Веселый арлекин или купец бывалый,
Премудрый звездочет, воздевший очи к небу,
Стареют все, влачась походкою усталой,
Лишь я не поддаюсь, творю сонеты Фебу.

Любой из года в год ведет печальный счет,
До колокола путь короче с каждым днем,
А мне родник живой надежду подает,
Я жив пока с тобой шагаем мы вдвоем.

Вчера была заря, и завтра будет,
Мы бег светил и дней не замечаем,
Нас мир людской не справедливо судит,
Не надо звезд, мы глаз друг друга чаем.

Для нас вчера, сегодня, завтра нет,
Не делим мы ласкающий нас свет.

* * *

Любовь моя, как подведет судьба,
Нам горестный итог для погребенья,
В могиле тесной кончится борьба,
С постылой чередой забот и бденья.

И уши и глаза забьются мглой,
Те, что питались нежными словами,
Счастливою и горькою слезой,
Склоненными друг к другу головами.

Но погребальный холод лишь для тел,
Не могут души под землей томиться,
Они взлетят в блистающий предел,
Оттуда чтоб в потомках возродиться.

Когда есть опыт бренного пути,
Эфир не сможет души развести.

* * *

Вчера минуло, завтра впереди,
За долгий путь вкусили разной доли,
Сегодня друг для друга мы Вожди,
А может быть рабы без личной воли.

Венцом двойным покрыты две главы,
Им под одной короною не тесно,
В противовес докучливой молвы,
От дня ко дню жизнь боле интересна.

Счастливей мы любых земных Царей,
Нас бремя зла и ревности не гложет,
Нас каждый умереть готов скорей,
Чем обмануть, предать другого сможет.

Тяжел, но ценен груз прожитых дней,
С ним путь остатний будет тем длинней.

Наук и знаний высока гора,
К вершине той горы не легок путь,
Вверх не одна тропинка пролегла,
Посильную избрать не позабудь.

Одна бежит полога и длинна,
Не утомляет, но сдвигает срок,
Пока наполнишь голову сполна,
Чтоб мудростью воспользоваться мог.

Другая, испытанье не для всех,
Извилиста, крута и тяжела,
Прошедшему почет там и успех,
Наука быстро исполнять дела.

Пути, пути, пути, всю жизнь пути,
Старайся на чужой не забрести.

Сколь странным образом философ изменился,
В строениях своих, изгнав с небес эфир,
Пока сентенций вещных образ не сложился,
Но дух Создателя уж изгоняет мир.

Приходится признать, что близок мир к исходу,
Когда своей Земли познание презрев,
Ученый муж вперяет очи к небосводу,
Ища ответ в мирах, Земли не обозрев.

Разъята по частям основа мирозданья,
Что создано Творцом теряет актуал,
Былых единств теперь наукой нет признанья,
А новых всех основ ученый не назвал.

Муж мудрый, ты признал бег времени в седьмицах,
Признай, что перебор надменности на лицах.

Без этих черных птиц любовной нет зари,
Выводит соловей вослед им серенаду.
А у меня в душе токуют глухари,
Глася весны приход, грядущую награду.

Тревоги позабыв, навроде глухарей,
Для избранной взахлеб пою я серенаду,
Как тот певец весны себя дарю я ей,
Бери, держи, владей, найди во мне отраду.

Придет пора птенцов, изменится мотив,
И трелью соловья гнездо твое укрою.
Как черный тот певец, я верность сохранив,
Хочу любить и петь не с кем-то, а с тобою.

Какую песню петь, чтоб получить ответ?
Захочешь ли принять призывный мой сонет?

Опять обман, ну что ж, перетерплю,
Твоё непостоянство не внове,
Ведь знаешь, что одну тебя люблю,
И не открою сердца я молве.

А доброхотов нескончаем хор,
Что взор свой на другого отвела.
Злорадство в тех словах, а не укор,
Довольны, что удар ты нанесла.

Не любит счастья косная молва,
В чужих глазах сиянье наблюдать,
Не должно, коль седая голова,
На ветреную юность посягать.

