Я хочу разбивать глаза,
Что глядят машинными стёклами
И витринами шарят блёклыми,
Но часы не идут назад.
Я хочу разбивать круги
По воде – моего ли вымысла?
Я тобою жила и выросла,
Только этой зимой – ни зги.
И дорога не в мой дом
Заплутала да заморозила.
Жаль, курить я давно бросила,
Выскребая не тот синдром.
И от ссылки взгляд на волосок
Тянет-тянется до невозможного.
Я привыкну, чего тут сложного,
Вырывать из себя кусок.
Знаю, больше не скрипнет дверь.
Подымается рань вокзальная.
Тебе завтра дорога дальняя –
Спи спокойно и снам не верь.

Уже слишком осень.

Пространство между вялыми холодными рассветами и циклотимическими вечерами наполняется суетой, нервно всплескивает, неуклюже уминается в перегруженное расписание. По-прежнему многого не хватает. Терпения, громких и уверенных заготовок против самоуверенности из нуля – я имею в виду, чего-нибудь посерьёзнее, чем песенка про Мао-Мао из «Китаянки». Не хватает тепла, но хватает сил отряхиваться от вменяемой, не моей вины и окружающей сторчавшейся ежедневности. Орды начатых рассказов, жизней, идей скачут вокруг, ноют, теребят и в конце концов окаменевают. А мне спокойно, насколько спокойна может быть натянутая струна, потому что я жду вестей – с работы, с улиц, из бюро и конечно же от тебя.

Годы набирают богатую палитру условных знаков, которыми мы обмениваемся, разворачивая из них целый ворох закодированных мыслей, действий и ощущений. Эта привычка не обязательно ведёт к вырождению настоящего и живого чувства в обожание донкихотских образов. Общий долг и общие пройденные круги ставят нас выше них.

Как-то раз мне написали в письме, что любовь в наши дни вырождается, превращается в рутину. Это не совсем так. Она просто меняет формы или вытесняется более тяжёлыми, материальными вещами, вопросами выживания.

[ и дальше что? → ]

Когда идёшь по улице, и мысль «в городе скоро рассветёт» оттесняет все остальные, накатывая как кордон ментов, на внешние эффекты, будь то дурманящий запах из-за зашоренных окон кофейных лавок или оскал сторожевой собаки – тогда наступает пустота. Лёгкая, совсем невесомая, обнимающая тяжело ползущую по ней твою непричастность. Весь день тебя швыряет туда и сюда по радужным волнам жизни, но теперь растяжки свёрнуты, стаканы убраны, и город здесь – это совсем не то, что город там. Всё, что ты любишь здесь, оставляет тебя по вечерам у обгоревших обломков мостов и укреплений чего-то, что может быть ещё есть там, за сотнями неснятых кадров. А что если нет? Твои ровесники там строят планы на будущее – даже если принимать как данность что оно у нас есть. Ты всё ещё ищешь его пределы, но даже точки перегиба теряются в пространстве, которое тебе никогда не принадлежало.

Утро встретит дождём. Ты опять не хочешь поверить, что мы живём повторением. Что некогда думать о будущем. Некогда кого-то ждать. Некогда любить.

Американская мечта закончилась. У твоих друзей, веривших в прочность своих скрупулёзно собранных, располагающих к себе витрин, сдают нервы. Но тебе уже давно не страшно.

Он хотел бы меня украсть,
По вашим обычаям.
Ты скажешь – тебе плевать,
И кувырком в горечь, ни слова больше.
Души не чаял, не вычаял,
Но куда там – балканской железною рукавицей
Повернут на свет во главе стола,
Ничего для тебя нет.
А я одного прошу: вырвись.
Вырвись пулею.
Вырвись птицей.
Я бы на то же ратное поле пришла –
Я русская, прости за банальность.
Законы крови и прочие архаизмы канули в мавзолеи,
В письмо удалённым потомкам:
Кроме того что сама взлелею
Нет у меня ничего.
Не врал бородатый.
И по осколкам
Да по останкам пойдём, как мыши,
Потом, глядишь, и дадут гражданство
В том никогда не хоженном, никогда не бывшем,
Не заслоняемом тучами государстве.
Назови как хочешь,
Назови как раньше,
Красной Розой, далёкой льдинкой.
В груде списанных книг
Найди ещё одну, обёрнутую слезинкой,
Забытую навек и на миг,
В которой написано, что мы выживем,
Но никто не посмеет сказать, как.
Посмотри на меня.
Видишь?
Их рассвет уже выжеван,
А у нас горящее сердце сжато в кулак.

Дошло и до того, что меня назвали «новой Гогу». Не люблю когда перехваливают, Катерина – это Катерина. Наша товарищ и художник слова, окрасившая своим талантом целую эпоху. Эпоху распада в Греции.


Одиночество (1978)

>>>читает Катерина>>>


Одиночество...
не окрашено грустным в глазах облачной девки.
Оно не блуждает вяло и неопределённо,
покачивая ляжками, в концертных залах
и замёрзших музеях.
Это не жёлтые кадры старых "добрых" времён
и нафталин в бабушкиных сундуках,
фиолетовые ленточки и соломенные широкополые шляпы.
Оно не раздвигает ноги со сдавленными смешками,
коровьим взглядом, резкими вздохами,
и нижним бельём ассорти.
Одиночество.
В цвет пакистанцев окрашено одиночество
и измеряется тарелками
вместе с их осколками
на дне прожектора.
Оно терпеливо и прямо стоит в очереди
Бурнази - Агиа Варвара - Коккинья*
Тумба - Ставруполи - Каламарья*
в любую погоду
со вспотевшей головой.
Оно эякулирует с воплем, сносит цепями стёкла,
захватывает средства производства,
поджигает собственность,
навещает по воскресеньям тюрьмы,
одним шагом во дворе уголовники и революционеры,
продаётся и покупается поминутно, повздошно
на невольничьих рынках земли - здесь рядом Коджья**,
проснитесь утром.
Проснитесь, чтобы его увидеть.
Оно - путана в трущобах,
немецкий номер на призывниках
и последние,
нескончаемые километры АВТОТРАССА-ЦЕНТР
на подвешенном мясе из Болгарии.
И когда его кровь сжимается и не может сдержать больше
что распродают её племя,
оно танцует босиком на столе зейбекико,
держа в своих посиневших руках
хорошо наточенный топор.
Одиночество,
наше одиночество, говорю. Наше, говорю,
оно - топор в наших руках,
которое над вашими головами крутится крутится крутится.



