Собакевич Жоркин высказался. Высказался, наконец, откровенно и полностью.
Ну и что, что не словами?
Он показал всю нелепость и абсурдность хозяйского поведения - взглядом!
Кто-нить возьмётся перевести собачий взгляд - на язык человеческий? 

[ взгляды и предположительно-вольные переводы → ]

Собакевич Жоркин пристрастился к просмотру роликов о собаках.
Он может смотреть один и тот же ролик по нескольку раз, не отрываясь. Рекорд - двадцать сосредоточенных минут.

Поначалу, когда ролик заканчивался, он тревожно оглядывал нас ("...почему?"); поняв, что помощи от этих ржущих физиономий не дождёшься - вскакивал, заглядывая за монитор ("...ихде?!"). Стоило вновь запустить ролик, и Жоркин вновь скульптурно-недвижимо замирал у монитора.

...Жоркин-телезритель прогрессирует в развитии: он научился стучать лапой по пробелу клавиатуры, чтобы запустить прерванный немилосердной хозяйской рукой киносеанс. Хорошо получается, кстати.

Кто-нибудь в курсе: у нас не собираются запускать канал для животных?

[ Фото-улики пагубного пристрастия → ]

Чинно выгуливаем Собакевичей - по поводку в руках... Со стороны за нами наблюдает дядечка.
Вот он сидит - в машине на месте водителя, с открытой дверцей и опущенной на землю ногой, пиво из бутылки попивает - и наблюдает.
Внимательно так наблюдает.
И пиво потягивает так... сосредоточенно-неторопливо.
Бутылка к губам - глоток - рука опустилась. Рука поднялась - глоток - опустилась.
Хорошо так пьёт. Хорошо сидит.

И вдруг, чуть не поперхнувшись пивом, кричит нам:
- Ребята!
Мы смотрим на него, а он говорит, громко и вызывающе:
- А вы знаете... что ваши собаки - вырастут и вас сожрут?!
- Спасибо, что предупредил! - ржём мы в голос.

Блин... как представила себе эту картину: мои мелкие бульдожки вдруг начинают надуваться, разрастаться - ну, как воздушные шарики! и, став почти-лошадьми, добродушно и счастливо вылизывают волосы на голове...
Жуть))

Оно

Оно всегда рядом: коцает когтями восьми лап, заглядывает душу четырьмя любящими глазами.
Только шевельнёшься утром в кровати, откроешь глаза – а оно уже рядом. Пыхтит, сопит, добродушно потягиваясь: мол, просыпайся, хваток спать!
Ты – на кухню, а оно уже рядом. Сидит выжидающе: а ты про меня не забыла?
Ты к двери – а оно уже там. Переступает, топчется нетерпеливо восьмью лапами, понукает наглыми постанываниями и поскрипываниями.

Уходя – надо обязательно попрощаться и пообещать вернуться, возвращаясь – надо обязательно прикоснуться к мокрым от счастья глазам. Невозможно без содрогания видеть эту скупую слезу в уголке глаз, эти горестно обвисшие уши-брыли и отчаянно раскинутые по коврику лапы.
И уже иногда так и хочется стукнуть кулаком по столу с криком: «...да кто же, в конце концов, в доме хозяин?!» Но вместо этого – тянется рука к задумчивым лобёшникам, растягиваются губы в бессильной улыбке, отвечая на взгляды четырёх глаз, и ты недовольно бормочешь нагло-вытянутое признание: «...я вас тоже люблю... ну, хватит... всё!!!»
Восьмилапое Четырёхглазое обступает со всех сторон: оно прижимается к ногам, оно заглядывает в глаза, оно оккупирует все диваны, кресла, и всё пространство под ногами. Как ему удаётся быть под ногами всегда и везде – это, наверное, самая великая восьмилапая тайна.
А как оно вздыхает! Это не вздохи – это поэма, это баллада, полная горечи и тоски. От дружных вздохов Четырёхглазого руки самостоятельно начинают торопиться, чтобы побыстрее прекратить, наконец, эту печальную песнь.

Такое вот оно, Восьмилапое - преданное, любящее, ждущее, сопровождающее, манипулирующее всей нашей семьёй своими четырьмя полушариями мозга...
Да, чуть не забыла: оно ещё жутко храпит и сопит! И почти совсем не лает, это великое достоинство.


Охота

Да, они – охотники! И пусть вожделённая дичь – всего лишь крошко-подклёвывающие голуби за окном, но охотятся Собакевичи почти профессионально. Проверено простейшим экспериментом: надо лишь поставить одного из Собакевичей на подоконник и понаблюдать.

