Пробка, к счастью, оказалась неплотной и небольшой: автобус медленно, но двигался вперёд.
Пассажиры молчали, разглядывая припаркованные у цветочного рынка машины.

Среди снежных сугробов яркими пятнами проплывали упакованные букеты: важно и помпезно двигались шикарные охапки, горделиво демонстрируя драпировку пышных целлофановых складок, увешанных ленточными аксельбантами; с достоинством поглядывали сквозь свой прозрачный купол одиночные пышные розы на длинных стеблях; весело перемигивались между собой мелкие кустовые хризантемки...

- О! купиииил, - раздалось вдруг на весь автобус.
Вдоль припаркованных машин, поёживаясь от холода, почти бежал легко одетый мужчина с веточкой мимозы в руках.

- Цветы он купил, ты глянь, - засмеялась женщина, - да лучше бы полынь подарил!
Раздавшиеся смешки воодушевили говорящую на более решительное продолжение:
- Этими «цветами», да ему в лицо бы! Нет цветов, а таких и не надо... полынь и есть!

Мужчина добежал до пыхтящей выхлопом «Лады», торопливо распахнул дверку машины, но сел не сразу. Сначала он протянул тоненькую веточку сидящей внутри женщине, и только потом, стряхнув снег с ботинок, сел сам.

- Мимоза – это не цветы. Денег, что ли было жалко на настоящий букет? – хмыкнула разговорчивая пассажирка.

Женщина в машине держала веточку обеими руками, осторожно и нежно, словно пытаясь её отогреть. Лица её с высоты автобусного окна было не разглядеть, но я была почти уверена, что она сейчас улыбается.

...и всё-таки я оглянулась, чтобы увидеть лицо разговорчивой дамы.
Немолодая рыжеватая женщина. Вязанная шапочка. Норковый воротник драпового пальто. Бесцветные брови и ресницы. Тонкие губы. Морщины. Набитые сумки на коленях.
Она тоже смотрела на «Ладу», не отрываясь.
Неудобно вывернув шею и прижавшись носом к стеклу.

* * *

Пы.Сы.
С праздником вас, дорогие мои блого-женщины!
И пусть у вас будут букеты – шикарные и не очень, помпезные и скромные... Главное, чтобы они приносили вам радость. Ведь неважно, сколько он стоит, этот букет. И как он упакован.
Важно, КТО его вам дарит.
Так ведь?

- ...честно говоря, весть о вашем разводе была для меня шоком, - осторожно произношу я, внимательно разглядывая ещё дымящийся окурок в пепельнице.
- Да мне уже всё равно, - чуть криво улыбается он, - два года прошло. Сначала переживал, а теперь - нет.
- Сколько лет вы прожили вместе? - поднимаю взгляд на спокойное, выбритое до гладкой синевы, лицо.
- Семнадцать лет, - быстро отвечает он.
И негромко договаривает, опустив глаза:
- ...и два месяца.

Это добавление - "...и два месяца" - говорит больше, чем все его остальные слова.

Впервые я услышала его летом, где-то в середине августа, возвращаясь с работы.
Устало постукивала каблуками по асфальту, разглядывая тенистые игры полуденного солнца и радующихся тёплому ветерку листьев, когда сверху негромко донеслось: «...сла-а-а-а-вное мо-о-о-ре, священный Байка-а-а-ал...»
В распахнутых стёклах верхнего балкона, опираясь руками на рамы, пел седой пожилой человек.

Пел тихо, для себя; но настолько лирично до нежности, с душой, звучал слегка дребезжащий голос, зависший в воздухе, что просто пройти мимо было невозможно.
Шаги мои, сами собой, замедлились, стараясь не спугнуть звучащую песней душу; а короткий быстрый взгляд на поющего – оставил в памяти фотографию загорелых жилистых рук на фоне белых старческих плеч. И голубовато-застиранную майку, обтягивающую торчащий животик. И седые пряди, распадающиеся по сторонам немолодого лица.

В следующий раз, услышав сверху «...бродя-а-а-га к Байкалу подходи-и-и-ит...», я уже не поднимала голову – шла и улыбалась, возвращая запечатлённую в памяти картинку поющего человека в облезлых деревянных рамах пятого этажа. Пытаясь представить: как ему там, наверху, поётся? кому он поёт – небу, солнцу, птицам, самому лету? Какая радость, какое состояние вызвало в душе потребность – вылиться в звуки и слова?...

Я почти забыла про него, поющего: дожди, сырость, закрытые от осеннего холода окна.
Лишь однажды, проходя мимо и поправляя падающий с плеча шарф, подумала: а ведь жаль... жаль, что он, этот незнакомый мне старик, больше не может так же – выйти на распахнутый летний балкон и негромко спеть.

Вчерашний дождь не был холодным, он был ветрено-моросящим и вездесущим: мелкая пыль попадала даже под купол зонта. И представьте себе: проходя мимо небольшой круглой беседки, в которой сидело несколько человек, я вдруг услышала знакомый дребезжащий голос: «...когда б име-е-ел златые горы и реки, по-о-о-лные вина...»

Но, почему-то, стало светлее и улыбчивее.
И, если бы я могла, то сказала бы ему, этому незнакомому человеку: «...пойте, пожалуйста, пойте! Иногда, когда хочется – пойте; вас обязательно кто-нибудь слушает...»