Не приземлит молва моей мечты,
Хоть своенравна, но со мною ты.

Шиповник виноват своим шипом,
Ручей виновен мутью возле дна,
Поняв, что есть и за тобой вина,
Не торопись стучать о стену лбом.

Безвинных нет, любой из нас грешит,
Грешу и я, водя в ночи пером,
Мне скажут, что нельзя к греху с добром,
Да вот беда, грех матицей лежит.

Пороку адвокатом становясь,
Сам у себя прощения прошу,
Коварных замыслов я не ношу,
Зову разумную усвоить связь.

Когда грешишь ты сам, грешит и вор,
Разумно выноси свой приговор.

К богиням, нимфам обращаю взор,
Ну чем они моей любимой краше?
Певцов гламурных не смолкает хор,
Но гимн поет он не моей Наташе.

Как чуден ясный свет ее зениц,
И отблеск алебастра на раменах,
Краса ланит меня бросает ниц,
А форма персий завидна для смертных.

Пусть не Парнас, равнины ей приют,
Не для божеств красы ее сиянье,
За то Орфею петь и не дают,
Страшит богинь в сравненье посмеянье.

Хор не поет, один лишь я пою,
Нет, не богиню, Милую Мою.

Какой родник тебе дарует сил,
Меня без сил оставить в нужный час,
Чтоб я пощады у тебя просил,
Тебе доверив все решать за нас.

Зачем внушаю ложь своим глазам,
Что свет не свет и дождик не вода,
Как сладко верить мне твоим слезам,
Хоть лгут они коварные всегда.

Любой твою греховность осознав,
Исполнен будет праведной враждой,
А я твое двуличие приняв,
Боюсь отвергнут, брошен быть тобой.

Достойна похвалы моя любовь,
Когда и ложь не остужает кровь.

Любви недуг забрался в душу мне,
Родив огня тугие языки,
Когда тебя увидел я во сне,
Не ведая о пламени тоски.

Тебя я в яви видел только раз,
Мелькнула, и растаял в дымке след,
Но пламень вожделенья не погас,
Меня обрушив в темный омут бед.

Не остужает бездны глубина,
Огонь бушует, будоражит кровь,
Ко всем я слеп, лишь ты одна нужна,
Тебя увидеть я мечтаю вновь.

Какой дорогой дальше мне идти,
Чтобы сошлись небесные пути?

Гордыню тешит всяк своим богатством,
Кто древом родовым, а кто деньгами,
Красотка пышным бюстом и ногами,
А кто-то щедростью и меценатством.

Пристрастия людские многолики,
И мне одно из лиц на сердце пало,
Резвее сердце биться сразу стало,
Былые страсти сделались безлики.

Моей гордыне нынче есть задача,
Прекрасный образ, что запал глубоко,
Украсть, купить чудесное барокко,
Не представляю жизни я иначе.

Богатства отними, насобираю,
Тебя не видя жить, как быть не знаю.

Не веришь ты, что я тебя люблю,
Но разве я ведя свою осаду,
Зовя с небес Викторию твою,
Не помышляю плен себе в награду?

Твоим врагам я разве помогал,
Приветил ли тобою не любимых,
Иль на тебя я губы надувал,
За то, что для тебя я из гонимых?

Каким своим поступком я горжусь,
Что для тебя окажется невзгодой,
И почему нисколько не стыжусь,
Сносить твой взгляд разящий непогодой?

Что делать, видно так назначил рок,
Наглядный преподали мне урок.

Никто не говорит, что Сталин был хорош,
Что радостей людских он щедрый раздаритель.
Но почему вокруг нам слышится – Не трожь!
Не с ним ли мир узнал, что Русский – Победитель?!

Да, правда, тридцать лет терзал страну дурман,
Всех тягот и страстей таилось в нем немало.
Стране Советов тяжкий путь познанья дан,
Давно ушел Отец, но разве лучше стало?

