«Я точно знаю, что никакой санаторий не сможет его излечить. Ему никогда не станет лучше, Макс, пока его охватывает этот страх. И никакая душевная поддержка не может этот страх подавить, потому что страх сразу её нейтрализует. Этот страх касается не только меня, но и любого, кто живёт без стыда. Возьмём плоть. Плоть достаточно нага, чтобы Франк страдал от её вида. Я это знаю с последнего раза, когда я не смогла ничего поделать. Когда он чувствовал этот страх, он смотрел мне в глаза, мы ждали одну секунду, будто не могли вздохнуть или будто у нас болели ноги, и это сразу проходило.»


«Я знала до последнего нерва, что такое его страх. […] Я вооружилась против этого страха тем, что поняла его. За те четыре дня, что Франк был со мной, он утратил этот страх. Мы смеялись над ним. […] Если бы я с ним поехала тогда в Прагу, я осталась бы тем, кем для него была. Но я обеими ногами страшно приросла к этой земле, я была неспособна оставить мужа и, возможно, была слишком женщиной, чтобы иметь силу подчиниться на всю жизнь строжайшей аскезе, которая, как я знала, в таком случае меня ждет. А во мне существует непреодолимое, прямо бешеное стремление к совсем иной жизни, чем та, которую я веду и, вероятно, буду вести, стремление к жизни с ребенком. К жизни земной. […] То, что люди приписывают ненормальности Франка, является как раз его преимуществом. Женщины, соприкасавшиеся с ним, были обыкновенными женщинами и не умели жить иначе, как в своем естестве. Я скорее думаю, что мы все, весь мир и все люди, больны, а он единственно здоровый, верно чувствующий и единственно чистый человек. Я знаю, что он противился не жизни, а лишь нашему образу жизни… Он знает о мире в десять тысяч раз больше, чем все люди мира…»