шляпы.
Оно не раздвигает ноги со сдавленными смешками,
коровьим взглядом, резкими вздохами,
и нижним бельём ассорти.
Одиночество.
В цвет пакистанцев окрашено одиночество
и измеряется тарелками
вместе с их осколками
на дне прожектора.
Оно терпеливо и прямо стоит в очереди
Бурнази - Агиа Варвара - Коккинья*
Тумба - Ставруполи - Каламарья*
в любую погоду
со вспотевшей головой.
Оно эякулирует с воплем, сносит цепями стёкла,
захватывает средства производства,
поджигает собственность,
навещает по воскресеньям тюрьмы,
одним шагом во дворе уголовники и революционеры,
продаётся и покупается поминутно, повздошно
на невольничьих рынках земли - здесь рядом Коджья**,
проснитесь утром.
Проснитесь, чтобы его увидеть.
Оно - путана в трущобах,
немецкий номер на призывниках
и последние,
нескончаемые километры АВТОТРАССА-ЦЕНТР
на подвешенном мясе из Болгарии.
И когда его кровь сжимается и не может сдержать больше
что распродают её племя,
оно танцует босиком на столе зейбекико,
держа в своих посиневших руках
хорошо наточенный топор.
Одиночество,
наше одиночество, говорю. Наше, говорю,
оно - топор в наших руках,
которое над вашими головами крутится крутится крутится.



*районы Афин и Салоников
**площадь в Афинах

- Непса, помоги пожалуйста...

«Непса» говорят в Турции и Цалке, «некучи» в Средней Азии. Эти и другие слова я узнаю едучи на работу, потому что еду в N.



Далеко не все, даже немногие в городе знают, где находится N, да и те кто знают, при его упоминании чертыхаются. Здесь нет прямых дорог. Здесь нет адресов, только имена и фамилии. В автобусе часто сломан передатчик, по которому объявляют остановки – здесь все знают, где выходить. В этом котле узловатых и безымянных историй варятся люди с общим прошлым, говорящие на неместных языках, женщины с распухшими от работы руками, не знающие ухода, привычного городским дамам. В N ездят на немодных Нивах, слушают музыку из советских фильмов и говорят, как было «там». Иногда стреляют. Иногда захлопывают двери и окна, потому что боятся не только новых, но и знакомых лиц. Будучи загнанными за негласную границу окружной дороги, за которой пейзаж резко меняется, они не приспособились, но и не остались позади: многие обижаются при упоминании о гетто, чувство собственного достоинства и осознание принадлежности к чему-то общему берут своё. Но большинству из них больше некуда ехать, они останутся, обманутые мечтами об «исторической родине». Из них выжимают остатки сил и желания выжить – всем вместе, как нас учили – и переступив через порог одиночества и заключения, понимаешь, что там всё кипит, и только время определит масштабы взрыва.

Иногда кажется, что я вернулась домой.


25/07

«Я точно знаю, что никакой санаторий не сможет его излечить. Ему никогда не станет лучше, Макс, пока его охватывает этот страх. И никакая душевная поддержка не может этот страх подавить, потому что страх сразу её нейтрализует. Этот страх касается не только меня, но и любого, кто живёт без стыда. Возьмём плоть. Плоть достаточно нага, чтобы Франк страдал от её вида. Я это знаю с последнего раза, когда я не смогла ничего поделать. Когда он чувствовал этот страх, он смотрел мне в глаза, мы ждали одну секунду, будто не могли вздохнуть или будто у нас болели ноги, и это сразу проходило.»


«Я знала до последнего нерва, что такое его страх. […] Я вооружилась против этого страха тем, что поняла его. За те четыре дня, что Франк был со мной, он утратил этот страх. Мы смеялись над ним. […] Если бы я с ним поехала тогда в Прагу, я осталась бы тем, кем для него была. Но я обеими ногами страшно приросла к этой земле, я была неспособна оставить мужа и, возможно, была слишком женщиной, чтобы иметь силу подчиниться на всю жизнь строжайшей аскезе, которая, как я знала, в таком случае меня ждет. А во мне существует непреодолимое, прямо бешеное стремление к совсем иной жизни, чем та, которую я веду и, вероятно, буду вести, стремление к жизни с ребенком. К жизни земной. […] То, что люди приписывают ненормальности Франка, является как раз его преимуществом. Женщины, соприкасавшиеся с ним, были обыкновенными женщинами и не умели жить иначе, как в своем естестве. Я скорее думаю, что мы все, весь мир и все люди, больны, а он единственно здоровый, верно чувствующий и единственно чистый человек. Я знаю, что он противился не жизни, а лишь нашему образу жизни… Он знает о мире в десять тысяч раз больше, чем все люди мира…»

Чего только не напишешь, когда пьёшь кофе в субботу в 10 вечера.