Кому-то стало, да, простор для грабежа,
В размере, что тогда, вел ровненько до стенки.
А нынче, обокрав, вор не спешит бежать,
Копает глубоко, берет не только пенки.

Когда бы наш герой, знал, что над головой,
Висит на Воркуту бесплатная путевка.
Быть может аппетит, он придержал бы свой,
Ни то не Воркута, а мыльная веревка?

Что наруку не чист народец был всегда,
Усатый знал большой секрет Полишинеля.
Но недра растащить не дал бы никогда,
Ума, зарвавшимся, вставлял не канителя

То, правда, при Отце, не барствовал народ,
Но и сейчас жирует далеко не каждый,
Тогда донос бросал несчастных в оборот,
Сейчас домой рискуешь не дойти однажды.

Направит он и тут же много тысяч рук,
Бросались исполнять кровавые приказы.
А что теперь народ стал смирным стадом вдруг?
Не сам ли для себя разносчик он заразы?


Еще от Берендеевых времен,
Старшин насельцы мало уважали.
Любой вахлак был твердо убежден,
Зря именно его не поспрашали.

Уж он-то знает, как устроить прок,
Найти из леса верную тропинку.
Да вот беда, взойдя на бугорок,
С двора чужого тянет он скотинку.

И в тот момент не видит за собой,
Грехов, что осуждения достойны.
Не жулик он, так сделает любой,
О личном благе помыслы пристойны.


Пристойным и уместным быть, а это как?
Как обществу на суд явить свое приличье?
Сказаться будто честный, бедный и – дурак?
Иль не имеющий от всех иных отличья?

Минуло шестьдесят, от Сталина, годков,
Тогда народ молчал в "ежовой" рукавице,
Молчал-молчал, теперь не закрывает ртов,
Старательно верстая правду к небылице.

Себя винить в разрухе, точно не с руки,
Да велика ль беда от мелких прегрешений?
Другое дело те, что выбрались в верхи,
В искусстве грабежа наделали свершений.

Великую страну порвали на куски,
Так шустро растащив и недра и богатства.
Успел кто – тот молчит, блажит – кто опоздал,
Ища, кто виноват, ну и к кому придраться.

Виновника найти, задача проще нет,
Ведь так легко свои грехи навесить иншим.
Но если кто воришку вытащит на свет,
Уж точно, про него добра мы не услышим.

Никто не говорит, что Сталин был хорош,
Что радостей людских он щедрый раздаритель.
Но право же порой, невольно, но взгрустнешь,
О временах, когда, в стране один вершитель.

Народа, правда жаль, несчастен он и слаб,
Своих пороков, сам, едва ли одолеет.
Ему не архитектор нужен, а прораб,
Который может груб, но строить дом умеет.


© Copyright: Александр Ладошин Борода, 2011
Свидетельство о публикации №11106137240

Носитель высших чувств, властительный Эрот,
В тени смоковниц отдыху отдался,
А факел, что дарует смертным чувств полет,
Присмотра без, легко доступным стался.

Из рощи затаясь взирала стайка нимф,
Им от Эрота многие страданья,
Одна решилась, чудный факел ухватив,
В ручей швырнула пламень воздыханья.

Поток вскипел, явив целительства дары,
И я лечил там многие недуги,
Но все больны любовью Нимфы и Мойры,
Все влюбчивы их други и подруги.

Пытался я в потоке том любовь лечить,
Не пробуйте, чтобы себя не огорчить.


© Copyright: Александр Ладошин Борода, 2011
Свидетельство о публикации №11105295616

Любовью полон я, но заперты уста,
Любовь моя тиха, не терпит суеты,
Любви моей сонет, и так услышит та,
Любимая, кому и нежность и цветы.

Любовных песен громко не пою, шепчу,
Любимой внове мне, стихом стелить тропу,
Любовным пафосом кичиться не хочу,
Любовью не намерен ублажать толпу.

Любви ищу ее и приговор любой,
Любя восторженно, безропотно приму,
Любимым назовет, поманит за собой,
Любимой под ноги себя ковром метну.

