Никанор Иванович не сразу понял, что произошло.
Заболела спина и шея: не согнуться, ни разогнуться. И вроде не очень болит, а не согнуться!
Но на работу пришёл как обычно, одним из первых.

Директор, так и не дождавшись приветственного поклона, слегка нахмурился.
- Спина у меня... прострел, наверное, - заторопился с объяснениями Никанор Иванович.
- Кхм... ну, лечитесь, голубчик, лечитесь, - снисходительно пробасил директор и прошёл мимо, чуть кивая головой другим сотрудникам.

- Окостеноз позвоночного столба, - цокнул языком хирург, разглядывая рентгеновский снимок.
- Это опасно, доктор? – у Никанора Ивановича даже слёзы выступили от волнения.
- Как вам сказать... – потянул хирург, - болезнь малоизученная, конечно... для жизни не опасно, но, увы-с, неизлечимо!

Хирург был совершенно не прав!
Диагноз «окостеноз» оказался опасен именно для жизни. Для нормальной человеческой жизни.
Никанор Иванович больше не мог сгибаться: в любых ситуациях его гордо поднятая голова возвышалась над сотнями пригнутых затылков, привлекая на себя все громы и молнии жизненных перипетий.

«Несгибаемость» приносила одни убытки и лишения: Никанора Ивановича лишили квартальной премии, путёвки в санаторий, отказали в обещанном повышении... и вскоре уволили с работы.
Даже родной отец, глядя на вздёрнутый к небу нос сына, вздыхал и отворачивался, смахнув слезу:
- И как же ты жить-то дальше будешь, с хребтиной такой несгибаемой...

Вскоре «окостенозом» заболела супруга.
Поняв, что не сможет больше пригибаться, она долго рыдала и грозилась повеситься «от жизни такой». Никанор Иванович долго утешал её, объясняя преимущества несгибаемости как гордости человеческой, но это не помогало.
- Это всё ты! – билась жена в истерике, - это из-за тебя! Надо ещё выяснить, где ты эту заразу подцепил, скотина такая!

Как ни странно, «окостеноз» оказался заразен.
Он мутировал подобно гриппу: вскоре все качества несгибаемости проявили бывшие сотрудники Никанора Ивановича.
Этого мало: во всём городе мелкие очаги инфекции вспыхивали - то тут, то там, вызывая панику.

Вскоре город был оцеплен регулярными войсками и обнесён колючей проволокой: симптомы «окостеноза» начинали угрожать безопасности страны.
- Не подходить! Стрелять буду! – глухо звучали голоса из-под защитных костюмов охраны.
Возможно, город был бы уничтожен как очаг эпидемии, но... появились новые вспышки, в других городах, а затем и странах – и всё больше несгибаемых появлялось в мире.

- Эпидемия угрожает нарушить все общественные устои! – звучало с трибун мировых сообществ, - несгибаемость, конечно, хорошее качество... но не в таких же масштабах! Люди становятся неуправляемы, они не желают подчиняться государственным структурам и общественному мнению!
- Да, да! – задумчиво кивали уважаемые и влиятельные представители мира сего.

Была разработана программа «анти-костеноз»: для сохранения привычного порядка чиновникам предписывалось - вместо привычного и гибкого склонения и преклонения - закрывать руками глаза, уши или рот.
Довольно быстро выяснилось: с закрытыми глазами или ушами люди не успевали заметить важные решения и вовремя приступить к их выполнению.
- Не прижилась программа... – застонал председатель международной лиги наций, обнаружив у себя первые признаки заболевания, - ну, и фиг с ней!!!

Вскоре выяснилось, что окостеноз вполне операбелен.
Первые добровольцы, не сумевшие пережить свою несгибаемость, позволяли ломать себе позвоночник в двух-трёх местах, что давало им возможность проявлять определённую гибкость и управляемость.
Но таких, кто предпочитал добровольно сломаться, было немного.
Окостеноз неумолимо захватывал Землю.

* * *
Бронзовый памятник Никанору Ивановичу был установлен на родине, как «Памятник Первому Несгибаемому».
- Посмотрите на этого выдающегося человека, - рассказывала экскурсовод, - именно с него началось перерождение человечества. Как вы уже знаете из курса истории, массовая эпидемия окостеноза послужила толчком к развитию общества, изменив не только социальные отношения, но и экономические условия существования людей.
- Знаем! – пищали несгибаемые школьники, - тогда и появились стоячие кровати, лежачие автобусы и ползающие тротуары!