Со мной давно этого не было. Или может просто я выхожу из дома с зараннее заданным вектором, мне некогда, некогда и опять некогда... Район, в котором я сейчас живу, не располагает к уделению ему особого внимания. Дома-коробочки хаотично жмутся к автотрассе, соседи едва ли знают друг друга: единственными местами скопления людей можно считать детские площадки, лавочки – точки наркоманских стрелок, пару забегаловок семейного типа и для стариков – кофейню. Наши и албанцы собираются на лавочках или в магазинах с бугатцей. В карты, как в грузинском квартале, не играют – то ли негде, то ли неудобно. Лето определяет настроение местных: они сидят, запятив ноги в шлёпанцах на перила, бабки переговариваются друг с другом с балконов, подростки слушают с мобильников последние хиты. Жара давит, размаривает, в дверном проёме на углу еле колышется шторка – здесь живут турецкие понтийцы.

Я дала себе обещание понаблюдать за этой массой идиллий в отдельно взятых квартирных микрокосмах с полчаса и заворачивать домой – готовиться к экзамену. Но за неимением маршрута ноги сами понесли меня на знакомые улицы, по которым я не ходила года два, несмотря на близкое расстояние. Здесь мы прощались каждый вечер с одноклассницей армянкой, здесь покупали мороженое, здесь была одна злосчастная драка, здесь и там на нас с матерью всегда шикали «ууу, русские шлюхи», здесь я останавливалась с сумками в руках потаращиться на витрины, здесь я в первый раз целовалась, здесь жил мой приятель анарх, здесь я написала часть своих стихов, здесь я оказалась почти без дома. Не раздражала больше провинциальная мещанская возня, или запах горелой кукурузы, перекрывавший запах южных цветов. Никто не смотрел косо, разве что как на прочие украшающие эффекты. Тела и предметы плавали в душном воздухе, и никому ни до кого не было дела. Кумушки стрекотали, пацанята гоняли мяч, барби цокали мимо пить кофе. Тренькала банда демоса. Надо же, как всё просто, подумалось мне. Можно говорить на чужом языке лучше, чем на родном. Можно наблюдать извне, не ощетинившись своей отверженностью. Невозможно только идти против себя.

И тем трагичнее люди, идущие войной на себя и на весь мир, таскающие на себе ящик Пандоры с мегатоннами горьких недосказанностей и самобичеваний. Я безнадёжно влюблена в трагедию, потому что в трагедии рождается справедливость – не в моральном, Маркс упаси, смысле слова. Единственное, что не даёт мне спать спокойно, так это утечка бесконечной горечи из этого чёртова ящика, убивающая саму способность к выживанию – и мысль об её критической точке.

20/06/09

От этой зимы мне останется холод, его всепроникающие промозглые пальцы и редкие скрипучие островки снега, за которыми нужно объездить полгорода. Горечь прозрачная, как ракийя из Благоевграда. Ударяющий как током цианистый запах слезоточивки, вызывающий желание бежать. Запах горящего пластика и мокрых полотнищ знамён. И потом закрытые ставни, законопаченные газетой окна, бесконечные вечера, вязкие и тяжёлые как одеяла сны, в которых растворяется чувство времени.

Мама анархия, папа стакан портвейна. А мне, видимо, захотелось вспомнить детство.

Ассамблея из ста с лишним человек в аудитории театрала, перед ними прямо на сцене играют друг с дружкой собаки, в маленьком фойе работает самодельный бар, ставят аппаратуру для предстоящего панк-концерта, многие сидят на ступеньках и на полу – тепло. Анархисты из Франции, Голландии, Болгарии – французы похожи не то на Гавроша не то на артистов бродячего цирка, голландцы вертлявые и любопытные, болгары по-славянски бесшабашные и шумные, красно-чёрные скинхеды. Тут же хиппи, панки и прочая богемная публика с площади Наварину и университетов. Анархо-левацкая песочница. Но даже неискушённый человек сказал бы то же что случайные гости одного австрийского сквота: «им не хватает большего - умения сообща делать общее дело и стремиться к единой цели».