*районы Афин и Салоников
**площадь в Афинах

- Непса, помоги пожалуйста...

«Непса» говорят в Турции и Цалке, «некучи» в Средней Азии. Эти и другие слова я узнаю едучи на работу, потому что еду в N.



Далеко не все, даже немногие в городе знают, где находится N, да и те кто знают, при его упоминании чертыхаются. Здесь нет прямых дорог. Здесь нет адресов, только имена и фамилии. В автобусе часто сломан передатчик, по которому объявляют остановки – здесь все знают, где выходить. В этом котле узловатых и безымянных историй варятся люди с общим прошлым, говорящие на неместных языках, женщины с распухшими от работы руками, не знающие ухода, привычного городским дамам. В N ездят на немодных Нивах, слушают музыку из советских фильмов и говорят, как было «там». Иногда стреляют. Иногда захлопывают двери и окна, потому что боятся не только новых, но и знакомых лиц. Будучи загнанными за негласную границу окружной дороги, за которой пейзаж резко меняется, они не приспособились, но и не остались позади: многие обижаются при упоминании о гетто, чувство собственного достоинства и осознание принадлежности к чему-то общему берут своё. Но большинству из них больше некуда ехать, они останутся, обманутые мечтами об «исторической родине». Из них выжимают остатки сил и желания выжить – всем вместе, как нас учили – и переступив через порог одиночества и заключения, понимаешь, что там всё кипит, и только время определит масштабы взрыва.

Иногда кажется, что я вернулась домой.


25/07

«Я точно знаю, что никакой санаторий не сможет его излечить. Ему никогда не станет лучше, Макс, пока его охватывает этот страх. И никакая душевная поддержка не может этот страх подавить, потому что страх сразу её нейтрализует. Этот страх касается не только меня, но и любого, кто живёт без стыда. Возьмём плоть. Плоть достаточно нага, чтобы Франк страдал от её вида. Я это знаю с последнего раза, когда я не смогла ничего поделать. Когда он чувствовал этот страх, он смотрел мне в глаза, мы ждали одну секунду, будто не могли вздохнуть или будто у нас болели ноги, и это сразу проходило.»


«Я знала до последнего нерва, что такое его страх. […] Я вооружилась против этого страха тем, что поняла его. За те четыре дня, что Франк был со мной, он утратил этот страх. Мы смеялись над ним. […] Если бы я с ним поехала тогда в Прагу, я осталась бы тем, кем для него была. Но я обеими ногами страшно приросла к этой земле, я была неспособна оставить мужа и, возможно, была слишком женщиной, чтобы иметь силу подчиниться на всю жизнь строжайшей аскезе, которая, как я знала, в таком случае меня ждет. А во мне существует непреодолимое, прямо бешеное стремление к совсем иной жизни, чем та, которую я веду и, вероятно, буду вести, стремление к жизни с ребенком. К жизни земной. […] То, что люди приписывают ненормальности Франка, является как раз его преимуществом. Женщины, соприкасавшиеся с ним, были обыкновенными женщинами и не умели жить иначе, как в своем естестве. Я скорее думаю, что мы все, весь мир и все люди, больны, а он единственно здоровый, верно чувствующий и единственно чистый человек. Я знаю, что он противился не жизни, а лишь нашему образу жизни… Он знает о мире в десять тысяч раз больше, чем все люди мира…»

Чего только не напишешь, когда пьёшь кофе в субботу в 10 вечера.

Со мной давно этого не было. Или может просто я выхожу из дома с зараннее заданным вектором, мне некогда, некогда и опять некогда... Район, в котором я сейчас живу, не располагает к уделению ему особого внимания. Дома-коробочки хаотично жмутся к автотрассе, соседи едва ли знают друг друга: единственными местами скопления людей можно считать детские площадки, лавочки – точки наркоманских стрелок, пару забегаловок семейного типа и для стариков – кофейню. Наши и албанцы собираются на лавочках или в магазинах с бугатцей. В карты, как в грузинском квартале, не играют – то ли негде, то ли неудобно. Лето определяет настроение местных: они сидят, запятив ноги в шлёпанцах на перила, бабки переговариваются друг с другом с балконов, подростки слушают с мобильников последние хиты. Жара давит, размаривает, в дверном проёме на углу еле колышется шторка – здесь живут турецкие понтийцы.

Я дала себе обещание понаблюдать за этой массой идиллий в отдельно взятых квартирных микрокосмах с полчаса и заворачивать домой – готовиться к экзамену. Но за неимением маршрута ноги сами понесли меня на знакомые улицы, по которым я не ходила года два, несмотря на близкое расстояние. Здесь мы прощались каждый вечер с одноклассницей армянкой, здесь покупали мороженое, здесь была одна злосчастная драка, здесь и там на нас с матерью всегда шикали «ууу, русские шлюхи», здесь я останавливалась с сумками в руках потаращиться на витрины, здесь я в первый раз целовалась, здесь жил мой приятель анарх, здесь я написала часть своих стихов, здесь я оказалась почти без дома. Не раздражала больше провинциальная мещанская возня, или запах горелой кукурузы, перекрывавший запах южных цветов. Никто не смотрел косо, разве что как на прочие украшающие эффекты. Тела и предметы плавали в душном воздухе, и никому ни до кого не было дела. Кумушки стрекотали, пацанята гоняли мяч, барби цокали мимо пить кофе. Тренькала банда демоса. Надо же, как всё просто, подумалось мне. Можно говорить на чужом языке лучше, чем на родном. Можно наблюдать извне, не ощетинившись своей отверженностью. Невозможно только идти против себя.

И тем трагичнее люди, идущие войной на себя и на весь мир, таскающие на себе ящик Пандоры с мегатоннами горьких недосказанностей и самобичеваний. Я безнадёжно влюблена в трагедию, потому что в трагедии рождается справедливость – не в моральном, Маркс упаси, смысле слова. Единственное, что не даёт мне спать спокойно, так это утечка бесконечной горечи из этого чёртова ящика, убивающая саму способность к выживанию – и мысль об её критической точке.