Аркашка явно из гончих: он уверен, что его важнейшее дело – вспугнуть дичь. А там уж пусть хозяйка разбирается – стрелять или не стрелять... Заметив дичь, он замирает на мгновенье, подняв лапу (охотничья стойка, самая настоящая), а потом – рывком вспугивает несчастную птицу, заставляя её взлететь. От взлёта птицы Аркашка получает самое настоящее удовольствие, он и в мои глаза не забывает заглянуть быстро и горделиво: видела? Видела, как я дичь на крыло понял?!
Француз Аркашка – безрассудная гончая, для него сам процесс «гона» важнее результата.

Жоркин – совсем не гончая. Он – терпеливый охотник.
Он, скорее, из рода горных барсов-ирбисов: увидев дичь, Жоркин замирает неподвижно, сдерживая дыхание. Слегка движутся только выпуклые глаза и медленно опускаются уши. Жоркин может простоять, не двигаясь, долго – ожидая заветного мгновения. И оно наступает, рано или поздно: расслабившаяся птица приближается ближе, и тогда... тогда следует молниеносный рывок. Если бы не стекло, Жоркин непременно «споймал» бы свою дичь.
Наверное, Жоркин – философ собачьего племени... «терпеливо ждущий у реки».

А там, под столом - глаза!
И блеск у них такой... нездоровый. Хищный прямо-таки. 
Ужасающе отчаянный: "...накормят?... или придётся помирать голодной смертью?!..." 

Собакевич Жоркин – романтик.
Да-да, романтик по своей глубинной сути. Пока суровый Аркашка хмурится и вынюхивает новости собачьего мира на выгулочной площадке, Жоркин, как ни странно это звучит... любуется оживающей природой.

Собачьи новости Жоркина тоже, конечно, интересуют, но... пройти мимо распушившегося листовыми побегами куста он не может. Замирает от восхищенья, уткнувшись носом в крохотно-новорожденные листики, и вдыхает одному ему ощутимые нежные ароматы.

Прогулка затягивается: Аркашка хмурит седые брови и поводит ушами, ожидая младшего непутёвого собрата, а Жоркин... отойдя от одной веточки – обнаруживает новую.
И замирает, уткнувшись носом в набухший бутон. Да ещё как!
Он вытягивается, приподняв переднюю лапу (наверное, это движение сродни оттопыренному мизинцу эстЭта) и грациозно вытянув короткую шею, а выражение «лица» принимает отрешённо-возвышенное выражение.
Мне даже беспокоить его становится как-то... стыдно: при таком-то возвышенном интересе этакая прозаичность!

- Жоркин, хватит, - мягко, поначалу, уговариваю его я, - пойдём дальше.
- Жоркин! – сердито и жёстко поддёргиваю поводок, - все бутоны не перенюхаешь! Идём, романтик несчастный!
- Жоооркин... – уныло вздыхаю я, - что, опять?! и эту тоже?!

Дерево, щедро обросшее нежными весенними метёлочками вне жоркиной досягаемости, ветви высоко. А метёлочки - такие пушистые... такие «висюлистые»... что даже мне, вдруг, хочется ощутить эту прохладную нежность кожей.
«...дать, что ли нашему «романтику» с ними познакомиться?» - мысль формируется уже после того, как я обломила кончик веточки, увенчанный «висюлистой метёлочкой».

Увидев перед самым носом этакую красоту, Жоркин замирает. С удивлением бросает на меня неуверенный взгляд.
- Да нюхай уж, - улыбаюсь я, присев около своего «романтика».
Жоркин с наслаждением опускает нос и сосредоточенно замирает.
Потом вновь поворачивает голову ко мне – с взглядом, полным счастья и благодарности.

Я, довольная своей щедростью и сообразительностью, расплываюсь в широкой улыбке и...
Жоркин мгновенно облизывает моё лицо своим слюнявым «лопатником».
- Тьфу, ты! – отплёвываюсь я, сморщившись, - скотина ты, Жоркин!
А вдвойне счастливый Жоркин – вновь замерев и уткнувшись носом в чудо-метёлочку, прикрывает глаза от переизбытка чувств.

Ох, уж эти мне романтики...

Морозы. Холодно.
Мёрзнут собачки; замерзают мои французы...

В квартире – тепло; но они, собааааки такие, чувствуют заоконный мороз (интересно, каким по счёту чувством?) и лежат на тёплом пледе, прижавшись друг к другу. 
Уткнувшись короткими носами в пушистый ворс.
Греются.

- Пора гулять, - натягивая джинсы, объявляю этой пригревшейся собачьей парочке.
На мгновение они синхронно поднимают головы, повернувшись, смотрят на меня с укоризной и... так же синхронно отвернувшись, вновь прячут носы в плед.
«...счас! – перевожу я, - что мы, ненормальные, в такой мороз выходить?!»

