Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Sergey Shirin с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

С 2006 года Саутгемптонским университетом (Великобритания) совместно с Массачусетским технологическим институтом (США) развивается исследовательский проект Web Science Research Initiative, эволюционировавший в 2009 году в международную общественную организацию Web Science Trust. Целью исследовательского проекта является объединение усилий учёных из разных сфер (от математики и компьютерных технологий до психологии и социологии) для формирования наиболее полного знания о всемирной паутине, которая является не только технологическим, но и социально-культурным феноменом.

В качестве одного из приоритетных направлений исследования, включённых в сформулированную организацией Web Science Trust “Дорожную карту исследований”, выступают политические вопросы: использование политических ресурсов для развития всемирной паутины и потенциал всемирной паутины в трансформации политических процессов, систем и отношений.

В связи с этим в рамках исследований международных гуманитарных связей представляется крайне актуальной следующая проблема. Всемирная паутина является продуктом научно-технического прогресса, возникшим в рамках западной культуры. Всемирная паутина даёт возможность децентрализованного обмена информацией и доведение информации любым человеком до сведения неограниченного круга лиц по всему миру, что увеличивает политический потенциал отдельной личности. Таким образом, развитие всемирной паутины способствует глобальному распространению либеральных ценностей, характерных для западной цивилизации. Всемирная паутина может быть важным политическим ресурсом Запада.

Государства Запада заинтересованы в развитии всемирной паутины как социально-культурного феномена, способствующего формированию свободных коммуникационных моделей. Будучи акторами мировой политики, вкладывающими значительный объём ресурсов в науку и имплементацию достижений научно-технического прогресса, эти государства способны оказывать влияние на вектор развития всемирной паутины, на формы и направления её использования.

Исследование призвано ответить на вопрос, как в политике двух лидеров западного мира - США и ЕС - развивается направление, объектом которого является развитие всемирной паутины. Таким образом целью исследования является определение эволюции информационной политики США и ЕС в отношении всемирной паутины.

При этом самостоятельного направления политики, объектом которого была бы всемирная паутина, у государств Запада нет. Проблемы развития всемирной паутины и использования её в политических целях решаются в рамках информационной политики, которая и может быть основным объектом исследования в политологическом направлении Web Science.

Такое исследование могло бы сопоставить политический курс государств Запада в отношении всемирной паутины, найти общее и особенное в информационной политике разных государств и ответить на вопрос, существует ли единая политическая линия государств Запада в продвижении созданного в рамках западной культуры нового средства обмена информацией, ставшего наиболее значимой технологией современного интернета, который можно назвать системообразующим фактором мировой информационной системы.

 

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Этот текст впервые опубликован в сборнике “Пакт Рериха: 70 лет” (СПб., Рериховский центр СПбГУ, 2005).

К культурному достоянию в широком смысле данного понятия относят все материальные и нематериальные явления и проявления той или иной культуры. В узком смысле в содержание этого понятия входят материальные ценности, объединяемые термином, становящимся в данном случае синонимом культурного достояния - памятники культуры. Это здания и объекты культурного значения (например, памятники архитектуры: церкви, монастыри, замки), а также фонды библиотек, архивов и музеев. В общественном и научном дискурсе этот термин возникает чаще всего в узком смысле, в контексте проблем сохранения и защиты памятников культуры.

Говоря о внешнеполитическом измерении защиты культурного достояния, чаще всего исследователи ведут речь о такой проблеме, как реституция культурных ценностей или правовая охрана иных форм их трансграничного перемещения.

Трансграничное перемещение памятников культуры, действительно, является одним из важных вопросов внешней политики большинства современных государств в области культурного достояния. Ведущие державы мира, в том числе Великобритания, Германия, США, Франция и другие, в ряде документов международного гуманитарного права (среди которых на одном из первых мест стоит прямой наследник Пакта Рериха - Гаагская конвенция 1954 года о защите культурных ценностей во время вооруженных конфликтов[i]) взяли на себя обязательство уважать культурное достояние, защищать его и не предпринимать идущих ему во вред действий. Однако в эпоху  глобализации с ее тенденцией к унификации во всех сферах, в том числе и в сфере культуры, не менее важной темой для внешней культурной политики государств мира является защита и распространение ценностей национальной культуры и культурного достояния в более широком смысле.

Это в равной степени относится как к незападным странам, вестернизация культур которых давно признана актуальной международно-политической проблемой, так и к странам-представителям западной цивилизации, пример которых, в силу развитости политических систем этих стран и четкой институционализации международных культурных связей как самостоятельного направления их внешнеполитической деятельности, является наиболее показательным для исследования места защиты культурного достояния во внешней политике.

Важность защиты культурного достояния в широком смысле для внешней политики зависит не столько от особенностей национального менталитета и от отношения народа к достижениям своей национальной культуры, сколько от политической культуры, политических традиций и особенностей внешнеполитического курса той или иной страны. Это доказывает характер различий между внешней культурной политикой Великобритании и Германии, который совершенно не совпадает с характером различий отношения к собственному культурному достоянию, заложенному в национальном самосознании народов этих стран.