20/06/09

...Когда красные горячечные облака немного рассеются над железобетонными конструкциями моих планов на календарную весну, звонок вырвет меня из тяжёлого сна. С закрытыми глазами я подниму трубку. На том конце – что-то до боли знакомое, до боли холодное. Я повешу трубку и буду кутаться в одеяло и в холод. Глубоко на дне моей Атлантиды нет телефонов, аспирина, несбывшихся надежд. Только обломки кораблей будущего вероятностью в ноль. Зачем выбрасывать меня обратно в чувство времени? Ударяясь о его каменный пол, я снова становлюсь маленькой. Маленькой точкой в углу ничьей невесомости. Поэтому лучше точкой опоры. Или плавающей.

<…>

...Но ноет желание ступить на твёрдую землю, вдохнуть изодранным горлом сырой весенний ветер и наблюдать как изменился мир за неделю. Увидеть кого-нибудь. Но и этого слишком много, и я снова наполняюсь ненужными вещами. Мятые простыни. Сломанная тумбочка. День, другой, третий. «Китаянка» - фильм, который мог снять только выживший из ума маоист. Чай с вареньем. [Пост]перестроечная попса – музыка крушения надежд, безудержного траха и разных вещей, от которых у меня уже примерно 20 лет одинаковые глаза на фото и локальный некроз инстинкта самосохранения.

<…>

Недели медленно растаскивают всё на свои места. Жужжание политеха, привычные лица, музыка рабочего класса. Щемящее чувство полёта и вместе с тем несбыточности, растекающееся по полутёмным углам, по котелкам и кепкам, по грифам инструментов, по движениям рук, рисующим языки пламени – что-то перепало и нам от персидской пиролатрии. Лучше всего возвращаться домой когда светает – в это время случиться может всё, на рассвете просыпаются заводы и чайки, автобусы разминают колёса и несутся с грохотом облегчения.

<…>

Я не знаю, о чём ты думаешь, никто не знает, о чём ты думаешь и насколько долго можно это выдержать. Мне вспоминается фотография на газетном листе, самообречённые на боль глаза, мозги, размазанные по myspace. Газеты пишут, он всё время молчал, и его звали Димитрис Патманидис... И тогда мне становится страшно уже не за меня. Это страх, который сплачивает, который уносит далеко за пределы уютной раковины. Высокие идеи рушатся прямо на праздники в тёмном переулке ведром серной кислоты, цена которому – желание человеческой жизни.

На смену высоким идеям приходят посиделки с рабочими между парами, вечерние поездки по серпантину – дальше, быстрее – и ощущение отдачи, только бы не замёрзнуть, только бы не вернуться обратно. Солнце всё так же катится по горам, но для меня многое уже не так, как раньше. Что-то вроде сердца, что-то вроде свободы прорастает между каменных глыб предначертанного, ужасающего, обрывающего слова. А несбыточность, что несбыточность? Это как у Хлебникова, «от края и до края летит птиц чёрных стая», и нет смысла высчитывать долю дёгтя в процентном отношении, когда лейтмотив всей этой драмы существует и дышит в обрывках памяти, в мусорной куче сознания, кропотливо копленной годами и ожидающей субботника. Но ты молчишь, ты по-прежнему молчишь.

Горечь туманит разум, как крепкий кальян, и уходит прочь. Пройдёт ещё некоторое время, ты будешь далеко и оставишь себе только смутные воспоминания – как загорелся, так и остыл, ведь тебе есть куда возвращаться, в своё несбывшееся завтра, которое уже не хочется приближать. Где буду я? А какая к чёрту разница. «Далеко» - это мера, не требующая точного определения. Это мои карточные домики, мои исчёрканные листки и бессонные ночи. И ты никогда не узнаешь, чья рука снимет их следы.

От этой зимы мне останется холод, его всепроникающие промозглые пальцы и редкие скрипучие островки снега, за которыми нужно объездить полгорода. Горечь прозрачная, как ракийя из Благоевграда. Ударяющий как током цианистый запах слезоточивки, вызывающий желание бежать. Запах горящего пластика и мокрых полотнищ знамён. И потом закрытые ставни, законопаченные газетой окна, бесконечные вечера, вязкие и тяжёлые как одеяла сны, в которых растворяется чувство времени.

Мама анархия, папа стакан портвейна. А мне, видимо, захотелось вспомнить детство.

Ассамблея из ста с лишним человек в аудитории театрала, перед ними прямо на сцене играют друг с дружкой собаки, в маленьком фойе работает самодельный бар, ставят аппаратуру для предстоящего панк-концерта, многие сидят на ступеньках и на полу – тепло. Анархисты из Франции, Голландии, Болгарии – французы похожи не то на Гавроша не то на артистов бродячего цирка, голландцы вертлявые и любопытные, болгары по-славянски бесшабашные и шумные, красно-чёрные скинхеды. Тут же хиппи, панки и прочая богемная публика с площади Наварину и университетов. Анархо-левацкая песочница. Но даже неискушённый человек сказал бы то же что случайные гости одного австрийского сквота: «им не хватает большего - умения сообща делать общее дело и стремиться к единой цели».

Случайные звонки, несанкционированное чужое одиночество, новогоднее утро в неотапливаемом профцентре, собранный с миру по нитке стол, прибаутки анархосиндикалистов.

- Хорошие вы ребята... только троцкисты.
- Вот то же самое нам сталинисты говорят.

...а я всё пью, потому что холодно. Но так даже лучше, потому что вместо курантов – «Viva la Revolucion!» и никакой семейной смерти.

А теперь прямо перед булочной стоит фургон, топчутся и ржут МАТовцы. Беру себе пирожок с сыром и ветчиной, следом за мной зелёные пятна, люди в форме. Один идёт по нужде, другой у входа, третий около прилавка. Страж Нового порядка пытается заглянуть мне в лицо, я отворачиваюсь. И не дожидаюсь пока опоздаю ещё на целый допрос. Щелкунчик тоже пытается заглянуть мне в лицо, я отворачиваюсь. Потому что оркестр сфальшивил, а я разбиваюсь о скорлупу кафкианского трагического героя, уверенного в победе пластмассового мира. А я никогда больше не уверую в богов вселенского государства.

Я знаю, что замораживает слова, которые крутятся в голове современного кафкианского героя. Это голод,
который тянется за нами из стерильно чистой любви победившего социализма и из дискотек имени Тэтчер и Рейгана. Из сюрпризов репрессированного фри-лава и очередей на молочную кухню, породивших поколение жвачки «Love Is» и светлое будущее по пьяни в подъездах. Из обдроченных стен общежитий от Москвы до Афин. Из глянцевой похабной свободы 21го века, оплачиваемой только наличными, запертой в оцинкованной безопасности квартир. Это больше чем всякие «теории стакана воды», это сама несбыточность нашего завтра, радостно подбрасывающая нам эмоциональный фаст-фуд. А у меня в печёнках сидит её мнимое всевластие и её фаст-фуд.