Любовь восторг, любовь судьба, любовь беда,
Любовь легко не поддается никогда.

Пока банан свисает прямо в рот,
Поди заставь кого ратаить поле.
В России эта фрукта не растет,
А обленились африканцев боле.
Ну не банан, ну крошки со стола,
В количестве достаточном нажраться.
Как быстро в людях гордость умерла,
Готовы за "банан" чуть не отдаться.
Слов нет, питаться должен организм.
С задачей этой раньше управлялись,
Не возрождая рабства атавизм.
Простым трудом все блага доставались.
Ведь был нормальный северный народ,
Пока не укололо в зад иглою.
Верхи сожрали нефтебутерброд,
Низам отрыжка с каплей нефтяною.
Для многих и отрыжка благодать.
Халява же, пахать не надо поле!
Ну, разве это труд – перепродать?
Игла чем толще, радости тем боле.
А как жила страна в былые дни!
Цехов дымили трубы, не пожары,
Лесов, чья участь превратиться в пни,
По воле тех, кому и нефти мало.
А трубы, так с тех пор и не дымят.
Гринпис ликует, зелень в уважухе.
Верхам – зеленый нефтебаксопад,
Низам – шуршанье крыл навозной мухи.
Так и живет великая страна,
Объятая единственной заботой.
Кому-то чтоб была полна мошна,
Другим пожрать, не пачкаясь работой.
Еще б за нефть и климат поменять,
Махнув березы-елки на бананы.
Тогда совсем была бы благодать,
Россия-Парадиз, все сыты-пьяны.
Пока "банан" свисает прямо в рот,
Поди заставь кого ратаить поле.
В России эта фрукта не растет,
Халявщиков же Африки поболе.

По Рязанке есть Ильинка, там я жил на даче лето,
в памяти всплыла картинка, в светлом детстве было это.
Там родители снимали пару комнат и террасу,
чтобы дети поднабрали кислородного запасу.
Дети - это мои сестры, ну и я, как самый малый,
памятки ребенка остры, это я теперь усталый.
Перешел в четвертый Саша, Катя перешла в десятый,
старшая, Татьяна наша, мучает диплом проклятый.
Сестрам лето передышка, сил скопить к концу ученья,
только маленький мальчишка черпал меру наслажденья.
Все при деле, при заботе, мама много суетится,
я один в своей вольготе летом жажду насладиться.
Тут клубника и малина, и жасмин свисает к дому,
у хозяйки чудо псина просто сказка городскому.
А еще, там пруд чудесный, пляж-песочек – загляденье,
как завидовал я местным за такое им везенье.
Правда, в выходной купаться пацанва не торопилась,
в желтой мути бултыхаться, лишь "воскресные" годились.
Москвичам бы на природу, скинуть города печали,
так в любую непогоду дачники гостей встречали.
По террасам и беседкам звон посуды, пенье песен,
гостю, прибывшему к предкам, мир прекрасен и чудесен.
А поутру, в воскресенье, прихватив в авоське пиво,
гость для ловли наслажденья на берег трусит ретиво.
Окунувшись, освежившись, поместив в песочек тело,
Жигулевским насладившись, отдыхает гость умело.
Есть приезжие другие, отвалившись от застолья,
рухнув в гамаки тугие "отдыхают" на приволье.
Так за лето к нам на дачу вся родня перебывала,
даже та, кого годами к нам в Москве не задувало.
Наконец, приходит вечер, гости к станции плетутся,
маме отдых обеспечен от плиты хоть разогнуться.
Так среди набегов этих лето под гору катилось,
детям все же отдыхалось, предкам в пытку превратилось.
Ну да как бы ни было бы, память светлая осталась,
дети, как всегда в фаворе, предкам, как всегда досталось.
По Рязанке есть Ильинка, там я жил на даче лето,
в памяти всплыла картинка, в светлом детстве было это.