В Великобритании, население которой склонно считать свою национальную культуру уникальной, древней и великой, среди сфер культурно-гуманитарного сотрудничества центральное место традиционно занимают образование, информация и коммуникация, и, в особенности, наука и техника. Это определяется общей ориентацией страны на активное участие в процессах, связанных с научно-техническим прогрессом, не представляющееся возможным без интенсивного международного обмена в этой сфере.

В Великобритании крылатой фразой стал ответ премьер-министра Блэра на вопрос о трех приоритетных направлениях его деятельности: «Education, education, education»[ii]. В культурной дипломатии сотрудничество в сфере образования служит цели «распространения достижений британской цивилизации»[iii] по всему миру. В контексте нашей темы этот ответ Блэра наталкивает на вывод, что на сегодняшний день наиболее значимым с политической точки зрения элементом культурного достояния Великобритании являются достижения в области образования.

Более детальный анализ внешнеполитической деятельности Великобритании в целом подтверждает такой вывод, при этом дополняя его.

Все внешнеполитические вопросы в Великобритании входят в исключительную компетенцию Форин Офиса (британского МИДа), который является настолько влиятельным ведомством, что не позволяет даже премьер-министру отклоняться от выработанного внешнеполитического курса (в последние десятилетия известно несколько скандалов, связанных с заявлениями премьер-министров, не согласованными с Форин Офисом и идущими вразрез с его позицией).  Однако исследователи отмечают, что «основной особенностью внешней культурной политики Великобритании является согласование в процессе определения ее основных направлений и целей позиций государственных правительственных органов и интеллектуальной и художественной элиты»[iv]. То есть в сфере культуры мы наблюдаем отказ внешнеполитического ведомства от единоличного управления разработкой целей и задач внешнеполитической деятельности.

Подобным образом обстоит дело и с реализацией внешнеполитического курса в этой сфере. Международная деятельность Великобритании в сферах, так или иначе связанных с культурой, сегодня имеет утилитарный характер и не несет на себе политической нагрузки. В министерстве иностранных дел эту деятельность координирует никак не связанный с культурой департамент торговли и промышленности. Дело в том, что именно в его компетенцию входит политика Великобритании в сфере науки и продвижение достижений науки в сферу промышленности и повседневной жизни. А международное сотрудничество в сфере науки и технологий признается Форин Офисом, наряду с развитием связей в области образования, приоритетным направлением культурной дипломатии.

Можно утверждать, что Форин Офис дистанцировался от международных культурных связей, передав их в компетенцию общественных организаций, формально не зависящих от него (прежде всего, мы здесь ведем речь о Британском Совете). Это говорит о низкой значимости вопросов культуры для современной внешней политики Великобритании. В отношениях с ведущими мировыми державами основными формами международного культурного обмена являются формы научно-технического сотрудничества. В их регулировании Форин Офис принимает непосредственное участие.

Важность этого направления международного взаимодействия подчеркивают и ведущие представители британской внешнеполитической элиты. Министр иностранных дел Великобритании Джек Стро 13 мая 2004 года выступил в университете Говарда в Вашингтоне с речью «Глобальная наука для нашего общего будущего». На выступлении присутствовал госсекретарь США Колин Пауэлл. Целью выступления была «демонстрация американской аудитории намерения Великобритании быть в центре научного прогресса»[v]. Тони Блэр в докладе «Вопросы науки» в мае 2002 года заявил: “Наука создает как международную конкуренцию, так и международное сотрудничество. Если мы собираемся оставаться нацией инноваций, смотрящей вперед, мы должны извлекать из нашей научной базы как можно больше, как собственными силами, так и в сотрудничестве с другими нациями”[vi]. Он же полтора года спустя во вступительном слове к отчету об инновациях департамента торговли и инвестиций сформулировал цель таких действий: “Мы хотим, чтобы Великобритания стала ключевым центром в глобальной экономике, не только обладающим научными и технологическими достижениями мирового значения, но и использующим их в производстве новых товаров и услуг, приносящих прибыль”[vii]. Но самое сильное заявление было сделано Джеком Стро в июле 2004 года: «Если мы нацелены на вызовы будущего, науку жизненно важно сделать центральным аспектом дипломатии»[viii].

Вопросы науки и технологии связаны со стратегическими приоритетами внешней политики Великобритании, и прежде всего с поддержкой экономических интересов Великобритании в открытой глобальной экономике[ix].

Центральным программным документом британского внешнеполитического ведомства, определяющим векторы деятельности в интересующей нас сфере является «Стратегия науки и технологии».  В ней заявлен следующий тезис: «Наука и техника формирует наш мир, направляя его к экономическому процветанию, обеспечивая социальное развитие и предлагая некоторые инструменты и способы решения глобальных проблем, подстерегающих нас в будущем»[x].