Дребесколки - соединение слов "дребезги" и "осколки".
Сколки - дней, минут, мгновений, чувств, эмоций.
Забытые сколки памяти, нужные и ненужные.
Валяются под ногами, неприкаянно дребезжащие... но они - были.

Девочка сидела в зарослях смородины, стараясь быть незаметной и невидимой.
Это папа прошлым летом помог устроить в высоких и густых кустах маленькую тайную беседку. Выпилил лишние ветки, помог переплести живые ветви в полочку для книг... всё, как ей и мечталось.
Смородина, ещё безлистная, но усыпанная открывающимися жёлтыми цветами с густым сладким ароматом хорошо скрывала девочку - её никто не видел! а она видела - всех.

Их приходило много.
Они шли и шли по цементной дорожке - в дом, из дома, в дом, из дома...
В родной-чужой дом, где в пропахшем формалином гробу лежал папа.
Вот идёт тётя Люба, она часто приходила к ним в дом, дружила с мамой. Обычно крикливая и шумная... сейчас она, молча и ссутулившись, деловито шла по цементной дорожке к дому.

Когда до крыльца осталось шагов десять, тётя Люба резко взмахнула руками, завыла, зашаталась: голова перекатывалась с плеча на плечо, заплетались подгибающиеся ноги.
Трансформация произошла так быстро, словно переключили канал телевизора: вот тётя Люба деловито и твёрдо шагает... а теперь - валится с ног, убитая горем. Щёлк - щёлк.
"...когда она будет уходить, она так же - спокойно распрямит спину и деловито зашагает?" - подумала девочка. И почти сразу об этом забыла.

...дни похорон слились в одно длинное время без времени. Что-то менялось, кто-то толпился, кто-то плакал. А на кладбище она не смогла смотреть, как бросали землю в могилу - они его закапывали! закидывали землёй, замазывали глиной его, нет - её жизнь.

...новые тоненькие листики на деревьях, оказывается, выросли; это она заметила только через несколько дней. И подумала: "...они выросли за одну ночь. Чудо, правда?..."

Это только в первые десятилетия кажется, что хорошо жить долго. 
После семи-восьми - начинаешь понимать, что это совсем не так.

Тяжестью наваливаются прожитые столетия; слоями оседает своя боль, осколками вонзается - чужая.
И уже не разобрать – что болит и где болит. Ею, болью, пропитано всё тело, на ней оно и держится.
Накопленная веками боль скрепляет тело: мышцу к мышце, косточку к косточке, клетку к клетке. Убери боль – и тело рассыплется, его будет нечему держать.
Иногда я испытываю что-то вроде удивления: что я, год за годом, всё ещё хожу, дышу, живу. Могу подпрыгнуть, побежать... и не рассыпаюсь. Потому что есть привычная боль, которая держит. И мне почти не больно.

[ ...странно, но логично... → ]

С профессией мне повезло: редкая, перспективная.
Нас, спецов по ландшафтной геномодификации – раз, два и обчёлся, отрасль-то новая, развивающаяся. Привить живое на практически любую неорганику, да так, чтобы добиться симбиоза и роста растений на поверхности – это гениальное направление!
Люблю я свою работу: и заниматься интересно, и результаты глаз радуют. В общем, всё как у людей: и заказов полно, и денег хватает, и удовольствия от работы – море.
Тут ведь что интересно: закажет клиент что-то новое, необычное... поверишь, ночами не сплю, пока схему прививки не разработаю. А уж когда получится – танцевать и петь хочется, хоть и медведь на ухо наступил.

Помнится, одна бабулька-француженка заказала на восточную стену в гостиной фиалку лесную привить.
Вот уж где помучиться пришлось! Ну, повилика там, плющ – всё уже привычно и отработано: прививаешь и - пошла стена листочками обрастать, глаз радовать.
- Мадам, - говорю, - лесная фиалка растение нежное, неволи не любит. Может, вам лучше душицу или маргаритки привить? Культуры жизнелюбивые и устойчивые, они и на железобетоне прививаются с лёгкостью, да и дешевле будет. А фиалка... даже и не знаю.[ Читать далее... → ]

"...миссис Флинн думает я рехнулся что кладу цветы на мышиную могилу но я сказал ей что Элджернон был особиной мышью..."
Дэниел Киз, "Цветы для Элджернона"

Внезапная осень... серый крап из туч, влажные вдохи и выдохи, уныло шелестящие лужи.
Страшно. Вдруг. Сегодня.

Страшно: разговаривать с знакомым человеком больше трёх минут и внезапно понять, что разговариваешь не тем знакомым, а совсем даже и с другим, но (почему-то) ты их перепутала. Причём узнавание настолько внезапно и ошеломляюще, что вызывает настоящий шок. Потому что перепутать их ты никак не могла!

Следующее "неузнавание" уже не просто шокирует: пытаясь натянуть джинсы, понимаешь, что это не твои потёртые-родные, а... чужие, чьи-то. Ещё хуже то, что ты не успеваешь удержать в себе удивление и задаёшь близким вопрос: "...а чьи это джинсы в моём шкафу?"

Джинсы, в итоге, оказываются твоими (всё-таки), от растерянности и стыда выступают слёзы, а вильнувшая хвостом реальность - скалится над своей удачной шуткой.