Сижу это я за компьютером и краем уха слышу телевизор. Молодой женский голос упоминает имя какого-то дизайнера и говорит про него, что он сейчас в своем направлении – НАМБАВАН. Если я правильно понял, сие должно обозначать – "number one", на нашем родном русском языке – "номер один".
Передача идет на Российском телеканале. Ведущая передачи Российская журналистка. Передача для Российских зрителей. Сама журналистка со всей очевидностью Русская. По стилистике разговорной речью смею предположить, что образование получала не в Кембридже и не в Оксфорде.
ПОЧЕМУ???
Почему такое пренебрежение к Российской самости и к родному РУССКОМУ языку? Что за раболепие и пресмыкательство перед американизмами, без которых прекрасно можно обойтись?
А МОЖЕТ, ПОПРОСИМ ВЛАСТЬ ПОМЕНЯТЬ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЯЗЫК???

Распахнутость души – сомнительная радость,
Хоть всем весенним ветрам настежь дверь открыта,
Прагматикой сухой гордится нынче младость,
Увы, но пенью птиц не одолеть корыта.

Увы, но пенью птиц не заменить корыта,
В котором через край Сваровски и Версаче,
С Карденом на плечах дорога в свет открыта,
Приличный человек не должен жить иначе.

Приличный человек не должен жить иначе,
Он соль родной земли, он нации надежда,
Ему коктейль "Беллини", рыбное карпаччо,
Для быдла Доширак, из секонд-хенд одежда.

Для быдла Доширак, из секонд-хенд одежда,
И дяди наверху придумали законы,
Чтоб мягонько сидеть им было, как и прежде,
Совок забыт, электорат не гегемоны.

Совок забыт, электорат не гегемоны.
Скорей толпа, нет-нет, прошу прощенья – стадо,
Его по должному пути ведут ОМОНы,
Приличные толпу фильтруют, если надо.

Приличные толпу фильтруют, если надо,
Средь них случается до смерти обожраться,
Из стада новичков приводят на рассаду,
Всегда желающие есть властям отдаться.

Всегда желающие есть властям отдаться,
Такой отличный шанс познать кормушки сладость,
С корытом, пенью птиц, едва ли потягаться,
Распахнутость души – сомнительная радость,

Посвящается моему другу Стефанову Алексею Николаевичу, командиру танка Т-34, младшему лейтенанту, инвалиду ВОВ, рядовому Герою, внесшему свой малый, но такой необходимый, вклад в Великую Победу. Связь с этим человеком у меня потеряна, но хочется верить, что он все так же бодр каким я его знал в прежние года. С Праздником великой Победы дорогой Товарищ!!!
Настоящая поэма явилась естественным продолжением темы, затронутой в очерке "9 мая 1958 года" (http://fabulae.ru/prose_b.php?id=7828). Не менее естественным явилось желание воспеть подвиг нашего народа в военные и послевоенные годы.

ПРО МОЕГО ДРУГА.

Не полных восемнадцать, младший лейтенант,
За юною спиной лишь два коротких боя;
Еще не проявил бойцовский свой талант,
Однако, в тех боях, он не нарушил строя.

Свободна грудь для знаков доблести его,
Лишь одинокий знак гвардейского отличья,
Но это не беда, не труся никого,
Окажет фрицу танк достойное "приличье".

Ствол пушки раскалится карою святой,
Броней одетый танк врага разить стремится,
Уж третий год войны, а он лишь только в бой,
Вступает гневом переполненный на фрица.

Но это как светёт, ну а сейчас в тиши,
Перечитать письмо, припасть душою к дому;
И командиры танков мамам малыши,
В разлуке поручают их покой святому.

Наутро будет бой, атака рубежа,
Все будут как мишени для прямой наводки,
Там труса и героя разведет межа,
Отделит список наградной от скорбной сводки.

Ночь растворила сны и дым дневных забот,
Что снятся младшему под танком задремавшем,
Благословенье мамы юношу спасет,
Над каждым реет пусть на путь отмщенья вставшем.

ххххх

Рассветная прохлада и хрусталь росы,
Природа миг последний тишиною дышит,
Как Истины Момент всем возвестят часы,
Лишь командира, не себя, в машинах слышат.