Случайные звонки, несанкционированное чужое одиночество, новогоднее утро в неотапливаемом профцентре, собранный с миру по нитке стол, прибаутки анархосиндикалистов.

- Хорошие вы ребята... только троцкисты.
- Вот то же самое нам сталинисты говорят.

...а я всё пью, потому что холодно. Но так даже лучше, потому что вместо курантов – «Viva la Revolucion!» и никакой семейной смерти.

А теперь прямо перед булочной стоит фургон, топчутся и ржут МАТовцы. Беру себе пирожок с сыром и ветчиной, следом за мной зелёные пятна, люди в форме. Один идёт по нужде, другой у входа, третий около прилавка. Страж Нового порядка пытается заглянуть мне в лицо, я отворачиваюсь. И не дожидаюсь пока опоздаю ещё на целый допрос. Щелкунчик тоже пытается заглянуть мне в лицо, я отворачиваюсь. Потому что оркестр сфальшивил, а я разбиваюсь о скорлупу кафкианского трагического героя, уверенного в победе пластмассового мира. А я никогда больше не уверую в богов вселенского государства.

Я знаю, что замораживает слова, которые крутятся в голове современного кафкианского героя. Это голод,
который тянется за нами из стерильно чистой любви победившего социализма и из дискотек имени Тэтчер и Рейгана. Из сюрпризов репрессированного фри-лава и очередей на молочную кухню, породивших поколение жвачки «Love Is» и светлое будущее по пьяни в подъездах. Из обдроченных стен общежитий от Москвы до Афин. Из глянцевой похабной свободы 21го века, оплачиваемой только наличными, запертой в оцинкованной безопасности квартир. Это больше чем всякие «теории стакана воды», это сама несбыточность нашего завтра, радостно подбрасывающая нам эмоциональный фаст-фуд. А у меня в печёнках сидит её мнимое всевластие и её фаст-фуд.

Вот так и понимаешь, что ненависть – это здоровая реакция здорового организма.

Это зима, в которой мне нет места. Обычное её либретто закручено вокруг семейного очага, печёных индюшек, тихих посиделок и прочих «общечеловеческих» ценностей в самом либеральном смысле, которого русскому человеку понять невозможно. Это настоящий праздник лицемерия. Однако всё больше людей чувствуют себя на нём чужими. И вот его уже как не было.

...а стрелки часов буквально сошли с ума, я всё никак не вольюсь в их ритм, он валится у меня из рук и разбивает длинные списки ежедневных мелочей, оставляя меня упиваться своей неспособностью собрать их воедино. Странные беспокойные сны, в которых нет ничего постоянного. И потом субботнее утро, горы и речки цвета помоев за окном, долгая демонстрация протеста в маленьком городке, идущая почти по спирали.

Кажется, холоднее уже не будет, но я каждый раз ошибаюсь. В городе у зимы одинокие глаза, и от одного прикосновения комок подкатывает к горлу.

Я наконец понимаю, чем суть забвения отличается от его формы. Ты, наоборот, выбрасываешь на головы товарищей вещи, которые им нужны ещё меньше. Я иду, хотя бы просто так, в библиотеку, где встречаю человек десять знакомых. Ты, наоборот, замыкаешься в себе и в сотни раз сыгранной постановке позднекапиталистической драмы одного актёра. А я... а я хватаюсь за стены, ища вокруг себя хоть что-нибудь устойчивое, хоть что-нибудь ежедневное (кроме семейной смерти), чтобы наконец вытащить наружу содержимое чёрного ящика, останавливающее дыхание и прочие там признаки жизнедеятельности. Это не руки себе чиркать, это реальная хирургическая операция. И не спрашивай, страшно ли мне.

В последнее время я много слушаю нойз. Хаотичность нойза, панка, индастриала, некоторых стилей металла подобна воспалённому сознанию. Это истерическая масса звуков, на первый взгляд сваленных в кучу и загрязняющих пространство. На деле это огромное множество разнородных составляющих, которые раскладываются на разночастотные сигналы, цифровые или аналоговые, изменяющиеся согласно периодическим, степенным и многим другим функциям. И обязательно есть среди них один-два таких, вокруг которых переплетаются остальные и бьют в любую болевую точку.