Вот так и понимаешь, что ненависть – это здоровая реакция здорового организма.

Это зима, в которой мне нет места. Обычное её либретто закручено вокруг семейного очага, печёных индюшек, тихих посиделок и прочих «общечеловеческих» ценностей в самом либеральном смысле, которого русскому человеку понять невозможно. Это настоящий праздник лицемерия. Однако всё больше людей чувствуют себя на нём чужими. И вот его уже как не было.

...а стрелки часов буквально сошли с ума, я всё никак не вольюсь в их ритм, он валится у меня из рук и разбивает длинные списки ежедневных мелочей, оставляя меня упиваться своей неспособностью собрать их воедино. Странные беспокойные сны, в которых нет ничего постоянного. И потом субботнее утро, горы и речки цвета помоев за окном, долгая демонстрация протеста в маленьком городке, идущая почти по спирали.

Кажется, холоднее уже не будет, но я каждый раз ошибаюсь. В городе у зимы одинокие глаза, и от одного прикосновения комок подкатывает к горлу.

Я наконец понимаю, чем суть забвения отличается от его формы. Ты, наоборот, выбрасываешь на головы товарищей вещи, которые им нужны ещё меньше. Я иду, хотя бы просто так, в библиотеку, где встречаю человек десять знакомых. Ты, наоборот, замыкаешься в себе и в сотни раз сыгранной постановке позднекапиталистической драмы одного актёра. А я... а я хватаюсь за стены, ища вокруг себя хоть что-нибудь устойчивое, хоть что-нибудь ежедневное (кроме семейной смерти), чтобы наконец вытащить наружу содержимое чёрного ящика, останавливающее дыхание и прочие там признаки жизнедеятельности. Это не руки себе чиркать, это реальная хирургическая операция. И не спрашивай, страшно ли мне.

В последнее время я много слушаю нойз. Хаотичность нойза, панка, индастриала, некоторых стилей металла подобна воспалённому сознанию. Это истерическая масса звуков, на первый взгляд сваленных в кучу и загрязняющих пространство. На деле это огромное множество разнородных составляющих, которые раскладываются на разночастотные сигналы, цифровые или аналоговые, изменяющиеся согласно периодическим, степенным и многим другим функциям. И обязательно есть среди них один-два таких, вокруг которых переплетаются остальные и бьют в любую болевую точку.

А я – живой осциллограф со сбитыми настройками.

Слова всё ещё застревают в паутине сознания, всё это слишком ново и слишком непонятно для нас самих, и никакого красноречия не хватает для него – для Восстания. Весть о нём просто передаётся как электрический ток, как радиоволна, бегущая через языки, диалекты, европейские мостовые и заснеженные степи. Она охватывает всех и вся, лавиной сметая ежедневную возню и планы на завтра, которого нет.

У нас отняли завтра. На нас нацелили оружие. Эти кнопки с разрисованными шариковой ручкой рюкзаками, те самые «детишки из Facebook» поняли это лучше нас, вздыхающих о сапатистах и попивающих фраппе на студсоветах. Я никогда не забуду их, призывников армии отчаяния, раздетых и согнувшихся как перед арестом у сапог спецназовцев на площади Конституции. Я никогда не забуду их, вооружённых только арафатками и камнями, обращающих в бегство бронированных монстров капиталистического государства. Я никогда не забуду отцов и матерей, чей крик пробивает полицейские щиты. Когда на концерте классической музыки в главном ДК страны начинают кричать «Менты, свиньи, убийцы!» и оркестр перестаёт играть чтобы подхватить лозунг, то почти наверняка знаешь что будет на следующий день.

У анархистов есть другой лозунг: «Горящий город – цветущий цветок». Действительно, город может цвести чёрным. Запах гари и химических веществ на многие дни въелся во всё вокруг. Резкие звуки и случайные мотоциклисты в белых шлемах вызывают непроизвольные движения. Кто сказал, что не страшно? Мы же привыкли каждый день бояться. Кто сказал, что тела греческих студентов сделаны из другого теста? От газа, который на нас распыляли на площади перед химфаком, голуби падали замертво и из их глаз текла кровь. Вы, бухгалтеры разбитых витрин и прокуроры мягких диванов, когда-нибудь бежали от разрывающихся над вашей головой светошумовых гранат?

Когда ослепнув от вспышек и дерущего глаза газа мечешься в ядовитом облаке в поисках выхода, самое худшее, что можно сделать – отпустить руки товарищей и остаться одному перед кордонами. Не бойся за меня, такого больше не случится. Мы окрепнем. Мы – неразрывные цепи, мы – одно мощное многоногое орущее тело, раскрашенное в цвета войны лекарством Maalox, нейтрализующим едкую гадость. Даже с закрытыми глазами, когда раствор CS на основе слёз и соплей капает на арафатку, неотступно шагающее вперёд. Не бойся, не вспоминай, не мучайся, я тебя больше всего люблю когда ты на меня кричишь. Я знаю, долбанная усталость, самосохранение самобичеванием, замкнутый круг... Но пока ты прорываешься сквозь него, знаешь где я буду.

За растяжкой, рядом с тобой.
 

Оказывается, я по-прежнему люблю гулять под дождём. Некоторые мелочи жизни пририсовывают к совершенно ровной серебристой картине дождя чужеродные ответвления, гармонично приживающиеся к ней, как раковая опухоль. Например, перетаскивание вещей или валяющиеся на тротуарах алкоголики (о, эти воспоминания о нашем счастливом детстве). Главное – не дать ложке дёгтя наладить в отдельно взятом сознании нефтедобывающую промышленность. С сознанием массовым – та ещё история.

Во мне ещё слишком много прежнего, а мир изменился.

Мир изменился визуально. Я надела в конце концов очки, и мир превратился в аквариум. Не могу привыкнуть к мысли что вижу не только близкие ко мне предметы. На «задворках» тоже обнаружилось немало интересного (надо же!) . В бесконечных пробках развлекаюсь тем что разглядываю лица пассажиров на другом конце автобуса. Огромное количество забавных типажей, если смотреть внимательно. Чувствую себя немного золотой рыбкой или какой-нибудь скалярией, рассуждающей о фундаментальных вопросах философии.