Сигнал, ракета, командирский крик – вперед,
Лишь дым соляра скрыл исходные дубравы,
Поток стальных машин захватчиков сметет,
И в каждой человек для смерти иль для славы.

Опущен люк, в наушниках комбат орет,
Механик фрикционы отпустил, атака,
Машина к вражьему окопу поле рвет,
Сейчас покажет лейтенант, что значит драка.

В атаке не одни, броней прикрыт десант,
Святое дело подвезти свою пехоту,
Укрыл за башней отделение сержант,
Сейчас в траншеях злую им вершить работу.

Колючка прорвана, окопы под катком,
Вот немца пулемет под гусеницей скрылся,
Покинул танк десант, им этот бой знаком,
А лейтенант вглубь обороны устремился.

Вот огневая точка цепи к долу гнет,
Нельзя, нельзя залечь, в атаке темп теряя,
Осколочно-фугасным бьет и ДЗОТ вразлет,
Танк дальше мчит, все встречное броней сметая.

ххххх

Вторая линия, прорвать ее сложней,
Щетинится бетоном и стальной бронею,
Но это не причина быть с врагом нежней,
Их завершится жизнь с атакой роковою.

Но это впереди, пока опасен враг,
И разрушительным своим он занят делом,
Зло огрызаются и горка и овраг,
За танком лейтенанта враг следит прицелом.

Товарищей хранит маневром и огнем,
Танкист в бою пример и образец напора,
Но смелость не спасет когда ударит гром,
В механика снаряд, другой в отсек мотора.

Радист с водителем сгорели, только прах,
Наводчика на этот раз хранил Создатель,
А командир лежит у танка, умер страх,
В его войне сильней остался неприятель.

На поле тучном жатву собирает смерть,
Погибшим слава, раненным осилить беды,
Атака разрушает обороны твердь,
Не всем достанется вкусить плодов победы.

Не вышел срок солдату обрести покой,
Его от смерти мать молитвой охранила,
Теперь бойцу назначен тяжкий путь домой,
Не малая ему понадобится сила.

ххххх

Был танк, был бой, был лейтенант атаке рад,
Машина выжжена и командир изранен,
Лишь ночью вывезли танкиста в медсанбат,
Но он не знал, потерей крови одурманен.

Агонии четыре дня и забытьё,
Прошли, пока с косой старуха отступила,
Не будет граять на погосте воронье,
Летучка в тыл бойцов израненных катила.

Подвижный госпиталь, вагон, дорога в тыл,
Случайный штурмовик как коршун на охоте,
Крестовый самолет над поездом застыл,
Костлявая не спит, ей снова быть в работе.

Две бомбы два костра и пули рвут тела,
Огонь и кровь, войны привычная картина,
Опять танкисту очередь не подошла,
Лишь ног теперь осталась только половина.

Судьба ударила под вздох и в полный мах,
Не вот-то дашь ответ, как было б парню проще,
Юнцу калекой жизнь продолжить на культях,
Или остаться там, где танк сгорел у рощи.

Кто смел, кто на себя ответственность возьмет,
Давать совет под груз плеча не подставляя,
Не сразу, но танкист и сам ответ найдет,
Ведь в нем жива навечно крепость броневая.

ххххх

Один, второй и третий, ряд госпиталей,
День-ночь и снова день перед глазами горе,
Несчастья не избыть, но сколько слез не лей,
Всяк со своей бедою пребывает в споре.

Наука медицина знает докторов,
И лучший в их ряду наверно будет время,
Конечность прирастить он может не готов,
Но страждущим всегда взрастит терпенья семя.

Боль-горе не избыть, так Господу видней,
Ведь каждый для своей судьбы на свет явился,
Былого не забыв не рушить новых дней,
Так исподволь танкист с юдолью примирился,

Конечно, на протезе жизнь не веселей,
А костыли в труде и отдыхе помеха,
Но если не скулить над тяготою дней,
То будет повод для улыбки и для смеха.