...неотвязно шебуршит мысль: а что я не смогу узнать завтра?...

Невесомо-крошечное белое пятнышко на пышном цветке: «...стебель обломился у самого цветка, но ты его не выбрасывай, поставь в вазочку маленькую, он очень красивый...»

К вечеру, разглядывая плотно сгрудившиеся лепестки, неожиданно заметила светлую двигающуюся пылинку – паучок! Словно маленький сухопутный крабик, с вытянутыми в стороны-вверх удлинёнными клешнями, нежный до прозрачности.
Деловито и стремительно, но без суеты, перебирает лапками-ножками; перебегает с лепестка на лепесток: то спрыгнет, то подтянется на невидимой паутинке. Удивилась, улыбнулась.
Подвинула вазочку к себе; паучок на мгновение замер. Почти тут же вновь задвигался, перебираясь на более освещённую сторону цветка.

«...а он и не знает, что за ним наблюдают», - подумалось мне, - «масштабы несопоставимы: он видит лепестки цветка как опору короткой жизни, видит свет, но не может увидеть меня...»
Паучок задумчиво приостановился, словно слушая мои мысли.
«...беги, создание, никто тебя не трогает», - промолчала я, чуть улыбнувшись.
Паучок сдвинулся, перепрыгнул на соседний лепесток и неуверенно остановился.
«...может, чувствует, что за ним наблюдают? хотелось бы знать, кто сейчас наблюдает - за мной? тот, кого не вижу я...»
Паучок сердито махнул лапками-клешнями и... спрятался под лепесток.
«...ты что, дружок, от меня спрятался?!...»

От меня, конечно. А вы как думали?

[ паучковое фото → ]

Он невысокий и кругленький: коричневый пиджак, разношенные нечищеные ботинки.
На ранней лысине капельки пота. Тёмные глаза хитровато прищурены, полные губы привычно улыбаются.
К симпатичным девушкам и женщинам он особо неравнодушен:
- Привет! – улыбается он, и тут же честно добавляет, - я больной!
- Привет, - на ходу улыбается ему молодая женщина в белом сарафане, - да уж знаю...
- На голову! – объясняет он вдогонку, - не хватает у меня!
Женщина не оглядывается и проходит мимо.

- Здравствуйте! Я больной, меня жалеть надо! – искренне объясняет он через минуту проходящей мимо молоденькой девушке. Та быстро отводит взгляд и торопливо растворяется в толпе.

- Больной я! – добродушно гудит его голос в очередной раз, - здравствуйте!
- Здравствуй, Витёк, - с улыбкой отвечает ему немолодая кудрявая женщина и протягивает монету.
- Спасибо! Дай вам бог здоровья! У меня не хватает!... в голове! – беспечно смеётся он.

Он почти всегда на Центральном рынке – с улыбкой и смехом, с жизнерадостными объяснениями о «больной голове». Его узнают, ему подают.
Ни разу не слышала, чтобы его обругали.

Иногда мне кажется, что я ему немного завидую...

Старушки, девчушки. Девчушки, старушки...

***
Она, зажав в руке мороженое, быстро пробежала от двери магазинчика до скамейки под тенистым деревом. По-детски поёрзала, усаживаясь на высокую скамейку, и сосредоточенно начала разворачивать блестящую обёртку. Даже кончик языка высунула от старательности и предвкушения вкуса холодной сладости.
Лёгкий ситцевый халат, напоминающий застиранную ночную рубашку, нелепая панамка с отогнутым краем на грязно-седой шевелюре.
Прикрыв глаза от удовольствия, осторожно лизнула мороженное. Потом – ещё разок, и ещё... Расслабившись, по-девичьи быстро стрельнула глазами по сторонам и заболтала ногами, как пятилетний ребёнок.
«...седая старушка-девчушка», - подумала я с улыбкой.
- Петровна! – обрадовано вдруг закричала старушка немолодой женщине, идущей мне навстречу, - идём, посидим вместе! Поговорим!
- Некогда мне! Некогда! – резко отмахнулась та рукой и убыстрила шаг.
А поравнявшись со мной и наткнувшись на мою улыбку, негромко добавила:
- С дурочками не сидим, - и хихикнула, явно ожидая понимания.
Улыбаться уже не хотелось.

***
- Цезарь, ко мне! Ко мне, Цезарь! – командует девчушка лет десяти-одиннадцати, забравшись на детскую горку.
Крупный чёрно-коричневый щенок поскуливает и подпрыгивает, пытаясь забраться на узкую лестницу с высокими ступенями, но у него это не получается.
- Кому я сказала, ко мне! – сердится юный кинолог, - иди сюда!
Щенок, подпрыгнув ещё пару раз, садится, не спуская умного внимательно взгляда с хозяйки: мол, покажи как, я не могу!
- Какой ты непослушный, - ругает его девчушка, - залазь по лестнице! Ко мне!
Несчастный щенок, скулит и громко гавкает в отчаянии; прыгает вновь, безуспешно пытаясь добраться до обожаемой мучительницы.
За девочкой и овчарёнком-дитёнком уже давно и внимательно наблюдает гуляющая у детской площадки худенькая старушка. И, наконец, не выдерживает:
- Давай, я ему помогу забраться?