А я – живой осциллограф со сбитыми настройками.

Слова всё ещё застревают в паутине сознания, всё это слишком ново и слишком непонятно для нас самих, и никакого красноречия не хватает для него – для Восстания. Весть о нём просто передаётся как электрический ток, как радиоволна, бегущая через языки, диалекты, европейские мостовые и заснеженные степи. Она охватывает всех и вся, лавиной сметая ежедневную возню и планы на завтра, которого нет.

У нас отняли завтра. На нас нацелили оружие. Эти кнопки с разрисованными шариковой ручкой рюкзаками, те самые «детишки из Facebook» поняли это лучше нас, вздыхающих о сапатистах и попивающих фраппе на студсоветах. Я никогда не забуду их, призывников армии отчаяния, раздетых и согнувшихся как перед арестом у сапог спецназовцев на площади Конституции. Я никогда не забуду их, вооружённых только арафатками и камнями, обращающих в бегство бронированных монстров капиталистического государства. Я никогда не забуду отцов и матерей, чей крик пробивает полицейские щиты. Когда на концерте классической музыки в главном ДК страны начинают кричать «Менты, свиньи, убийцы!» и оркестр перестаёт играть чтобы подхватить лозунг, то почти наверняка знаешь что будет на следующий день.

У анархистов есть другой лозунг: «Горящий город – цветущий цветок». Действительно, город может цвести чёрным. Запах гари и химических веществ на многие дни въелся во всё вокруг. Резкие звуки и случайные мотоциклисты в белых шлемах вызывают непроизвольные движения. Кто сказал, что не страшно? Мы же привыкли каждый день бояться. Кто сказал, что тела греческих студентов сделаны из другого теста? От газа, который на нас распыляли на площади перед химфаком, голуби падали замертво и из их глаз текла кровь. Вы, бухгалтеры разбитых витрин и прокуроры мягких диванов, когда-нибудь бежали от разрывающихся над вашей головой светошумовых гранат?

Когда ослепнув от вспышек и дерущего глаза газа мечешься в ядовитом облаке в поисках выхода, самое худшее, что можно сделать – отпустить руки товарищей и остаться одному перед кордонами. Не бойся за меня, такого больше не случится. Мы окрепнем. Мы – неразрывные цепи, мы – одно мощное многоногое орущее тело, раскрашенное в цвета войны лекарством Maalox, нейтрализующим едкую гадость. Даже с закрытыми глазами, когда раствор CS на основе слёз и соплей капает на арафатку, неотступно шагающее вперёд. Не бойся, не вспоминай, не мучайся, я тебя больше всего люблю когда ты на меня кричишь. Я знаю, долбанная усталость, самосохранение самобичеванием, замкнутый круг... Но пока ты прорываешься сквозь него, знаешь где я буду.

За растяжкой, рядом с тобой.
 

Оказывается, я по-прежнему люблю гулять под дождём. Некоторые мелочи жизни пририсовывают к совершенно ровной серебристой картине дождя чужеродные ответвления, гармонично приживающиеся к ней, как раковая опухоль. Например, перетаскивание вещей или валяющиеся на тротуарах алкоголики (о, эти воспоминания о нашем счастливом детстве). Главное – не дать ложке дёгтя наладить в отдельно взятом сознании нефтедобывающую промышленность. С сознанием массовым – та ещё история.

Во мне ещё слишком много прежнего, а мир изменился.

Мир изменился визуально. Я надела в конце концов очки, и мир превратился в аквариум. Не могу привыкнуть к мысли что вижу не только близкие ко мне предметы. На «задворках» тоже обнаружилось немало интересного (надо же!) . В бесконечных пробках развлекаюсь тем что разглядываю лица пассажиров на другом конце автобуса. Огромное количество забавных типажей, если смотреть внимательно. Чувствую себя немного золотой рыбкой или какой-нибудь скалярией, рассуждающей о фундаментальных вопросах философии.