Мир изменился акустически. Возвращаясь домой с другого конца города после очередного облома от латентного работодателя, я стала вслушиваться в шум автобуса и улицы – видимо, усталость достигла той точки, когда прочие мысли уже не проходят через её завесу, а заснуть ещё не удаётся. И что же, в этой массе звуков довольно отчётливо проглянули гармония и ритм. Замечу что сильного пристрастия к нойзу и индастриалу я никогда не имела, разве что в «металлическом» варианте. Видимо, просто ритмы и биоритмы запрограммированы на сосуществование.

Особенно сейчас я усиленно фильтрую происходящее на предмет ценности. Для себя, для движения, для связующего эти два понятия мостика. Не могу больше выносить нытья, люмпен-декадентства, восточного фатализма, западного потреблядства и всего этого нежелания отправить на свалку своё маленькое просроченное счастье, которое ничего общего не имеет ни со счастьем, ни с элементарными радостями жизни. Не могу питаться чужими тяжбами, от которых никто не хочет избавляться. В моём нынешнем состоянии я готова убить любого кто попытается совать мне подобную отраву, и не боюсь при этом впасть в ницшеанство. С другой стороны, здесь ужасно не хватает чего-то живого. Надо его взращивать, долго и мучительно, и главное, без всяких там тепличных условий.

Хорошее такое слово – «надо».



(картина - авторства незабвенной Фриды Кало)

В 1952 году, совершая первое кругосветное путешествие, двадцатисемилетний писатель попадает в Грецию, которая производит настоящий переворот в его душе. В мраморных статуях античных богов и атлетов Мисима открывает ранее казавшееся ему немыслимым "бессмертие красоты". Болезненного, хилого, одолеваемого мрачными и страшными видениями молодого человека неудержимо влечет к солнцу, физическому и духовному здоровью, гармонии тела и разума. "Греция излечила меня от ненависти к самому себе, от одиночества и пробудила во мне жажду здоровья в ницшеанском смысле", - вспоминал Мисима.

Ярким солнечным светом наполнен роман "Шум волн" (1954), на который писателя вдохновила история Дафниса и Хлои. Это произведение, лишенное и тени извращенности, рассказывает о первой любви прекрасного юноши-рыбака и девушки-ныряльщицы, встретившихся на маленьком острове. Никогда – ни прежде, ни после - Мисима не писал так просто и поэтично о нормальном, здоровом человеческом чувстве. Юные герои находятся в полной гармонии с морем, солнцем -всем окружающим миром. Автор даже специально оговаривает, что Синдзи (так зовут рыбака) "ни разу не задумывался о смерти". К этому времени относится запись в дневнике писателя: "Мои мысли о смерти заросли плющом, словно старый замок, в котором никто больше не живет".

>>>>> 

Конечно, климат Греции располагает достаточным количеством солнечных дней и часов чтобы стимулировать выработку эндорфинов. А также выковыривать из памяти лубочные картинки неторопливых философов в объятиях гетер, мужественных олимпиоников в оливковом масле и прочие объекты воздыхания туристов, греческих националистов и либеральных интеллигентов. Вот только для Юкио Мисимы этот показной оптимизм - всего лишь обратная сторона эстетизации смерти. Окоченевшая самоисчерпывающаяся картинка, как и во всех остальных романах.

В отличие от героев Кафки, трагически погибающих в борьбе за выход из искусственного мира в реальный, героям Мисимы не за что бороться. Содержание его книг – это бесконечная череда театральных постановок, тема каждой из которых возводится в абсолют и зацикливается на себе. Для меня искусство Мисимы мертво, сухо, а главное бессмысленно, оно является типичным образцом искусства для потребителя. Смерть, эротизм, красота, разрушение, самобичевание, идеология – всё это существует ради самого себя и меняет только оболочки. Как впрочем и жизнь автора: даже самоубийство, высшая форма нигилизма, опускается им до совершенной формы представления.

Туристы продолжают сублимировать, суетясь вокруг древних развалин. Но по-моему, их не покидает чувство обманутости, пресыщение картинками и оболочками достигло предела, и в них больше нет красоты. Она здесь, но искать её нужно не в камнях и не в персональном all inclusive рае на неделю. Поэтому с моей стороны правильнее оказалось изменить решение шататься по стране в гордом одиночестве.

Эпир гостеприимен и пока ещё дико прекрасен, его оттоманская неспешность успокаивает городскую горячку. Но это только на несколько дней, а в ежедневном белкином колесе производства-потребления даже балканская пестрота приедается. Теперь она оживает только когда мы собираемся вместе.

Теперь, когда гнёт противоречий и накопления капитала становится невыносимым, всплывают на поверхность наши ошибки. Наш эгоизм, наше отчуждение, наша небрежность по отношению к жизни и проблемам других, тех кто боится говорить. Они вцепляются мёртвой хваткой в каждого неравнодушного, но их страх изматывает. Их сил не хватает ни на что кроме страха, и бесполезно ждать от них отдачи.

В 1949 г. в Греции закончилась (?) гражданская война. Диктатура Пластираса, голод и разграбление общественного достояния, план Маршалла, подпольные газеты, последние подпольные кабаки-ребетадико в дымке гашиша, тысячи политзаключённых, расстрелы «врагов Родины» по приказу короля – такой была Греция когда её посетил Юкио Мисима. Наш чувствительный японец оказался достаточно толстокожим чтобы ничего этого не видеть и рисовать в своём воображении романтические античные идиллии. В этом обществе чувствительность не распространяется дальше воображения, и его граница с реальностью опутана колючей проволокой страха.

Поэтому с эпохой одиночества пора кончать организованно.
Выйди на улицы, убей в себе Мисиму.

 

- Это как же можно было допустить такое, чтобы какая-то сраная Грузия расстреливала наших военных! И захватывала в плен!

Молчу. В периоды обострения депрессии мамин политический индикатор смещается резко вправо, и мы немного меняемся ролями. Я который день как сквозь стекло принимаю поток фраз о войне, обо мне, о наших родственниках и ещё каких-то теряющих всякое значение компонентах материи. А в ещё одной из точек географической карты снова льётся кровь, а я сижу, снова заполненная чувством безвременья, которое никогда не выветривается из этого дома. Отвращение и злость, стыд перед теми кто сейчас там, плохо скрываемое раздражение от неожиданно нацпатских реплик и бормотания новостей. Обволакивающее временами отупение, бессилие.  Но ничего. Красивые народы неизбежно выживают, теперь настают иные времена. Я? А что я, со мной ничего не случится, я же море...