***
[ *** → ]

Голубь сидел неподвижно, совсем рядом с пробитой машинами глубокой ледяной колеёй.
Он и привлёк моё внимание этой своей неподвижностью - какой-то неживой неподвижностью. С высоты третьего этажа сизарь выделялся на утоптанном снегу тёмным пятном, походя на сброшенный проехавшей машиной кусок грязного заледеневшего снега.
Закутанная дворничиха махнула в его сторону грязной лопатой, приговаривая что-то: он бессильно приподнял и опустил голову, но даже не попытался двинуться с места. Махнув рукой, женщина пошла дальше.
Так вот что говорила неразумной птице женщина: машина! красный «Матис» проехал по колее мимо окна, чудом не зацепив погибающую птицу.
Ну, что же... просто ещё одна умирающая птица. Под моим окном. Бывает...

Отойти от окна я почему-то не могла. Так и стояла, не спуская глаз с птицы – надеялась, что сизарь взлетит? А голубь всё не двигался. А на улице – минус двадцать.
Он же замёрзнет, если не будет двигаться. Нет, ну надо же что-то сделать...
Рука потянулась к нарезанной булке раньше, чем появилась мысль попробовать бросить в окно крошек – а вдруг он отреагирует?
Свежий хлеб легко рассыпался под пальцами; ледяной воздух из приоткрытого окна мстительно вцепился в лёгкий шёлковый халат, сбивая дыхание... но желтоватые крошки уже летели – веером рассыпаясь и подпрыгивая на снегу.

Голубь резко распахнул крылья и подпрыгнул, с жадностью хватая со снега свалившуюся еду – переход от неподвижности к движению был настолько внезапным, что я вздрогнула.
Откуда-то появились другие голуби, спрыгнули с чёрных деревьев смоляные вороны... Моего сизаря оттеснили в сторону, и он вновь замер, беспомощно поворачивая голову то одним, то другим глазом к слетевшейся разнокалиберной стайке. Значит...

Нет, не значит! Вот голова «моего» голубя поднялась выше, он пару-другую раз взмахнул крыльями, словно размещая в них появившиеся вдруг силы и... взлетел, скрывшись за балконным козырьком соседей.
Как же мало ему было нужно, этому погибающему сизарю.
Совсем крохи...

- Шшшвобода, швобода! – радостно шепелявил Чубрик, оказавшись в безопасности найденного Убежища.
Тупые глазки злобной твари яростно клацали зубками об стекло, острые клыки живота-пасти злобно кривились и изгибались, пытаясь дотянуться до ускользнувшей жертвы.
Чубрик обессилено привалился к надёжной стенке.
- ...а фиг доштанешь, - шептал он, - фиг тебе, фиг!

Осмелев, Чубрик даже смог подойти к стеклу. Разглядывая преследовавшую его Пасть с глазками, он настолько осмелел, что смог показать язык и мелко захихикать:
- Што, шъела?
От злости Пасть взвыла и увеличилась в два раза.
Чубрик дёрнул за крошечный рычаг - и стекло затянулось тёмной плёнкой, скрыв собой разъярённую зверюгу.

Впервые в жизни Чубрик оказался в полной безопасности.
Наслаждаясь свободой, он потопал по деревянным полам пушистыми лапками и распрямился во весь рост – аж позвонки хрустнули от такого удовольствия.

Больше не надо было прятаться, маскироваться, опасаться. Он смог! он нашёл – безопасность и покой, о котором рассказывали старики.
Предания о неиссякаемости Убежища оказались правдой: здесь был и камин, и самовосполняющиеся дрова, и материализационный контур с едой, и послушная малейшему касанию мебель. И, что самое главное, Чубрик, едва увидев новую вещь, сразу же знал, сам не понимая откуда, для чего она и как ею пользоваться.

От счастливого ощущения безопасности, сытости и тепла Чубрика потянуло в философствования.
- Што есть щастье? – жмурил круглые глазки Чубрик, сидя в кресле у разожжённого в камине огня, - это швобода! Вот шижу я ждесь, мне не штрашно. Я швободен! Потомушто иштинная швобода – это отшушствие штраха!

Выспавшись вволю, Чубрик отправился к окну.
Пасть была на месте. Увидев пушистого Чубрика, она задвигалась и что-то захрипела, царапая клыками стекло.
- Ууу, шволощь! – плюнул в стекло Чубрик, - штоб тебе...
Пожелание неожиданно быстро сбылось: из-за ближайшего камня, привлечённый шумом, высунулся Чёрный Глаз. Глаз расширился и втянул в себя визжащую Пасть.

- Швобода... и шправедливость! – завибрировал хвостом Чубрик от удовольствия, наблюдая, как сужающийся до узкой полоски Чёрный Глаз втягивается в расселину.
Мимо окна, расплющивая мелкую гальку, прошлёпала Нога.

- Нет, так жить нельжя! Этот мир ужащен, отвратительно бежжаконен! – разглагольствовал, потягивая лиловый дым из перезревшего кнорика Чубрик. – Нет уш, я как-нибудь ждешь проживу, в Убежище... Это будет мой мир – мир наштоящей швободы!...

Осеннее непогодное утро: серое, моросящее, шуршащее.