Мир изменился акустически. Возвращаясь домой с другого конца города после очередного облома от латентного работодателя, я стала вслушиваться в шум автобуса и улицы – видимо, усталость достигла той точки, когда прочие мысли уже не проходят через её завесу, а заснуть ещё не удаётся. И что же, в этой массе звуков довольно отчётливо проглянули гармония и ритм. Замечу что сильного пристрастия к нойзу и индастриалу я никогда не имела, разве что в «металлическом» варианте. Видимо, просто ритмы и биоритмы запрограммированы на сосуществование.

Особенно сейчас я усиленно фильтрую происходящее на предмет ценности. Для себя, для движения, для связующего эти два понятия мостика. Не могу больше выносить нытья, люмпен-декадентства, восточного фатализма, западного потреблядства и всего этого нежелания отправить на свалку своё маленькое просроченное счастье, которое ничего общего не имеет ни со счастьем, ни с элементарными радостями жизни. Не могу питаться чужими тяжбами, от которых никто не хочет избавляться. В моём нынешнем состоянии я готова убить любого кто попытается совать мне подобную отраву, и не боюсь при этом впасть в ницшеанство. С другой стороны, здесь ужасно не хватает чего-то живого. Надо его взращивать, долго и мучительно, и главное, без всяких там тепличных условий.

Хорошее такое слово – «надо».



(картина - авторства незабвенной Фриды Кало)

В 1952 году, совершая первое кругосветное путешествие, двадцатисемилетний писатель попадает в Грецию, которая производит настоящий переворот в его душе. В мраморных статуях античных богов и атлетов Мисима открывает ранее казавшееся ему немыслимым "бессмертие красоты". Болезненного, хилого, одолеваемого мрачными и страшными видениями молодого человека неудержимо влечет к солнцу, физическому и духовному здоровью, гармонии тела и разума. "Греция излечила меня от ненависти к самому себе, от одиночества и пробудила во мне жажду здоровья в ницшеанском смысле", - вспоминал Мисима.

Ярким солнечным светом наполнен роман "Шум волн" (1954), на который писателя вдохновила история Дафниса и Хлои. Это произведение, лишенное и тени извращенности, рассказывает о первой любви прекрасного юноши-рыбака и девушки-ныряльщицы, встретившихся на маленьком острове. Никогда – ни прежде, ни после - Мисима не писал так просто и поэтично о нормальном, здоровом человеческом чувстве. Юные герои находятся в полной гармонии с морем, солнцем -всем окружающим миром. Автор даже специально оговаривает, что Синдзи (так зовут рыбака) "ни разу не задумывался о смерти". К этому времени относится запись в дневнике писателя: "Мои мысли о смерти заросли плющом, словно старый замок, в котором никто больше не живет".

>>>>> 

Конечно, климат Греции располагает достаточным количеством солнечных дней и часов чтобы стимулировать выработку эндорфинов. А также выковыривать из памяти лубочные картинки неторопливых философов в объятиях гетер, мужественных олимпиоников в оливковом масле и прочие объекты воздыхания туристов, греческих националистов и либеральных интеллигентов. Вот только для Юкио Мисимы этот показной оптимизм - всего лишь обратная сторона эстетизации смерти. Окоченевшая самоисчерпывающаяся картинка, как и во всех остальных романах.

В отличие от героев Кафки, трагически погибающих в борьбе за выход из искусственного мира в реальный, героям Мисимы не за что бороться. Содержание его книг – это бесконечная череда театральных постановок, тема каждой из которых возводится в абсолют и зацикливается на себе. Для меня искусство Мисимы мертво, сухо, а главное бессмысленно, оно является типичным образцом искусства для потребителя. Смерть, эротизм, красота, разрушение, самобичевание, идеология – всё это существует ради самого себя и меняет только оболочки. Как впрочем и жизнь автора: даже самоубийство, высшая форма нигилизма, опускается им до совершенной формы представления.

Туристы продолжают сублимировать, суетясь вокруг древних развалин. Но по-моему, их не покидает чувство обманутости, пресыщение картинками и оболочками достигло предела, и в них больше нет красоты. Она здесь, но искать её нужно не в камнях и не в персональном all inclusive рае на неделю. Поэтому с моей стороны правильнее оказалось изменить решение шататься по стране в гордом одиночестве.

Эпир гостеприимен и пока ещё дико прекрасен, его оттоманская неспешность успокаивает городскую горячку. Но это только на несколько дней, а в ежедневном белкином колесе производства-потребления даже балканская пестрота приедается. Теперь она оживает только когда мы собираемся вместе.