О том что я море я подумала несколько дней назад – не заметила как заснула прямо на берегу, где мы сидели, проснулась чтобы хлебнуть пива и посчитать звёзды, ребята очень смеялись... А ничего смешного, когда вокруг тебя только волны и ночь, забываешь и эйфорию, и тяжесть последних дней.

Никто никогда не создавал для разрушения. Даже изрезанную автором картину польские реставраторы собрали по кусочкам, чтобы каждый упрямец мог на неё любоваться или даже носить её на футболке, изображая пироманский стоицизм. Из под руки капитализма выходят тонны и тонны оружия, которое и в эту минуту продолжает убивать, но капитализм не создаёт, капитализм уже даже не производит. А то что создано нам уже не принадлежит и потому не может быть ни разрушено, ни присвоено. Стихи, например. Ты читаешь?.. Нельзя писать чтобы жечь. Нельзя играть в разрушение, это слишком быстро перестаёт быть игрой.

Не знаю, во что ты ещё будешь играть. Эти камешки, от них только круги по воде - я же море, я ничего не понимаю. Медленно-медленно их острые углы сойдут на нет, это не так важно. Куда страшнее неспособность жить. Как в том мультфильме, ты живёшь в портретной рамке, ты хватаешься за чужую боль и забираешь её себе, её всегда не хватает, с ней хочется играть одному, уходя в тёмную комнату и перебирая струны гитары. А меня всегда что-то переполняет, я ничего не могу удержать. Я роняю больше чем ты успеваешь подобрать. Разве не от этого ты бежишь? Разве ты не поэтому бьёшься?

Нам предстоит всему учиться сначала, и у нас нет ничего кроме дороги.

Но без этой темноты годы пустеют...


 

Remember me (Forget me)

Я бы предпочла второй вариант, особенно если бы он мог осуществиться по одному клику мыши. Я бы предпочла обманывать себя более чем двухнедельным молчанием по ту сторону линий №27 и №5 как гарантией его осуществления. Но за завесой молчания ждала не моя бессонница и дым от сигарет.

По всей улице свет горел только в 4-5 окнах. У меня играло что-то из «новой волны». Я тоже собиралась выпасть из многоэтажки и из рядов неудачников, проводящих все выходные в квартире, в тенета тёплого июльского вечера. Копошащийся, сверкающий город казался несомненно более привлекательным чем рассвет перед лаптопом.

За пару дней до этого, гуляя по крытой брусчаткой улице в другом городе, я заметила Л., что в таких «землевладельческих» райцентрах люди как тараканы: выползают из дома когда темнеет, одинаково одетые, одинаково скучно говорят об одних и тех же вещах. Мегаполис гораздо пестрее, но гораздо отчужденнее. В гостях у друзей, живущих в центре города, отсутствие привычки здороваться с соседями вызывает у меня странное чувство чего-то неправильного, дикого, как бы неживого. Сродни чувству одиночества в толпе – которым мне представился шанс упиваться после долгого перерыва.

Темнота зала успокаивала глаза. Это был последний сеанс на сегодня. Шёл фильм о событиях 71 года в Англии – скандалах с участием королевской семьи, разборках с мафией и случайно приплетённом ограблении банка. Выйдя из кинотеатра около полвторого, я долго и бессмыссленно шаталась по улицам, по набережной. По морю шла крупная рябь, море шлёпало губами, заглатывая блестящие босоножки, ароматы Кензо, разговоры о кислоте и модных пляжах. У причала стоял прогулочный катер, на нём громко играло регги. Я обнаружила что забыла дома сигареты. Можно было их чем-нибудь заменить, можно было долго сидеть и смотреть вдаль, если бы не раздражающее нарастание людских голосов вокруг. Если бы не расползающаяся повсюду поверхностность, потребляемость одноразового счастья. Наступает момент когда они начинают крутиться вокруг тебя, как галлюцинации из фильма «Реквием по мечте», и нет выхода кроме как бежать.

Нужно срочно бежать, нужно отдохнуть, нужно рвануть в ещё незнакомый город, спрашивать дорогу в кофейнях, фотографировать чаек и надписи на арабском, валяться на траве, подложив под голову рюкзак...

Один косой взгляд, один раз споткнуться в темноте о цепь, и уже будто смех за спиной, уже будто против тебя война. Чего мне хотелось, так это что бы сейчас, в три часа ночи кто-нибудь был один. Но ночная жизнь здесь так кипит, что душно даже снаружи, здесь невозможно быть одному.

На улицах поменьше было пусто. Желтоватое лицо манекена в витрине напомнило рассказ Форстера, там где главный герой, находясь в городе без людей, принимает манекен за живую девушку. Арт-кафе, где по выходным обычно играют джаз, было почему-то закрыто, в чешской пивной и остальных прилегающих яблоку было негде упасть, а тащиться в студенческий квартал чтобы наткнуться там на тусовки всех до одной фракций желания не было. Чего только не придумают некоторые себе в оправдание, чтобы шляться при полной луне. Может даже убивающей луне... Иначе зачем засыпать под чьи-то слёзы в пустой квартире?

Мне не хотелось ещё одного такого сна, какой я видела накануне. Дело не в пустом туманном городе, нет. И даже не в том, что в нём носились лубочного вида призраки и на каком-то складе лежали рядом трупы Маркса и Ленина. Дело в том, что там был маленький мальчик, которого я потеряла из виду, это я выпустила его руку, и он убежал в бесконечный утренний смог, и я не знаю где он...

Он убежал, а я почти не понимаю как ночь сменяет день и почему в супермаркете нет обычной водки, без химии и газировки. Мы выкинули старые коробки из штаб-квартиры, и я надеюсь в субботу утром быть далеко отсюда, хотя и не так далеко чтобы невозможно было сказать «Prithee, darlingmost! - court me rather than the peevish prolix».

Надеюсь что завтра я буду лучше.


 

Очередной левацкий журнал, задуманный в форме литературной записной книжки и коллажа одновременно, привлёк моё внимание не только оформлением, но и описываемого в нём периода. После Политеха – греческого Красного Мая – в греческом обществе начались ещё более важные метаморфозы, назрела почти предреволюционная обстановка, окончившаяся, правда, формированием трёхпартийного правительства в 1989 г. Так или иначе, Политех оставил после себя политическое наследие и кладезь революционной (суб)культуры, из которого мы черпаем по сей день. Такие записные книжки - частицы этой субкультуры.