[ Читать далее... → ]

Наш Жоркин голоден всегда.
Даже съев свою, отмеряно-положенную, порцию (до последней крошки), он с надеждой всматривается в лица; а на его коротконосой морде, в огромно-круглых глазах, легко читается почти отчаянье: «...что, больше не дадут?!...»
Не дадут, конечно.
И так – упитан до складчатости. Не кабанчика же выращиваем!
Однажды, из вредности, я немилосердно подкинула «вечно голодному» Жоркину кусочек лука и он его... ел. Но как! – это было целое представление на тему: «посмотрите, до чего я голоден!... о, жестокие люди...»
Со слезами и недоумением Жоркин старательно делал несколько жевательных движений, выплёвывал эту гадость, укоризненно смотрел мне в глаза, и... вновь жевал. И вновь выплёвывал. Этот несчастный взгляд выдержать было невозможно: пришлось с извинениями отбирать обжёванный лук и заменять его кусочком сыра.
...вот так и докатились мы до «жизни такой»: если хочется перекусить, то лучше сделать это быстро и тайком. Дабы избежать очередного Жоркиного представления «с голоду помираю!»

[ А вчера.... → ]

- Света, а они между собой не грызутся? – спросил однажды пожилой сосед, когда мы столкнулись в подъезде. Аркашка и Жоркин одновременно вздёрнули ушастые головы, чтобы посмотреть ему в глаза.
- А... мы их этому не учили, - с запинкой ответила я.
- Но они же кобели, - удивился сосед и морщин на лице стало больше.
- Ну, не знаю... Мы грызню не поощеряем, не хвалим, вот они и... мирно уживаются. Наверное, - добавила я в сомнении: а кто его знает, почему они не грызутся?

- Интересные у вас собаки, добрые, - говорит наш (самый лучший на свете!) ветеринар Ирина, пока Жоркин пытается облизать ей лицо, а Аркашка подставляет под её руки свою спину. - Или гены такие, или...
- Они домааааашние, - расплывается в улыбке супруг, глядя на наших любимчиков.
- Бывает, таких «домашних» приводят, что и прикоснуться страшно, - вздыхает Ирина.
- Гены-то у них разные, и характеры тоже... может, нам просто повезло с собаками? – спрашиваю саму себя я.
- Воспитание! – изрекает муж.

Ага, воспитание. Не развивали мы в них агрессивность, это уж точно...
Старый Аркашка – на самом деле «злыдень», только никто об этом не знает. Он даже сам в этом сомневается. А молодой Жоркин – «тюха» по своей самой глубинной сути.
Поэтому и уживаются. Под нашим приглядом.
А вот вчера - не доглядела я.

Предыстория: кормлю я Собакевичей всегда на кухне.
Кормлю своим способом, изобретённым во избежание конфликтов: миски по разным углам кухни, я – посередине, занимаюсь своими делами.
Дело в том, что у Собакевичей выявилась обратно-пропорциональная связь между размерами языка и скоростью уничтожения пищи.
У Аркашки – язычок небольшой, но ест он очень быстро.
У Жоркина – не язык, а «лопатник». И этим огромным «лопатником» наш тюха умудряется есть медленно и со смаком.
Когда Аркашка, управившись со своей порцией, начинает потягивать носом в Жоркину миску, обычно я зову его, чтобы вытереть брыли, и усаживаю на стул. Я с ним разговариваю (а воспитанный Аркашка просто не может себе позволить не смотреть мне в лицо), Жоркин – спокойно доедает свою порцию... Всё! Никаких конфликтов.

А вчера... пропустила я этот момент, отвлеклась.
Смотрю – а в жоркиной миске почему-то две головы! А это, оказывается, наш Аркашка, воспользовавшись моим попустительством, отодвинул Жоркина и спокойно принялся за его порцию.
В первый раз видела такую растерянность у собаки.
Жоркин уши развесил, лапу одну поднял, поджавши... Голова – то вверх, то - вниз, то – на бок... словно он глазам своим не верит: [ ...не может быть!... → ]