Теперь, когда гнёт противоречий и накопления капитала становится невыносимым, всплывают на поверхность наши ошибки. Наш эгоизм, наше отчуждение, наша небрежность по отношению к жизни и проблемам других, тех кто боится говорить. Они вцепляются мёртвой хваткой в каждого неравнодушного, но их страх изматывает. Их сил не хватает ни на что кроме страха, и бесполезно ждать от них отдачи.

В 1949 г. в Греции закончилась (?) гражданская война. Диктатура Пластираса, голод и разграбление общественного достояния, план Маршалла, подпольные газеты, последние подпольные кабаки-ребетадико в дымке гашиша, тысячи политзаключённых, расстрелы «врагов Родины» по приказу короля – такой была Греция когда её посетил Юкио Мисима. Наш чувствительный японец оказался достаточно толстокожим чтобы ничего этого не видеть и рисовать в своём воображении романтические античные идиллии. В этом обществе чувствительность не распространяется дальше воображения, и его граница с реальностью опутана колючей проволокой страха.

Поэтому с эпохой одиночества пора кончать организованно.
Выйди на улицы, убей в себе Мисиму.

 

- Это как же можно было допустить такое, чтобы какая-то сраная Грузия расстреливала наших военных! И захватывала в плен!

Молчу. В периоды обострения депрессии мамин политический индикатор смещается резко вправо, и мы немного меняемся ролями. Я который день как сквозь стекло принимаю поток фраз о войне, обо мне, о наших родственниках и ещё каких-то теряющих всякое значение компонентах материи. А в ещё одной из точек географической карты снова льётся кровь, а я сижу, снова заполненная чувством безвременья, которое никогда не выветривается из этого дома. Отвращение и злость, стыд перед теми кто сейчас там, плохо скрываемое раздражение от неожиданно нацпатских реплик и бормотания новостей. Обволакивающее временами отупение, бессилие.  Но ничего. Красивые народы неизбежно выживают, теперь настают иные времена. Я? А что я, со мной ничего не случится, я же море...

О том что я море я подумала несколько дней назад – не заметила как заснула прямо на берегу, где мы сидели, проснулась чтобы хлебнуть пива и посчитать звёзды, ребята очень смеялись... А ничего смешного, когда вокруг тебя только волны и ночь, забываешь и эйфорию, и тяжесть последних дней.

Никто никогда не создавал для разрушения. Даже изрезанную автором картину польские реставраторы собрали по кусочкам, чтобы каждый упрямец мог на неё любоваться или даже носить её на футболке, изображая пироманский стоицизм. Из под руки капитализма выходят тонны и тонны оружия, которое и в эту минуту продолжает убивать, но капитализм не создаёт, капитализм уже даже не производит. А то что создано нам уже не принадлежит и потому не может быть ни разрушено, ни присвоено. Стихи, например. Ты читаешь?.. Нельзя писать чтобы жечь. Нельзя играть в разрушение, это слишком быстро перестаёт быть игрой.

Не знаю, во что ты ещё будешь играть. Эти камешки, от них только круги по воде - я же море, я ничего не понимаю. Медленно-медленно их острые углы сойдут на нет, это не так важно. Куда страшнее неспособность жить. Как в том мультфильме, ты живёшь в портретной рамке, ты хватаешься за чужую боль и забираешь её себе, её всегда не хватает, с ней хочется играть одному, уходя в тёмную комнату и перебирая струны гитары. А меня всегда что-то переполняет, я ничего не могу удержать. Я роняю больше чем ты успеваешь подобрать. Разве не от этого ты бежишь? Разве ты не поэтому бьёшься?

Нам предстоит всему учиться сначала, и у нас нет ничего кроме дороги.

Но без этой темноты годы пустеют...


 

Remember me (Forget me)

Я бы предпочла второй вариант, особенно если бы он мог осуществиться по одному клику мыши. Я бы предпочла обманывать себя более чем двухнедельным молчанием по ту сторону линий №27 и №5 как гарантией его осуществления. Но за завесой молчания ждала не моя бессонница и дым от сигарет.

По всей улице свет горел только в 4-5 окнах. У меня играло что-то из «новой волны». Я тоже собиралась выпасть из многоэтажки и из рядов неудачников, проводящих все выходные в квартире, в тенета тёплого июльского вечера. Копошащийся, сверкающий город казался несомненно более привлекательным чем рассвет перед лаптопом.