...«Я помню один сон из детства. Я в прекрасном саду. Как только я протягиваю руку к цветам, они вянут в моих пальцах. Кошмарное чувство разрушения и опустошения охватывает меня, когда огромное облако в форме гриба затемняет землю. Может быть, некоторые успеют скрыться через ворота. Я же, как и Испания, привязан к прошлому».

...Тогда, на рассвете 1953 г. пьяный, невыспавшийся, уставший молодой человек 22 лет нацарапал мелом на стене rue de Seine пугающую фразу Ne travaillez jamais. Жизнь, чувство течения времени, наша манера растрачивать себя на гранях, искусство жить, не занимаясь искусством, наша способность позволять внутреннему голосу говорить (и иногда становиться материальной силой) – изменились.
Молодым человеком был Ги Дебор.

...«Разрушение стало моей Беатриче», - писал Малларме, который и сам вдохновил некоторых на довольно опасные исследования.
«Что нас разрушило?» - спросил И. П. Р. у Г. И. Б. как-то раз пока брезжил рассвет в Салониках. Ответ последовал моментально: «Вийон, Дюкасс, Дебор, пьянки, некоторые девушки...»
«И Гегель», - добавил И. П. Р.
В октябре 1981 г. Г. И. Б. выпил 6 рюмок узо и 4 виски в бюро (?) издательства Акмон на улице Мавромихали, номера не помню. Присутствовали Е. А., И. П., С. К. и Н. Д. К., который к тому же повздорил с Е. А. по поводу СССР и трудов Г. Л. и В. Н. – один венгерский теоретик, другой русский писатель. О событии никто не помнит. В том числе Т. С., который, хотя и не случайно, не присутствовал.
Также в октябре 1981 г. М. Т., будучи пьяной, сказала Г. И. Б., столь же или даже более пьяному, что величайший роман 20го в. – это «Последний поворот на Бруклин» Хьюберта Селби.
В том году Д. М. играл в шахматы, прикованный к 64 квадратикам и холодно-безразличный (как мы думали) к большинству событий, которые сделали из нас то, что мы есть.

 
 

Иногда мне жутко от этой улыбки. Это даже не совсем улыбка, так – ласковое искривление примёрзшей к лицу измученности: не бойся, этого больше не будет. Но я знаю, что это ложь. Молчание пьёт мою кровь слишком медленно, по капле, слова застревают у меня в горле и растворяются в пустоте либо, перебитые посередине, складывают крылья и падают оземь. Чего я боюсь в этот момент – так это последовать за ними.

Не так давно на Треугольнике – самой живой точке политеха, месте собраний, зубрёжки и дружеских бесед за стаканом фраппе – мы сидели с подругой за учебником по векторному анализу. Внезапно кто-то накрыл меня пластиковым мешком, перекрыв кислород, закружил бешено до дурноты. Что может быть смешнее, чем обморок у открытого окна? Моё тело стекло по ободранной скамье, ритмы Dead Kennedys со столика анархистов встряхивали его как электрический разряд, гулко отзываясь внутри. Вибрации их материализировались, принимая недвусмысленные очертания, мелькнул знакомый взгляд, затягивавший как трясина, и вдруг всё исчезло. Было темно. Из темноты выглядывала фигура подруги, с которой мы переговаривались, хаотические линии, кирпичи стены, картинки из недавнего прошлого. Меня швыряло туда и обратно. Потолок наконец просветлел и застыл, на нём проглянула надпись «el condor pasa». Что-то текло по лицу. Всё, что я смогла сдавить почти красноармейской выдержкой и точностью действий во время последних событий в университете – всё хлынуло через край, не дожидаясь моего разрешения.

Поэтому я боюсь следующего overflow. Каждая «случайность», каждое касание, каждая деланная грубость, но и кроме того: каждый промах в движении и фракционной мишуре, каждая минута в этой комнате приближают его. Странное дело: будто гроб с камерой наблюдения. В шепчущейся библиотеке, среди нескольких сотен лихорадочно сгорбленных над книгами и лаптопами коллег я чувствую себя куда свободнее и внимательнее, чем здесь.

У меня не выходит это выражение фатальности – с локтями на подоконнике и взглядом исподлобья, не следящим за оборотами чёток вокруг пальцев. Я жду того, что рвётся из-под волевой маски. Вопрос только в том, чтобы дать ему правильное направление.

Art: Zdzisław Beksiński

 

Весеннее утро всё заполонило,
Городские кумушки достали веера.
А я еду в город Янница,
Еду мимо маков в некошеных полях.

Так должно было бы начинаться одно плохое стихотворение об одном  скучном провинциальном городке, какими полны Македония и Фракия. Но во-первых, я не люблю плохие стихи, а во-вторых, пейзаж за окном не мог отвлечь меня от мысли, не покидавшей меня уже несколько дней.

[ А всё началось с чего? → ] 

 
 

Улиц переходы переводим в KOI -
Новоформ конвейер, снов видеоряд.
На бетонных трупах расцвели левкои,
Тоже все бетонные, словно на парад.
Ты молчишь мне в трубку, завтра будет больно,
Кто меня придумал, грянула гроза.
На бескровных окнах по команде "вольно"
Выступят печальные чёрные глаза.
Беспарольно-тихо до рассвета жду я
Что тетрадь покинет психопат-денщик.
Të dua...
Të dua.
Чирк.
Чирк...

12/04

Когда пробьёт двенадцать, в памяти кончатся лозунги,
а в баллончике – краска,
сядем в кружок, пустим печаль по миру, посуху.
Будем рассказывать сказки.
Про то как иллирийская вендетта над камином
и две жены.
Про крылатых чудищ и гашиш, а на стенах в кофейне –
турецкие ковры.
Про медные браслеты девушек-помачек.
Про смерть в бараках и в дураках.
Про ребетико после боёв и стачек,
в тюрьмах ли, в кабаках.
Разве нам много надо?
Придёт лето – уснём на траве под звёздами,
под красными звёздами.
Не будет парада,
будет просто мир один на всех,
лодка с вечными вёслами.


Песни под настроение...