Памятник был совсем не похож на хилого и тощего Никанора Ивановича: это был высокий атлет с волевым взглядом и волнистой гривой волос.
Но это и неважно: ведь у человечества должны быть сказки, в которые оно верит...

Говорила мне мама: никогда не ходи по незнакомой тропинке. Нет, понесло!
Вторые сутки по лесу брожу, а эта тропинка проклятая никак не кончается. И лес стал какой-то... странный, незнакомый.
Вечером было озеро с русалками. Ночью - две луны. Утром грибы-попрыгунчики встретились...
Чего ещё ждать?
По законам жанра – не иначе, как избушку. С тремя медведями. Или на курьих ножках...

Ну вот, что я и говорила: вот она, избушка!
Без курьих ножек, слава богу. И совсем заброшенная: брёвна подопревшие, окошки мхом поросли, скособоченная щербатая дверь.
Так... мимо, мимо, по тропинке. Незнакомой тропинке, чтоб её!

А что у нас дальше? Что-нибудь говорящее, наверное.
Как и положено: должно же в сказках что-то разговаривать! Интересно, кто это будет: заяц... пенёк... собака? Хотя, нет, только не собака: откуда в глухом лесу ей взяться?

Стоп... а кто это там, на тропинке, курит?
Ну, вооот... человек. Самый обыкновенный: в дождевике, с корзинкой. Грибник.
А я-то надеялась...
Ну, ладно: человек, так человек. Идём дальше, мимо.
Да уж, пройдёшь тут «мимо»... тропинка, как назло, сузилась – не разминёшься!

- Не подскажете, где найти трёх медведей? – растерянно брякнула, уткнувшись носом в бороду.
- Пиво? – ухмыльнулся мужичок.
- Нет, настоящих медведей, - раз уж ляпнула ерунду, придётся продолжать в том же духе.
- Это тебе надо было бы... пойти по соседней тропинке, - хмыкнул мужичок.
Нет, он точно издевается: глаза-то смеются!
- А по этой - куда? – а вот и не заплачу, не дождёшься, хмырь бородатый.
- Сходи, узнаешь! – сверкнул улыбкой мужичок, и... растаял, как и не было.
- ...а как же три медведя?!...
Когда люди в воздухе растворяются - вопросы воздуху и достаются. Глупо.
Ну, ладно, шагаем дальше. Эта тропинка кончится когда-нибудь?!

Вот говорила мне мама: никогда не ходи по незнакомой... Оп! А это ещё что?
Тропинку шустро перебежало деревце: небольшое такое, ветвистое. Ещё и веткой на прощание помахало.
- Тьфу ты! Всё, надоело! - топнула ногой, - домой хочу!
Лес, вздрогнув, смазался на мгновенье; тропинка подпрыгнула и извернулась вбок.
Интересный поворот... и что же там, впереди?

За поворотом уже поджидала мама: с сердито поджатыми губами и с веником в руках.
- И где это тебя двое суток носило, а?! Сколько раз можно повторять: никогда не уходи по незнакомой тропинке!

Ну, всё. Достанется теперь, мало не покажется...
Эх... говорила мне мама...

Вот ведь странно: ожидаешь, ожидаешь своего "второго-иногда-пишущего", зовёшь, зовёшь... А он, доведя, почти до слёз своим исчезновением - заявляется. И такоооооое понапишет, что...  ой.
В "Люденсах" затеян конкурс "Алло, мы ищем мужские достоинства!"
Вот тут мой "второй" и заявился - поучаствовать))
То, что им понаписано - прячу под кат... вот ведь, писака, подвёл под монастырь! )))

[ ...как Иван своё Достоинство нашёл....... → ]

Моя, заметаморфозенная), обсуждённо-осуждёная сказка в МПП - сказка №17
Сегодня размещаю слегка изменённый мною вариант сказки.
Она... вновь изменилась (очередной метаморфоз? ).
Стала ли она лучше? Ох, даже и не знаю)....