- Маша, Маша, просыпайся, - пытаюсь растормошить свою «большую маленькую» дочку утром.
Но она, как истинная сова, не поддаётся: отвернувшись, накрывается одеялом и мгновенно засыпает вновь.
- Машунька, ты опять допоздна смотрела телевизор?! – добавляю в голос «понарошной» сердитости: вдруг подействует?
Аха, сейчас. Как же. Мы по-прежнему спать изволим: «не верю!», сказала бы моя Машка, если бы знала о Станиславском...
- Маша! Скорее просыпайся, – прибегаю я к хитрости, понижая голос, - там Жорка... на кухне... сидит рядом со столом... И... глаз на торт положил! Вот я тут тебя бужу, а он, наверное...
Торт, оставшийся от празднования «маминого возвращения из голубой дали», действительно стоит на столе. И бедный Жоркин действительно пускает слюнки, старательно гипнотизируя кусочек: вдруг подпрыгнет - да и в пасть?!
Маша резко откидывает одеяло, подскакивает с дивана и кричит в сторону кухни:
- Жорка! Убери глаз! Убери глаз с торта!!!
Я смеюсь; Машка, сонно-тяжело топая на кухню, спасать торт – тоже смеётся в голос.

- ...так что там говорят умные люди о счастье?... - улыбаясь, думаю я.
- ...вот и обломился тортик... - задумчиво размышляет Жоркин...

Писала, помнится, о Моих Собакевичах

Ожидаю у магазина сына, забежавшего на минутку.
Рядом, заканчивая свой разговор, останавливаются двое мужчин – чуточку навеселе. Начинают разглядывать моих Собакевичей – и я, по привычке, ожидаю вопросов.
- Извините, они вырастут большими? – спрашивает высокий и худощавый, доставая сигарету из пачки.
- Нет, - интересно, почему всем мужчинам хочется видеть собак большими и страшными?
- Почему? – после паузы спрашивает закуривший мужчина.
Вопрос «почему?» - мой любимый, ну как тут не заулыбаться?  
- Порода такая.
- Это, кажется, французы? – вступает в диалог второй, пониже ростом и покруглее.
- Да, - вздыхаю я, - французские бульдоги.
Пауза. Оба разглядывают моих Собакевичей, те – в ответ внимательно разглядывают незнакомых людей, разговаривающих с хозяйкой.
- А зачем вам два? – медленно, обдумывая каждое слово, спрашивает высокий.
- Один - старый и седой, другой – совсем молодой... – начинаю отвечать, понимая, что на этот простой и конкретный вопрос сложно ответить так же просто.
Собакевичи разом отворачиваются и радостно напрягаются – из магазина выходит сын, и, на моё счастье, уводит от продолжения разговора.
Улыбаюсь: как коротко и точно заданы вопросы!
Редкое качество.
Уметь задавать вопросы.

В детстве, вместе с родителями, смеялась над сценой из фильма «Я шагаю по Москве», помните?

- Мам, мы есть хотим, вот себе что-то разогрели…
- Ты что?! – возмущённо выхватывает у сына из рук кастрюльку мама, - это же для кошечки!

А теперь… и у меня есть «кастрюлька» - для моих французских бульдогов…
Представляю, как бы я хихикала в детстве над этой смешной «тётенькой с собаками»!

Случайность?
Наверное, нет. Хотя произнести категорично-достоевское «…чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак» я ещё не готова (ну, если только в качестве шутки), но…
Человечность (в лучшем смысле этого слова) собак меня удивляет – они верны, честны, искренни, преданны, терпеливы…

Мои Собакевичи – седой семилетний Аркашка и пятимесячный Жоркин – отнимают у меня немало времени, но я об этом не жалею, хотя ворчу иногда… по поводу "затмения разума" в момент принятия решения взять вторую собаку.

Смешно.
Смешно наблюдать за одинаковыми мордами, одинаковыми движениями – даже поворот голов и ушей на звук одинаково-синхроннен.
Смешно слушать цокот когтей от сопровождающей меня по квартире «свиты»; они ходят за мной, молчат и… смотрят одинаково, любящими глазами. Молчат и смотрят. Смотрят и молчат…
Смешно видеть себя "со стороны" с двумя собаками на поводках.
Смешно наблюдать, как радостные Собакевичи встречают у входа мужа или сына, одинаково-размеренно двигая тем местом, где находится скрученный в тугую пружинку хвост, ритуально «вытанцовывая» круги вокруг вошедшего.
Смешно видеть, как мой солидный муж, лёжа на полу, играет с собаками. Как старательно вытирает им глаза или носы.
Смешно слушать, как назидательно-увещевающе «воспитывает» сын обоих Собакевичей («ты видел когда-нибудь, чтобы я грыз свою рубашку? нет? а почему же ты…»).

И спокойно, когда я вижу мою беззащитно-добрую дочку – около неё наши Собакевичи затихают, оберегающе прижимаясь к ней с двух сторон.
Так и живём))…

Мои "французы" 



"Сладкие" сны



Две печальные морды - "а нас кормить будут?"



Мудрый Аркашка



Жоркин: на кухню не пускают.... "а я - маленький такой"))