Handan Aydın – Derdim Çoktur Hangisine Yanayım
Κατερίνα Παπαδοπούλου – Τσιφτετέλι γιάλα (малоазиатская, ок. 1890)
Γρηγόρης Μπιθικώτσης – Βρέχει στη φτωχογειτονιά (стихи поэта-коммуниста Т. Ливадитиса)
Σωτηρία Λεονάρδου – Το δίχτυ (тж. из фильма, о II Мировой и партизанском движении)
Θάνος Μικρούτσικος/Νίκος Καββαδίας – Θεσσαλονίκη (любительская обработка, стихи ещё одного поэта революции Н. Каввадиаса)
Σαβίνα Γιαννάτου & Primavera en Salonico – Έβγα μάνα μου
Këngë për Çelo Mezanin (албанский эпос)
Eli Fara - Kush i qan hallet e mia
Toma Zdravkovic – Dotako sam dno zivota

Всех с прошедшим днём Красной Армии.

Оказывается, без никотина и Интернета неплохо жить. Движение находится на стабильном подъёме, и сейчас особенно заметно как оно влияет на нас самих. Всё как-то само собой становится на места: сама моя жизнь в разных ракурсах, вещи которые меня окружают. На всё хватает времени, ничто не мешает как раньше – ни брутальные семейные конфликты, ни отсыревшая по всей комнате штукатурка, ни случайная нерасторопность соратников. Материальная альтернатива культивируемому зомбоящиком неврозу, в котором теряешься, тонешь, задыхаешься от одиночества.
Сидя на кухне у комрадессы, случайно вспомнила фразу любимого – уединение даёт возможность подумать над многими вещами. Это не всегда верно. Я всё чаще обнаруживаю, что некоторые вопросы, занимавшие меня месяцами, сообща решаются за пять минут.

Егор Летов ушёл, эта новость была горькой для поколения 80х-90х не только потому что умер талантливый музыкант, возведённый в культ. Символически закрылась эпоха советского левого андерграунда и его наследия, альтернативы которому пока нет. Нет даже "рокнролльной помойки".
Но это только повод начать сначала.

Фрустративный вакуум медленно, очень медленно, но верно отползает вместе со своими соматическими загогулинами. Теперь выхожу на контакт. При этом чувствуется необходимость подвергнуть ревизии аспекты собственного восприятия, навыки, бытовую хаотичность. Короче, маюсь.
Дальше одним пакетом три написанных за последнее время опуса. Нервным и толерантным просьба удалиться.
...если прочитаешь, ещё раз «ррофш» тебе - или «фалеминдерит», не помню в чём там разница.

[ нырнуть в поток сознания → ]

Ты видишь, у солнца отчётливо сносит крышу,
Ты видишь изъезженное одиночество дня.
Только пожалуйста, не надо этого «когда я тебя увижу?»
Будто сотня щенячьих глаз катится на меня.
Я не умею смотреть – я закрою глаза руками,
Чтобы меня не наматывали на серпантин.
А ты всё равно смотришь в волшебное телеоригами,
А ты всё равно измеряешь мир числом «один»,
Чудесной семейной смертью и любимым брендом.
А от меня только и осталось что чья-то тень.
Но всё дело в том, что в сегодня, охваченном бредом,
Тебе просто плевать на себя и на завтрашний день.


Арт: Daniele Cascone

Когда здесь кончаются юридические рамки чопорной Европы, фешенебельные бутики, яркие
открытки с Белой Башней и громоздкими византийскими церквями, получасовые
пробки на Лангаде и Эгнатии и солидные господа в костюмах-тройках – в Салониках
начинаются бешеные и нищие Балканы.

«Мы называем этот город Солунь, солнце по-вашему,» - говорил Драган. И ещё: «В моём городе был всего один кинотеатр. Его разбомбили». И ещё: «Я ненавижу греков». И ещё: «Я не виноват что родился на Балканах. Я бы хотел чтобы не было войны». Через четыре года видела его в Салониках-Солуни – рыжий-рыжий, издалека светится – узнал меня, и ни слова.

Около памятника под платанами старики играют в карты на картонке, прямо на земле. Им и невдомёк, что у тощенького славомакедонца есть причины их ненавидеть.

За фасадом современного мегаполиса – узенькие мощёные камнем улочки, на которых теснятся барахолки и мелкие лавочки. Затхлые эмигрантские кварталы с вывесками по-грузински, по-русски, по-чешски, по-китайски и их грязные базарчики. Албанская речь слышна, но надписей нет – албанцы в основном чернорабочие. И продуваемые вардарисом греческие «спальники» разной степени обшарпанности, с прикрытыми маркизой балконами, с которых хозяйки вытряхивают ковры, спускают на верёвке вещи и перекрикиваются с идущими по улице знакомыми. Их мужья, преимущественно старшего поколения, играют в нарды или судачат о политике в кофейне на углу.

Вокруг дворца и триумфальной арки императора Галерия и Ротонды теснятся студенческие кафе, блинные, магазины одежды, субкультурная символика, левые и анархистские плакаты – университетский городок рядом. На краю древних развалин панки пьют пиво. За университетом – новостройки и гаражи, бесконечные граффити и плакаты, сотни лозунгов на стенах прорываются сквозь пластмассовый мир. Кое-где на задворках – сквоты.

Жилые дома, магазины, мелкие конторки липнут к громаде крепостной стены, к старинным турецким зданиям – Альказар, Безестени, только Хамам-Бей стоит особняком у площади за железной сеткой: дверь заржавела, цветная эмаль облупилась. К баням пристроилась автобусная остановка, у которой в жару и в холод бабки продают контрабандные сигареты, рискуя быть повязанными – врезается в память фигура наседающего как коршун мента. А ещё врезается в память калека в лохмотьях на коляске и с ним армянин-«работодатель» в белоснежном пиджаке, с золотой цепью на шее.

Стоя в очередной пробке в автобусе (где неизменно надо держаться за карманы, особенно если висишь на подножке), следишь как в потоке машин мелькают дети – моют стёкла или продают салфетки. Сердце невольно ёкает. Потом привыкаешь.

За неоновой подсветкой ночных клубов и стадионов – полутёмные таверны и ребетадико с деревенскими плетёными стульями, как семьдесят лет назад. В этих самых танцах, как в повторяемых тысячной колонной лозунгах – единство и мощь бьющихся о причал волн, слаженные шаги навстречу времени. «Такие вещи мы видим только иногда по телевизору», - говорили австрийские товарищи. Привыкнув к многоэтажным карцерам европейских мегаполисов, неловко и чуждо чувствуешь себя в здешнем живом, бесшабашном, почти фаталистическом климате. Австрийцы засмущались и ушли.

Нам было очень их жаль.


Арт: ekato-enteka