Деревья угрожающе мотают кроной, устало пытаясь освободиться от надоевших, панически цепляющихся за родные ветки, листьев. Шум бьющихся друг о друга ветвей и испуганно кричащих листьев почти перекрывают собой привычный гул городской улицы.

А мелкая холодная морось постепенно накапливает силы, собирается в крупные капли – и вот они, эти разгневанные капли, подстёгиваемые хлыстом недовольного осеннего ветра, уже торопливо бегут по тротуару и падшим листьям.
Они мстительно прыгают по буквам, написанным мелом поперёк тротуара: и белые, крупные, несколько раз очерченные по контуру буквы - начинают растекаться холодными потёками.

Нет, это не дождевые капли белёсо текут по тротуару.
Это буквы - истекают, истекают слезами.
Понимая, что не смогли дождаться того, кому были предназначены.
Понимая, что погибают, не сделав самого главного - единственного, для чего и появились на свет.
Понимая, что растворяются, исчезают навсегда, отнимая единственный шанс у того, кто их написал.

Чёткие, как в рамке чертежа, прочерченные твёрдой рукой, меловые буквы.
Буквы, складывающие в одно слово, написанное кем-то поперёк тротуара: «прости».

...
- Когда я слушаю, как Баренбойм играет Бетховена, - задумалась, подбирая слова; ушла взглядом внутрь, в вызванные музыкой ощущения, - мне хочется...
Помолчала в неуверенности; наконец, решилась и прямо посмотрела в холодные серые глаза:
- ...мне хочется сказать, как бы нелепо и страшно это ни звучало! да ведь нам, любителям, «стучащим» по клавишам, надо по рукам надавать. Чтобы лучше вообще не играли, чем играть так... Понимаю, что мысль неправильная, но...

Не ожидала, что эти слова вызовут такой отклик.
Привычный скептичный холод в глазах вдруг полыхнул жаром:
- ...если бы мне сказали! Ещё в музыкальной школе. Если бы мне сказали, что я... что я – урод! – она подняла руки с длинными тонкими пальцами и посмотрела на них с отрешённой брезгливостью, - что я не могу играть! А я ведь до Гнесинки дошла... потому что – не знала, что я – урод! Мне просто никто этого не сказал!!! А когда я это поняла – было поздно!...

Ошеломлённая растерянность на лице, видимо, мгновенно отрезвила её. Боль как-то очень быстро, привычно, спряталась под холодным серым прищуром... и выплеснулась последними, застывшими, осколками:
- И моё дело – не плодить уродов. Потому что я, спасибо богу, знаю, как надо играть. И делаю то, что могу: говорю, что они... не могут играть.

Вот теперь стало действительно страшно; словно приняла на себя давнюю, заледеневшую боль разочарования в себе. Чужую боль - разбившейся, но не забытой мечты.
Замерла в неловкости, не находя слов.
Спрятала глаза в заоконной листве... услышала, как захлопнулась дверь за спиной.

Она вышла.
Она – жёсткий, уверенный в себе педагог.
Одинокая, немолодая, тоненькая до худобы женщина.
С холодными серыми глазами, поменявшими когда-то цвет - из-за боли разломившейся мечты.

Мяч словно жил своей собственной жизнью: он прыгал, катился, замедляясь - замирал на мгновение на одном месте.
Сверкая сочными, солнечно-яркими цветами, мяч привлекал внимание прохожих: они не могли оторвать взгляда... от неуместности детской игрушки на проезжей части?
Потом – торопливо и немного испуганно озирались; наверное, им казалось, что сейчас, вот-вот, какой-нибудь заплаканный малыш выбежит на дорогу с криком «это мой мяч!».

Нет, мяч кружил по дороге сам по себе.
Водители легковушек невольно притормаживали, когда он оказывался почти перед колёсами. Выкручивали руль, объезжали.
А мяч, послушный жаркому изменчиво-дорожному ветру, раз за разом изменял направление – вперёд... назад... влево... вправо... пересекая разделительную полосу.

От жёсткого удара ПАЗа - спешащего, полного потных людей - мяч подлетел вверх, до верхушек деревьев.
Но уцелел – и гигантскими скачками полетел вдоль улицы. Постепенно радость спасения в нём угасла, и, прижавшись к бордюру, он заскользил в безопасности.

Светофор дал передышку: пока машины рычали своими двигателями, мяч докатился до места, где бордюр прерывался, выпуская на улицу узенькую боковую дорожку.
Мяч уже почти вкатился в бордюрный просвет, когда машины сорвались с места, и...
...и вновь, послушно следуя ветру серого асфальта, мяч торопливо покатился дальше. Всё дальше и дальше – казалось, он уже пропал из виду навсегда.

Но пропахший машинной копотью горячий ветер заставил его вернуться.
Одинокий, неуместно яркий, мяч продолжал двигаться среди мчащихся машин. Он словно жил своей собственной, ему самому непонятной, жизнью.

Странное зрелище: яркий резиновый мяч на дороге.
Глупо, наверное... так хотелось, чтобы он, наконец, выкатился с дороги на тротуар.
Чтобы его кто-нибудь взял в руки.
Для незнакомого малыша, который закричал бы радостно, протянув ладошки - «это мой!»

Почувствовав себя намертво прилипшим к дивану, Серёга испугался не сразу.
Сквозь дремоту всплыло воспоминание - как однажды, мальчишкой, в пионерском лагере, он проснулся с пришитыми к матрацу трусами и майкой, так же беспомощно пытаясь приподняться.