"МЕТАМОРФОЗЫ"

Когда Палыч собрался лепить из снега статую, Ильинична только всплеснула руками и заголосила:
- Да ты, никак, совсем рехнулся, старый! Ты хочешь, чтобы всё село над нами смеялось?!
- И пусть смеются! А я вот пойду! И деваху из снега слеплю!
Эх, не стал бы Палыч чудить под Новый Год, если бы... не сосед. Очень уж рассердил бородач, недавно отгрохавший трёхэтажный домище по соседству. Оранжерею, вишь ты, задумал он поставить на месте дома стариков. Заявился, не запылился, виску выставил на стол, да богатым кошельком трясти начал!
- Ты подумай! – кипел старик, в сердцах швыряя всё, что попадалось под руку, - дом, который я по брёвнышку, по дощечке строил, он снести хочет! Бумажки свои вонючие мне в нос суёт, думает, я за его зелёненькими на карачках поползу?! Думает, всё купить можно?! А вот шиш тебе!
И, хлопнув дверью, старик выскочил из хаты, нахлобучивая на лысину шапку.
Охая и вытирая слёзы, Ильинична присела у печки, на минутку задумавшись, да заторопилась одеваться. А то ведь, не ровен час, и ей от старика достанется за нерасторопность – горяч больно, вон как соседа-то топором напугал.

Снегурка получилась, фигуристая да справная, не хуже статуя из Сада Летнего; недаром Палыча на селе уважительно звали «мастером» за руки умелые – намастерил девицу снежную на славу, со всеми выпуклостями и впадинками; разговоров на селе на неделю хватит.
Гнев за время работы прошёл, осталась только досада.
- Эх, Ксана... Не дал бог нам детей да внуков, - вздохнул старик и вдруг хихикнул, - а была бы у нас вот этакая фигуристая внучка... сейчас бы женихов веником да ухватом гоняли!
- И то, - заулыбалась старуха, представив, как старик отваживает женишков; поднялась, кряхтя, - ну, пошли, срамник старый, в дом. Холодно, лысину застудишь...

Ночью, под грохот соседского новогоднего салюта, в разноцветных сполохах рассыпающейся пиротехники, со снежной девицей стало твориться неладное. Казалось, задвигалось ладное тело, ожили черты красивого лица, заколыхалась высокая грудь от дыхания.
- Кто там? – вскинулась чуткая старуха на скрип двери, включила свет, и обомлела: последи избы стояла девица красоты неописуемой, бесстыже-нагая, молочно-белая.
- Внучка я ваша, Снегурочка, - тихо заговорила девица, и жалобно добавила, - мне бы одежонку какую, стыдно мне, бабушка...
Вот так вот (ну, прям как в сказке!) и появилась у стариков Снегурочка. Ох, и по сердцу пришлась Снегурка старикам! Умная, добрая, ласковая, заботливая, а уж краса-а-а-вица! Да и скромницей оказалась на удивление. Казалось, жить бы тут и радоваться – ан, нет. Где радость – там и беда; парой они всегда и ходят-то, рука об руку...
Стали со Снегуркой всякие чудеса-метаморфозы твориться; да такие, что сразу и не рассказать.

Однажды - проснулись поутру от грохота: Снегурка вдруг железною сделалась! За что ни возьмётся – всё вдребезги разлетается; половицы в хате Палычу пришлось несколько раз заменять – не выдерживали веса внученьки. Что уж тут говорить о стульях да кроватях? Ну, ничего, пообвыклись: перинку Железочке на полу стелили; дрова колоть перестали – внученька руками управлялась; правда, от воды ржавела порой, смазывать приходилось.
Только-только привыкли к внучке железной, как новая напасть! Поутру – тишина, ни стука, ни шороха: что с внучкой? Глядят старики, а она сидит, улыбается дура-дурой, и молчит. Палыч, как только за руку её взял, сразу и понял: деревянная она стала, лёгкая, как пробка.
- Пробка. Как есть пробка, - сказал он, и смахнул слезу, - и вместо мозгов тоже пробка. Пробочкой будем звать внучку, Ксана...
Ну, ничего, привыкли: тихая такая внучка, слова супротив не скажет, всегда улыбается. Сидит себе в уголку, никому не мешает и улыбается. Палыч Пробочку гулять выносил на солнышко – а чего не вынести, когда она легче лёгкого? Ильинична пыль с неё стирала да плакала потихоньку. А Палыч – держался, только брови хмурил.
А вот когда Снегурочка стеклянной вдруг стала, тут уж испугались старики не на шутку: не давали шагу ступить, с пола все половики поубирали – не дай бог, споткнётся, упадёт да разобьется. Зато петь Стекляночка начала так, что сердце забирало: словно колокольцы хрустальные перезваниваются да слова выговаривают. Всё село послушать собиралось. А заведующий клубом всё уговаривал стариков её в Москву везти, выступать по телевизору, да гневливый Палыч на него так посмотрел, что завклубом сразу испарился да больше не появлялся.
Неизвестно, что было бы с внученькой дальше, если бы...