Присела парню птица счастья на плечо,
Теперь ему и вдаль смотреть совсем не страшно,
Другому от руки любимой горячо,
Забилось сердце вновь игриво, бесшабашно.

Пока отвага, разум, правят головой,
Ни у какой беды дороги нет к успеху,
Так молодой герой, презрев в себе покой,
В труд мирный перешел, в войне оставив веху.

Не за горами Праздник Победы и на ум мне пришла такая история. Ничего героического, обычная бытовая зарисовка, если бы не ее Герой. Ему сейчас далеко за восемьдесят и мне хочется верить, что он жив и наконец-то Родина воздала ему должное.
Я появился на свет в октябре 1944 года, а несколькими месяцами раньше, летом, в ходе операции "Багратион", произошел бой. В этом бою принимала участие тридцатьчетверка Стефанова Алексея Николаевича. На плечах у танкиста была звездочка младшего лейтенанта, на груди одинокий гвардейский знак, лет ему еще не исполнилось восемнадцать и был это для него третий бой. Этот бой для молодого командира был последний, отвоевался танкист. Нет-нет, он остался жив, только, левую ногу он потерял по самое дальше некуда. Осталась культя одиннадцать сантиметров, для протезирования случай весьма не легкий.
И вот с этим человеком, в 1957 году, свела меня судьба при переезде на новую квартиру на Ленинский проспект. Выяснилось к тому же, что и прежнее наше жилье было рядом, в районе мясокомбината Микояна. Словом, непосредственные земляки, а это сближает. Конечно, разница в возрасте была значительна, но мы, росшие в не легкие послевоенные годы, взрослели быстрее последующих холимых и лелеемых детей, да и землячество что-то значило. Словом, я-то считал его своим старшим другом, ну, а как он меня воспринимал затрудняюсь ответить, общались практически на равных.
Алексей был женат, была у него дочка, сам он работал, выпивал, конечно, но, алкашом не был. Словом, был нормальный мужик, на коих стояла, стоит и стоять будет русская земля. О его жизненных мытарствах я говорить не стану, хоть и много чего и сам видел и по рассказам знаю. А что тут говорить? Таких как Алексей были миллионы, а его жизнь сложилась не самым худшим образом, многие просто не пережили тех тяжестей. Сейчас по этому поводу можно сколько угодно иронизировать, злобствовать или горевать, но для облегчения жизни выдала Родина моему другу транспортное средство – мотоколяску. О-о-о, этот агрегат – предмет для отдельного разговора, где будет умеренная радость и много-много слез, но я сейчас не об этом.
Был прекрасный, теплый день, 9 мая 1958 года. Прошел год, как мы с Алексеем переехали на Ленинский проспект. Новые современные квартиры, это хорошо, новые друзья, это замечательно, но еще крепко тянуло на родные пепелища, да и масса друзей там осталась. Вот и сговорились мы с Алексеем навестить "родину" и старых друзей. Конечно, он мог и один поехать, транспорт-то его, но… Во первых, это не по товарищески, а во вторых, Алексей имел во мне скрытый интерес, о котором я знал и нисколько не возражал против этого. Наш визит на старые квартиры я описывать не буду, "повестку дня" предположить не трудно. Встречи, воспоминания, застолье, в итоге Алексей "набрался", а домой-то ехать надо, вот я и был резервным водителем (трезвым).
Однако поехали домой, Алексей сам поехал. Я сижу пассажиром, порулить не удалось. Подъезжаем по Якиманке к Калужской площади, над площадью светофор, для нас горит красный свет. Машин буквально единицы, год-то 58-й, это сейчас в потоке потеряться можно, а тогда как на ладони.
Что-то там у Алексея не заладилось, техника заглохла, а он никак завести не может. На беду и ОРУДовец близенько стоял, вот он нами и заинтересовался, а может просто скучно ему стало. Да и как было не заинтересоваться? Стоит на площади "инвалидка" и уехать не старается, не порядок. Подошел милиционер к нам, вижу, капитан в зрелых годах и много на груди у него орденских планок, видно боевой вояка. Что-то объяснять ему не пришлось, он сам все прекрасно увидел и понял. Праздник же, День Победы, а за рулем молодой мужик без ноги, костыли торчат. Меня видно за сына принял, а может за брата, да и в этом ли дело. Расспрашивать ни о чем не стал, помог пересадить Алексея на пассажирское место и только напутствовал, чтобы я ехал поаккуратнее, даже документами не поинтересовался.
Страшно сказать, сколько с тех пор времени прошло, а память хранит эту сцену, отчетливо хранит. Сколько раз за эти годы я задавался вопросом – А о чем думал тот капитан, пересаживая Алексея на место пассажира? Может он в этот миг вспоминал какой-то свой бой, из которого тоже мог без ног выползти?
Другие это были люди, ДРУГИЕ. Не велико счастье жить в трудные годы, но, несомненно, счастье встречаться, знать, общаться с такими людьми. Теперь таких не делают.