- Ну, нифигасе шуточки! – сердито буркнул он, не открывая глаз. – Это у кого пионерская зорька в ж... взыграла?! Сенька, паршивец, выпорю!!!
- Блин... – простонал Серёга, вспомнив, что сын ещё вчера уехал в деревню к бабке, приподнял голову и осмотрелся.
Никаких швов-ниток не было. Ни на пижаме, ни на мягко-бежевой коже дивана.
- Маша!!! – дико заорал Серёга, беспомощно барахтаясь, словно перевёрнутый на спину жук.

Руки и ноги – двигались. Голова – тоже. А вот встать – не получалось.
Словно гвоздями приколоченный к любимому дивану, Серёга стонал и корячился, пытаясь подняться.
- Да что случилось-то? – заглянула в комнату жена.
- Маша, глянь, - простонал разом вспотевший Серёга, - что это я подняться не могу, а?
Маша ахнула.

[ ...вся правда о диване.............. → ]

Мне нравится летать.
Ходить, конечно, тоже неплохо: переступать ногами, ощущая Землю. Землю - целый мир, который позволяет быть человеком на ней.

Но летать – лучше.
И нужно-то для полёта совсем немного... глубоко вдохнув, задержать дыхание, как перед прыжком, расправить плечи, распахнуть душу, и – полететь! Всё происходит с такой лёгкостью, так свободно и просторно, что объяснить это словами – трудно.

Полёт – это удовольствие.
Полёт – это больше, чем удовольствие, это – наслаждение счастьем.
Наслаждение, сравнимое с хорошим сексом. Когда даже от одного воспоминания о последнем - содрогается каждая клеточка тела, вспоминая об испытанном оргазме. А сердце, замерев на мгновенье, начинает буйствовать, требуя нового полёта – выше, выше, выше... ну, же, давай – ещё, ещё, ещё!!!

А ты, вдруг - не можешь.
Ну, не распахивается душа; тяжело ударяются об землю окаменевшие ноги и каждый шаг – усилие, тяжёлая работа-обязанность... Взлететь бы, а?
Ждать, надо ждать... это вернётся, ещё сможешь, ещё взлетишь... наверное - взлетишь?...
И, вдруг, вновь - вверх.
И не касаются ноги земли, и замирает осчастливленное сердце, и кружится голова, и невесомым становится тело, и бездонно широкой – распахнувшаяся душа.

Мне нравится летать: когда двигаешься интуитивно, не задумываясь «куда надо переставить тридцать седьмую ногу», просто – летишь и счастлив этим.
Жаль, что летаю я всё реже и реже.
И мне...
Мне всё тяжелее ходить – неуклюже перебирая ногами в тщетных попытках распахнуться и взлететь.

Как часто, встретив что-то интересное, думаешь: «...сфотографировать бы это!». Но «фотография» остаётся только в памяти – картинкой, рисунком, наброском – фотография, которая не была сделана по той или иной причине.

Изгой
Стайка голубей собирает рассыпанные чьей-то доброй рукой крошки: деловито, без суеты. Словно делают какую-то серьёзную, неведомую людям, работу. Они в постоянно-неторопливом движении; переступают тонкими розоватыми лапками и торопливо собирают клювами крошки. Обычные городские сизари.
А среди них неловко топчется удивительный голубок, белоснежный, со щегольским гребнем-хохолком на голове; беглец из сытой роскоши великосветской голубятни.
Ему не нужны крошки: забыв родной дом, он одержим одной страстью - и пританцовывает около сизых голубок, пытаясь привлечь к себе внимание, и выпевает что-то нежное и пылкое на своём голубином языке.
Но стая городских сизарей не обращает внимания на приблудного красавца: в своём неуклонном движении они равнодушно обходят его стороной. Он - чужак, глупый молодой чужак, ищущий любви и понимания среди выживающих поданными крохами сизарей.
Белоснежный юнец не отстаёт; всё так же пылко и наивно пытается объясниться, подойти поближе... и вновь почти незаметно оказывается в стороне от стаи. Раз за разом.
Бедный, бедный, заблудший сын...

Завтрак
За углом высотного дома, на приступке под балконной нишей, сидит на утреннем солнышке потрепанный, немолодой, трудно определимого возраста, мужичок.
Бомж. Это видно - не только из-за неухожено-грязной одежды с чужого плеча, немудрёной котомке с какими-то пожитками и грязного лица. Видно - по взгляду слезящихся бесцветных глаз: равнодушному, пугающему своей обречённостью.
Мы встречаемся глазами на миг; равнодушно он переводит взгляд с меня на пару голубей, суетящихся у его ног. Отщипывает немного от куска хлеба, который держит в руках, и дрожащей рукой подбрасывает крохи голубям. Они вспархивают от движения руки и тут же возвращаются к его ногам, чтобы продолжить трапезу.
Так и сидит он, замерев вне времени - на тёплом солнышке, пережёвывая беззубыми челюстями в кашицу хлеб и равнодушно наблюдая за бездомными птахами, с которыми делится своим убогим завтраком.