За пару дней до этого, гуляя по крытой брусчаткой улице в другом городе, я заметила Л., что в таких «землевладельческих» райцентрах люди как тараканы: выползают из дома когда темнеет, одинаково одетые, одинаково скучно говорят об одних и тех же вещах. Мегаполис гораздо пестрее, но гораздо отчужденнее. В гостях у друзей, живущих в центре города, отсутствие привычки здороваться с соседями вызывает у меня странное чувство чего-то неправильного, дикого, как бы неживого. Сродни чувству одиночества в толпе – которым мне представился шанс упиваться после долгого перерыва.

Темнота зала успокаивала глаза. Это был последний сеанс на сегодня. Шёл фильм о событиях 71 года в Англии – скандалах с участием королевской семьи, разборках с мафией и случайно приплетённом ограблении банка. Выйдя из кинотеатра около полвторого, я долго и бессмыссленно шаталась по улицам, по набережной. По морю шла крупная рябь, море шлёпало губами, заглатывая блестящие босоножки, ароматы Кензо, разговоры о кислоте и модных пляжах. У причала стоял прогулочный катер, на нём громко играло регги. Я обнаружила что забыла дома сигареты. Можно было их чем-нибудь заменить, можно было долго сидеть и смотреть вдаль, если бы не раздражающее нарастание людских голосов вокруг. Если бы не расползающаяся повсюду поверхностность, потребляемость одноразового счастья. Наступает момент когда они начинают крутиться вокруг тебя, как галлюцинации из фильма «Реквием по мечте», и нет выхода кроме как бежать.

Нужно срочно бежать, нужно отдохнуть, нужно рвануть в ещё незнакомый город, спрашивать дорогу в кофейнях, фотографировать чаек и надписи на арабском, валяться на траве, подложив под голову рюкзак...

Один косой взгляд, один раз споткнуться в темноте о цепь, и уже будто смех за спиной, уже будто против тебя война. Чего мне хотелось, так это что бы сейчас, в три часа ночи кто-нибудь был один. Но ночная жизнь здесь так кипит, что душно даже снаружи, здесь невозможно быть одному.

На улицах поменьше было пусто. Желтоватое лицо манекена в витрине напомнило рассказ Форстера, там где главный герой, находясь в городе без людей, принимает манекен за живую девушку. Арт-кафе, где по выходным обычно играют джаз, было почему-то закрыто, в чешской пивной и остальных прилегающих яблоку было негде упасть, а тащиться в студенческий квартал чтобы наткнуться там на тусовки всех до одной фракций желания не было. Чего только не придумают некоторые себе в оправдание, чтобы шляться при полной луне. Может даже убивающей луне... Иначе зачем засыпать под чьи-то слёзы в пустой квартире?

Мне не хотелось ещё одного такого сна, какой я видела накануне. Дело не в пустом туманном городе, нет. И даже не в том, что в нём носились лубочного вида призраки и на каком-то складе лежали рядом трупы Маркса и Ленина. Дело в том, что там был маленький мальчик, которого я потеряла из виду, это я выпустила его руку, и он убежал в бесконечный утренний смог, и я не знаю где он...

Он убежал, а я почти не понимаю как ночь сменяет день и почему в супермаркете нет обычной водки, без химии и газировки. Мы выкинули старые коробки из штаб-квартиры, и я надеюсь в субботу утром быть далеко отсюда, хотя и не так далеко чтобы невозможно было сказать «Prithee, darlingmost! - court me rather than the peevish prolix».

Надеюсь что завтра я буду лучше.


 

Очередной левацкий журнал, задуманный в форме литературной записной книжки и коллажа одновременно, привлёк моё внимание не только оформлением, но и описываемого в нём периода. После Политеха – греческого Красного Мая – в греческом обществе начались ещё более важные метаморфозы, назрела почти предреволюционная обстановка, окончившаяся, правда, формированием трёхпартийного правительства в 1989 г. Так или иначе, Политех оставил после себя политическое наследие и кладезь революционной (суб)культуры, из которого мы черпаем по сей день. Такие записные книжки - частицы этой субкультуры.

