- Здравствуй, Степан Иванович, - заглушая шум дождя, протянул чужой голос.
Лариска, приподнявшись на цыпочки, осторожно раздвинула края прорези-кармана в отцовской плащ-накидке. Странный это был карман, неправильный: ход в карман есть, а самого кармана нету!
«Его, наверное, специально сделали, чтобы через этот карман можно было смотреть наружу», - подумала Лариска.
Привстав на цыпочки и задрав голову, она смогла увидеть вверху только узкую, слабо различимую полоску дождливого утра, в которую вписался один чёрный ус и один чужой глаз.

Смотреть на глаз и ус стало неинтересно; прислонившись к папиной ноге, Лариска разглядывала свои блестящие резиновые сапожки в серой луже и ей так хотелось, чтобы чужой дядька поскорее закончил разговор, и они опять бы пошли с папой вместе, а её бы никто не видел.

- А кто это у тебя там прячется? – заигрывающее произнёс чужеусый голос.
«Не хочу», - сердито подумала Лариска в ответ и крепче обхватила папину ногу.
- А никого там нет, - папин голос изменился: стал родным, домашним. Лариска сразу же представила залучившиеся радостью морщинки в уголках карих, всегда немного усталых, папиных глаз.
- Лаааадно, - рассмеялся чужой голос, - до встречи, Степан Иванович!

Папа шагнул, и Лариска быстро подстроилась к его осторожно-прихрамывающим большим шагам.
«Почему плащ называют накидкой, когда он совсем как палатка?» - Лариска бесстрашно шлёпала по лужам в уютной темноте домика-палатки, держась за большую отцовскую руку, - «пусть бы и завтра шёл дождь. И папа опять бы отвёл меня в детский сад под своим плащом...»
Дождь, постукивая по прорезиненной ткани, бессильно шуршал по накидке; лужи вздрагивали под ударами холодных капель.

По мокрой серой улице, прихрамывая, медленно шёл немолодой офицер в широкой плащ-накидке темно-зелёного цвета, под которой мелко дробили лужи маленькие, ярко-красные, резиновые сапожки.

Дребесколки - соединение слов "дребезги" и "осколки".
Сколки - дней, минут, мгновений, чувств, эмоций.
Забытые сколки памяти, нужные и ненужные.
Валяются под ногами, неприкаянно дребезжащие... но они - были.

Девочка сидела в зарослях смородины, стараясь быть незаметной и невидимой.
Это папа прошлым летом помог устроить в высоких и густых кустах маленькую тайную беседку. Выпилил лишние ветки, помог переплести живые ветви в полочку для книг... всё, как ей и мечталось.
Смородина, ещё безлистная, но усыпанная открывающимися жёлтыми цветами с густым сладким ароматом хорошо скрывала девочку - её никто не видел! а она видела - всех.

Их приходило много.
Они шли и шли по цементной дорожке - в дом, из дома, в дом, из дома...
В родной-чужой дом, где в пропахшем формалином гробу лежал папа.
Вот идёт тётя Люба, она часто приходила к ним в дом, дружила с мамой. Обычно крикливая и шумная... сейчас она, молча и ссутулившись, деловито шла по цементной дорожке к дому.

Когда до крыльца осталось шагов десять, тётя Люба резко взмахнула руками, завыла, зашаталась: голова перекатывалась с плеча на плечо, заплетались подгибающиеся ноги.
Трансформация произошла так быстро, словно переключили канал телевизора: вот тётя Люба деловито и твёрдо шагает... а теперь - валится с ног, убитая горем. Щёлк - щёлк.
"...когда она будет уходить, она так же - спокойно распрямит спину и деловито зашагает?" - подумала девочка. И почти сразу об этом забыла.

...дни похорон слились в одно длинное время без времени. Что-то менялось, кто-то толпился, кто-то плакал. А на кладбище она не смогла смотреть, как бросали землю в могилу - они его закапывали! закидывали землёй, замазывали глиной его, нет - её жизнь.

...новые тоненькие листики на деревьях, оказывается, выросли; это она заметила только через несколько дней. И подумала: "...они выросли за одну ночь. Чудо, правда?..."