Палыч – мужик внимательный; вот и приметил он, что как только внученьку метаморфозить начинает – у соседа (того самого, что оранжерею строить хотел) бородёнка вроде короче становится!
- Так и я не раз замечала, как соседушка к нам за забор что-то с ладони сдувает, - поддержала старика Ильинична, - к чему это ему? Ох, нечисто дело!
Когда внучка вдруг к утру Золотиночкою стала, а у соседушки любезного бородёнка совсем укоротилась, терпение у стариков лопнуло.
- Он это, гад бородатый, ворожит! Извести хочет внучку, - стукнул кулаком по столу побагровевший Палыч.
- Да и нас заодно, - вздохнула Ильинична, - за золотом охотников да душегубов немало, прибьют нас да распилят внучку на кусочки...
- А нехристю этому наш дом-участок и достанется... – сдвинул брови Палыч и задумался надолго, а у Золотиночки только слеза скатилась, капелька золотая.

Вот тогда Палыч к соседу и отправился. Пошёл под вечер, выпив для храбрости стакан первача, да прихватил с собой воду святую, кнут и бритву, уж бог знает, для чего. Ильинична перекрестила его, всплакнув, да образок на грудь повесила.
Попасть к соседушке было бы нелегко через забор каменный да охрану вооружённую, но Палыч быстро смекнул, как ему поступить.
- Надумал, хрен старый? – обрадовался бритоголовый охранник у ворот и провёл Палыча к хозяину, Курдаю Богданычу.
Довольный соседушка встречал Палыча, развалившись за богатым столом. Даже радушно стакан, доверху налитой, протянул, пей, мол.
- Поговорить бы, соседушка, наедине... – замялся Палыч.
И кто бы мог подумать, что в тощем лысом старике столько силы да ярости окажется? Как только двери за охраной закрылись, старик шустро плеснул святую воду в лицо Курдаю, кнут вокруг шеи одним ударом навернул, да бритву острую достал.
- Ну, гад, попался?! Конец твоей бороде проклятой!...

Никому Палыч не рассказывал, что тогда ночью было. Как заставлял Курдая проклятого ворожбу с внучки снять, как бороду ему выбривал до последнего волоска, как святым образом да водою святою укрощал зверя, в Курдае сидевшего, какой договор с ним заключал...
Даже с Ксаной своей разлюбезной не поделился. Вернулся под утро, почерневшее-осунувшийся, молчаливый, да так весь день и не разговаривал. А бритый сосед-то, тот сразу, на утро и съехал - только его и видели.

А Метаморфозочка-то наша поутру стала девушкой обычной, Василикой звать её стали. И немало пришлось (как и мечталось когда-то, под Новый год, Палычу) женихов кнутом да хворостиной гонять, пока не нашёлся парень Лике по сердцу. Тогда и свадьбу сыграли всем селом, шумную да весёлую. И я там был, водку с самогоном пил; голова утром болела, просила опохмела – опохмел наливали, да закусить давали...

Но скажу ещё вот что.
Иногда, глубокой ночью, потихоньку достаёт Палыч из тайника капельку золотую, из глаз внученьки скатившуюся. Поглядит, повздыхает, и – опять прячет. Может, боится, что вернётся забородатевший вновь соседушка? иль ещё чего...

Втянувшись в сказочный конкурс в "Глаголиках", написала о Хмыке, моём постоянном спутнике))... и теперь не могу расстаться с этой сказкой...

ХМЫК [ читать дальше → ]