Не упади
Они сидят на корточках, лицом друг к другу – он и она.
На асфальте, рядом, бутыль пива и водочный шкалик.
Оба пьяны, и когда она протягивает руку, чтобы погладить его небрито-щетинистое лицо, равновесие удерживает с трудом. Он поддерживает её, не дав упасть, и отводит от багрово-пьяного лица беспорядочно свисающие, высушенные обесцвечиванием, нечесаные пряди.
Они сидят - на корточках, отхлёбывая выпивку из пластиковых стаканов, доказывают что-то друг другу негромко, с редкими громко-пьяными возгласами.
И поддерживают друг друга, чтобы не дать упасть.

Хочется летнего дождя. Тёплого, мягкого... безветренного.
Чтобы идти под зонтом, а вокруг - шелест листьев и шуршание капель.
Пузырьки по лужам... крошечные, быстрорастворимые.
А с уголков спиц крыши-зонта спадают струйки, разбивающиеся на крупные капли.

Медленно переступать через лужицы.
Слушать шлепки маленьких ладошек дождя по ткани зонта.
Смотреть, как, пригибаясь и покачиваясь, омываются от пыли и серости зелёные крупные листья.
Вдыхать обострившиеся сырые запахи и... ни о чём не думать. 

Тёплый летний дождь – очищающий, омывающий, где ты?
Смой с меня мысли мои, смой – ненужные раздумья.
Пусть стекут они – каплями, струйками - сквозь землю.

Хочу, как тот лист: очиститься, освободиться, омыться.
И – пустая, свежая голова.
И – тишина.
И – мелкие шлепки дождевых ладошек.
И – всё с начала, с нуля.
...
Как же хочется дождя...

Да, грязнуха. Но - Весна!
Много солнца - яркое, тёплое... и небо - высокое, синее!

И пусть, пока ещё, Весна - грязнуха и замарашка; скоро она станет Весной-Принцессой.
И будет голова кружиться от клейкого запаха первых листочков... и будут радовать глаза нежные зелёные иголочки вырвавшейся на волю травы... а улыбающиеся носы и носики - будут ловить первые солнечные чмоки-веснушки! 



[ ...ещё немного весенней грязи... → ]

Пал Палыч, устало вздохнув, грузно придавил собою кресло:
- Сегодня... впервые услышал официально, - криво улыбаясь, сказал он жене, - понимаешь... оказывается, военную реформу с переходом на контрактную систему можно признать неудавшейся.
Аннушка, мгновенно «переварив» объявленную супругом весть, преувеличенно всплеснула руками:
- Да быть такого не может! Догадались, наконец? - глаза Аннушки оживились и заблестели, - Паша, ну, слава богу... хоть сейчас...

Она замолчала, нахмурилась; и вдруг слова полились сами, торопливо, одно за другим:
- Как всё просто: ах! оказывается, у нас - не получилось! - возбуждение, подстёгнутое памятью нелегко прожитых армейских лет, нарастало; Аннушка не сразу почувствовала, что на глаза навернулись слёзы, - двадцать лет никому ненужных реформ!... разрушенные городки и части, растоптанные судьбы... сколько кадровиков, настоящих офицеров, из армии... просто «вышвырнули»!
- Нет, не двадцать лет, - нахмурился любящий точность Пал Палыч, - сколько же прошло?... семнадцать. Семнадцать лет от начала реформ...

- Да какая разница, Паш! – поморщилась Аннушка, - почти двадцать. Сооружали «потёмкинские деревни» и рапортовали «одобрям-с!», когда уже было ясно, что контрактная система – непродуманно гнилая! Мы-то с тобой... да и не только мы, это понимали ещё в девяностые!
- Да, понимали... Это же сразу было понятно: чтобы в армии служили профессионалы, им надо было платить, требовалась новая инфраструктура армии!
- А что предложили? – подхватила Аннушка, - казармы и низкий оклад! А кадровики, сокращённые и уволенные?! Где они сейчас?

- Зато теперь можно будет всё начать восстанавливать, - усмехнулся Пал Палыч, - всё то, что разрушили... Ты что развоевалась, мать?
- Обидно! [ Читать далее... → ]

Запах одеколона – тот самый, неповторимый, незабытый за столько лет. «Balafre».
А думала – забыла!
Забыла навсегда; казалось, вытравила из себя саму память о Нём, запретила думать, вспоминать; запретила телу – вновь ощущать ту, физическую, неподдающуюся разуму страсть - при одной мысли о Нём...

И вдруг, сейчас, через столько лет... в обыкновенном, обшарпанном Икарусе... «Balafre» внезапно ударил по памяти, отбросив на несколько лет назад.
Кто, откуда этот запах?! «Balafre» – достаточно редкий одеколон...
Завертела головой в поисках: кто? кто из стоящих рядом заставил её вернуться туда, куда возвращаться она себе запретила?!

От этого запаха - задрожали руки, горячей волной закружилась голова, огнём вспыхнуло тело, отбирая у мозга возможность думать.
Полная победа животного над человеческим: неконтролируемая страсть.
Без запретов и стыда.
Когда остаётся только чувственность, отправляющая в небытие само время: нет его! исчезло, растаяло, растворилось – в горячке любовной запретной связи.
А ведь... всего лишь – запах.
«Balafre».