Уходим!
Когда-то отцы уходили теперь наш черед…
Уходим!
Нас гавань родная готовит в далекий поход…
Уходим!
Пусть вымпел, крепчающий ветер над мачтой взовьет…
Уходим!
Швартовы падут, наш корабль устремится вперед…

Но помним!
Где пристань возврата, где берег начала начал…
Но помним!
Как стонет, скрипит под волною родимый причал…
Но помним!
В каком из краев нашу люльку родитель качал…
Но помним!
Тот Родины запах, с которым нас Рок повенчал…

Давно, в совково-позабытые года,
Людей, что постоянно смотрят не туда,
Гонимых жаждою, хотя кругом вода,
С метущейся душой израненной всегда,
Нередко ПоТрое сводило – было, Да.

Формально, глас народа это осуждал,
Всетрезвую мораль повсюду насаждал,
Почетной грамотой непьющих награждал,
Ослушников, с дубиной штрафа поджидал,
А втихаря, тайком – интимной встречи ждал.

Парторг-комсорг с душевностью, увы, на ВЫ,
К ним за сочувствием кто ж преклонит главы,
И если злой не хочешь слышать вслед молвы,
Ищи общения с такими же, как вы,
Ценящими простое общество братвы.

Приняв стакан, ведешь душевный разговор,
И мне без разницы бухгалтер ты иль вор,
Тут откровенье не считают за позор,
У каждого своих больных проблем набор,
Хотя, конечно, тут возможен острый спор.

Сейчас традиции былые не в чести,
Проблемно мужиков вкруг пузыря свести,
Чтоб горести свои и ближних развести,
Народ боится мусор издому мести,
И о своих проблемах славу разнести.

Быть может не наглядно, но, увы, беда,
Таким закрытым не был русский никогда,
Пить одному, да это право ерунда,
Хоть недольют, но чтоб компания всегда,
Пойду в народ, противно "соло" господа.

Ах, Муза-Муза, баба ты шальная,
Ужель со мной пивка попить не хочешь,
Зашла б когда, я вмиг в ларек слетаю,
Ты ж за бокалом мой талант отточишь.

Подскажешь, как ловчей творить нетленки,
Не дурно бы в маститых зацепиться,
Не все ж стихом расписывать мне стенки,
Пора бы на Парнасе взгромоздиться.

Мне скромный уголок всего и нужен,
Сесть самому и милый комп поставить,
От Музы я идеями загружен,
Без перерыва буду женщин славить.

Беспроигрышна тема воздыханий,
На ней уж тыщу лет живут поэты,
Все умножают ритмы слов порханий,
Штампуют рондо, оды и сонеты.

Ну, что подруга, Муза, чаровница,
Когда на огонек расправишь крылья?,
Уж постарайся ты не заблудиться,
Страдаю я от творчества бессилья.

Клянусь, на подзатыльник не обижусь,
За помощь буду много благодарен,
Ты дай пинка, я дальше поднапыжусь,
Всем покажу, что вовсе не бездарен.