...«Я помню один сон из детства. Я в прекрасном саду. Как только я протягиваю руку к цветам, они вянут в моих пальцах. Кошмарное чувство разрушения и опустошения охватывает меня, когда огромное облако в форме гриба затемняет землю. Может быть, некоторые успеют скрыться через ворота. Я же, как и Испания, привязан к прошлому».

...Тогда, на рассвете 1953 г. пьяный, невыспавшийся, уставший молодой человек 22 лет нацарапал мелом на стене rue de Seine пугающую фразу Ne travaillez jamais. Жизнь, чувство течения времени, наша манера растрачивать себя на гранях, искусство жить, не занимаясь искусством, наша способность позволять внутреннему голосу говорить (и иногда становиться материальной силой) – изменились.
Молодым человеком был Ги Дебор.

...«Разрушение стало моей Беатриче», - писал Малларме, который и сам вдохновил некоторых на довольно опасные исследования.
«Что нас разрушило?» - спросил И. П. Р. у Г. И. Б. как-то раз пока брезжил рассвет в Салониках. Ответ последовал моментально: «Вийон, Дюкасс, Дебор, пьянки, некоторые девушки...»
«И Гегель», - добавил И. П. Р.
В октябре 1981 г. Г. И. Б. выпил 6 рюмок узо и 4 виски в бюро (?) издательства Акмон на улице Мавромихали, номера не помню. Присутствовали Е. А., И. П., С. К. и Н. Д. К., который к тому же повздорил с Е. А. по поводу СССР и трудов Г. Л. и В. Н. – один венгерский теоретик, другой русский писатель. О событии никто не помнит. В том числе Т. С., который, хотя и не случайно, не присутствовал.
Также в октябре 1981 г. М. Т., будучи пьяной, сказала Г. И. Б., столь же или даже более пьяному, что величайший роман 20го в. – это «Последний поворот на Бруклин» Хьюберта Селби.
В том году Д. М. играл в шахматы, прикованный к 64 квадратикам и холодно-безразличный (как мы думали) к большинству событий, которые сделали из нас то, что мы есть.

 
 

Иногда мне жутко от этой улыбки. Это даже не совсем улыбка, так – ласковое искривление примёрзшей к лицу измученности: не бойся, этого больше не будет. Но я знаю, что это ложь. Молчание пьёт мою кровь слишком медленно, по капле, слова застревают у меня в горле и растворяются в пустоте либо, перебитые посередине, складывают крылья и падают оземь. Чего я боюсь в этот момент – так это последовать за ними.

Не так давно на Треугольнике – самой живой точке политеха, месте собраний, зубрёжки и дружеских бесед за стаканом фраппе – мы сидели с подругой за учебником по векторному анализу. Внезапно кто-то накрыл меня пластиковым мешком, перекрыв кислород, закружил бешено до дурноты. Что может быть смешнее, чем обморок у открытого окна? Моё тело стекло по ободранной скамье, ритмы Dead Kennedys со столика анархистов встряхивали его как электрический разряд, гулко отзываясь внутри. Вибрации их материализировались, принимая недвусмысленные очертания, мелькнул знакомый взгляд, затягивавший как трясина, и вдруг всё исчезло. Было темно. Из темноты выглядывала фигура подруги, с которой мы переговаривались, хаотические линии, кирпичи стены, картинки из недавнего прошлого. Меня швыряло туда и обратно. Потолок наконец просветлел и застыл, на нём проглянула надпись «el condor pasa». Что-то текло по лицу. Всё, что я смогла сдавить почти красноармейской выдержкой и точностью действий во время последних событий в университете – всё хлынуло через край, не дожидаясь моего разрешения.

Поэтому я боюсь следующего overflow. Каждая «случайность», каждое касание, каждая деланная грубость, но и кроме того: каждый промах в движении и фракционной мишуре, каждая минута в этой комнате приближают его. Странное дело: будто гроб с камерой наблюдения. В шепчущейся библиотеке, среди нескольких сотен лихорадочно сгорбленных над книгами и лаптопами коллег я чувствую себя куда свободнее и внимательнее, чем здесь.

У меня не выходит это выражение фатальности – с локтями на подоконнике и взглядом исподлобья, не следящим за оборотами чёток вокруг пальцев. Я жду того, что рвётся из-под волевой маски. Вопрос только в том, чтобы дать ему правильное направление.

Art: Zdzisław Beksiński