[ Читать далее... → ]

Дед Мороз на этот раз появился странный: трезвый, без посоха и без мешка.
И безо всякой Снегурочки.
Борода у Деда Мороза тоже была странная – нечёсанно-длинная, со всякой запутавшейся мелочью: где-то торчали заледеневшие листики, где-то - сосновые шишки и пёрышки... а в одном месте торчала обгрызенная корка апельсина.

Дед Мороз стоял на балконе девятого этажа, покачиваясь всем телом, и упорно смотрел через стекло.
Наконец, медленно поднял руку и осторожно постучал. Одним пальцем.
- Дед Мороза заказывали?

Внутри Дед Мороз тоже повёл себя не совсем адекватно: скинул кафтан, подошёл к зеркалу и попросил гребень для бороды.
- Желания загадывать будем? – буднично спросил он, выпутывая из белых прядей сосновые веточки и не отводя глаз от зеркала.

Выслушав пожелания, хмыкнул и почесал рукой под мышкой.
- Вы уж меня извините, лимит у нас на новогодние желания. Значит, так: даю всем один шанс. Выполнение желаний гарантирую. При одном условии.

[ Читать далее... → ]

Светофор на пешеходном переходе покраснел именно в тот момент, когда я к нему подошла.
«...нормально и привычно... - подумалось, - вот интересно: это светофор всегда для меня красным зажигается, или я всегда так не вовремя к нему подхожу?»

Рядом остановилась бутылка.
Бутылка красного вина, упакованного в бордовый бархат.
«Пино Нуар» - отстранённо прочитала этикетку.
Бутылка мягко покачивалась рядом, и даже подмигнула мне марлевым глазом.

Стоять рядом с огромной бутылкой – весьма странное ощущение.
Мы, наверное, хорошо смотрелись с ней рядом: она, бархатно-бордовая, и я – коричнево-замшевая.
«...значит, пора напиться, - подумала я, - если уж на моём пути попадаются огромные бутылки... Что-то давненько я не пила... И теперь, вот: стою на тротуаре с огромным глюком, в виде бутылки красного вина».

Бутылка кашлянула, мягко перегнулась пополам, и вытащила из себя руку.
Тонкие, посиневшие от холода, пальчики протянули мне рекламку недавно открывшегося винного салона.
Цветная бумажка глянцево прильнула к руке; а я не могла отвести глаз от маленьких кроссовок на тонкой подошве – в жёлтую и белую полоску, утонувших в слякотном снегу.
И шнурки – грязные и мокрые – обречённо шлёпали в такт переминающимся заледеневшим ногам девчонки-промоутера, спрятавшейся в красивом бутылочном одеянии французского «Пино нуар».

...кажется, и впрямь – пора напиться?
Или – просто немного выпить.
Хорошего красного полусухого вина.
Или белого...

- Скажите, а во сколько здесь темнАет? – этот вопрос, заданный когда-то говорливым пермяком, вспомнился сейчас: когда вышла из автобуса и удивилась подступившему вдруг окружающему сумраку.

Город потемнел и затуманился: фонари ещё не зажглись, а тучи, казалось, пытаются прижаться к асфальту и размазать, заретушировать серой кистью дома.
«...темнАет...», - чуть улыбнулась, вспоминая: как не сразу догадалась, о чём спрашивал общительный незнакомец из моей, другой, жизни; и ещё раз попробовала диалектное словечко на вкус - «...как же рано темнает!...»

Витрины магазинов, пытаясь противостоять подступающей темноте, рваными кусочками света выхватывают контуры фигур и лица спешащих по тротуару людей, и от этого город становится неузнаваемо-чужим.
Вглядываясь в неузнаваемую тёмную размытость, замедлила шаг, выбиваясь из плотного потока спешащих людей; отделилась, замедлилась - разглядывая вновь незнакомый город.

За семь лет этот город так и не стал родным... как и многие другие, в которых приходилось жить – словно не было мне места на этой земле: всегда – чужие дома и улицы, чужие люди и слова, чужие... или чУждые? Всегда «немного чужая» - всегда и везде...

Словно в замедленной, серо-чёрной, съёмке, проплывают мимо незнакомые люди – они что-то говорят друг другу, беззвучно смеются, жвачно-медленно выговаривают слова и фразы...
Вот – черноволосая девушка, белозубо растянув в улыбке губы, прижимает к уху серый телефон...
...старик в чёрном пальто – зыркает тёмным, серым взглядом из-под седых, нависших на глаза бровей...
...узкополосо зажав губы, замедленно плывёт нагруженная сумками, озабоченная немолодая женщина...
...из какого-то незнакомого переулка выворачивает высокая, длинноволосая девушка с сумочкой на плече, беззвучно отцокивая каблуками тротуарную плитку...
...паренёк в серой куртке, широко открывает рот в зевке, занося ногу для очередного шага...

Они бесшумно плывут мимо – словно призраки в призрачном сером городе, накрытом сумраком. Почему исчезли звуки?!
Ведь я вижу – они говорят, смеются, стучат каблуками... но беззвучно, неслышно.
Я словно выпала из времени. Вывалилась из реальности этого города, вдруг ставшего незнакомым... Город-призрак.

...а может... это я - призрак: беззвучной тенью плыву над тротуаром, не оставляя следов, не занимая пространства, не имея возможности прикоснуться к чему-либо.
Кто сейчас, в этом вечернем сумраке – призрак?
Я? или город?...

...темнАет...