«Стратегия» излагает видение роли науки и технологий Министерством иностранных дел и Содружества Наций. Роль эта заключается в двух аспектах:

- Использование науки и технологии на международном уровне для создания более благоприятного образа Великобритании как места для научной работы и технологических разработок;

- Использование науки и технологии в обеспечении стратегических приоритетов Форин Офиса.[xi]

Государственной структурой, отвечающей за другие направления международного культурного обмена, является Департамент Правительства Соединенного Королевства по культуре, средствам массовой информации и спорту. В задачи его международного отдела входят связи с аналогичными структурами других государств и международными организациями. Однако зарубежное направление деятельности данного департамента имеет скорее формально-административный, чем политический характер.[xii]

Германия же, несмотря на ярко негативное отношение основной массы ее населения к национализму и к выпячиванию всего национального, в вопросах культурного взаимодействия со всеми странами пытается защищать и распространять собственные культурные ценности, опираясь при этом на те аспекты культурной жизни, которые делают достижения немецкой культуры конкурентоспособными в каждой конкретной стране.

В Германии внешняя культурная политика и политика в области образования - это неотъемлемая составная часть внешней политики федерального правительства, значение которой не подвергается сомнению. Она способствует, в частности, взаимопониманию между народами, сохранению мира, предотвращению конфликтов и соблюдению прав человека.  В опубликованной министерством иностранных дел Германии книге «Внешняя политика Германии 2002» ее значимость объясняется так: «Международные конфликты прошедших лет продемонстрировали необходимость во взаимопонимании между различными культурами. Внешняя культурная политика и политика в области образования поддерживает это взаимопонимание организацией молодежных встреч, студенческих и научных обменов, стипендий, немецких школ за рубежом, театральных, музыкальных и кинематографических проектов, а также языковых курсов»[xiii].

Oсновным программным документом, определяющим направления внешней культурной политики Германии, является так называемая “Концепция 2000″, разработанная немецким внешнеполитическим ведомством.

В концепции был заявлен ряд задач внешней культурной политики, имеющих общегуманистический характер и связанных с общими приоритетами внешней политики государства[xiv]. В реальности из этих задач за первые годы осуществления «Концепции 2000» выполнены лишь те, которые связаны с сокращением расходов на внешнюю культурную политику и уходом государственных структур от непосредственной работы по представлению немецкой культуры за рубежом.

В связи с уменьшением участия государства во внешней культурной политике общественные организации, на плечи которых она теперь возложена практически целиком и полностью, начинают выполнять функции, не свойственные им ранее, в частности, самостоятельно формулировать цели и задачи своей деятельности. Например, в сентябре 2001 г. Британский совет и Институт Гете заявили о намерениях более тесного сотрудничества в будущем. Это обусловлено тем, что европейская интеграция поставила перед учреждениями, занимающимися распространением национальной культуры, новую проблему. Зазвучали мнения о том, что понятие “национальная культура” в Европе утратило тот смысл, которым оно обладает в других регионах мира.[xv]

Министр иностранных дел ФРГ Фишер подчеркнул в мае 2001 года, что Германия должна подстраиваться под международно-политические реалии и с их учетом формировать внешнеполитический образ страны. Именно на достижение этой цели должна быть направлена реструктуризация, которой подверглась в конце ХХ - начале XXI в. внешняя культурная политика Германии.[xvi] Однако то, что официальные лица именуют реструктуризацией, общество зачастую склонно называть «горькой капитуляцией»[xvii].

Однако формально государство продолжает декларировать исключительную важность внешней культурной политики для реализации национальных интересов на международной арене.[xviii] Фракция правящей партии в Бундестаге уже после принятия «Концепции 2000» в обращении к правительству подтвердила роль внешней культурной политики в достижении целей внешней политики в целом, заявив, что правительство должно и далее продолжать активно развивать культурно-политические мероприятия во всех сферах. В этом обращении основной задачей для правительства были названы финансовая поддержка конкретных организаций, участвующих во внешнеполитической деятельности в сфере культуры. При этом фракция предложила создать специальные структуры для международного культурно-политического диалога с целью укрепления участия представителей гражданского общества в международных культурных связях на долгий срок. Она усмотрела особое значение международного измерения в культурной политике в том, что внешнеполитическая деятельность в сфере культуры является методом избегания конфликтов. А именно это социал-демократы считают основной целью работы внешнеполитического ведомства.

Конкретно было предложено увеличить представительство деятелей искусства в официальных правительственных делегациях, что должно привести к росту культурного трансфера как из Германии, так и в Германию. Также отмечена необходимость в поддержке немецких деятелей искусства с мировым именем и наиболее заметных событий, связанных с представлением немецкой культуры в других странах. В усилении поддержки нуждаются и спортивные контакты, и обмен сотрудниками культурных учреждений. Наконец, предложено использовать потенциал иностранцев, прошедших обучение в Германии, для диалога между их странами и Германией. Особо подчеркнута направленность современной внешней культурной политики на диалог, на межнациональный культурный обмен, на сотрудничество людей и на укрепление прав человека и демократии[xix].

Таким образом, сокращение расходов государства на внешнюю культурную политику, очевидно, стоит рассматривать только как часть общей тенденции, связанной с политикой СДПГ по перераспределению ресурсов от внешней политики к внутренней. Вопросы культуры не становятся менее значимыми во внешнеполитической стратегии.

В целом Германия признает высокую роль культурной дипломатии в формировании внешнеполитического образа страны и придает большое значение как защите и распространению собственной национальной культуры, так и двусторонности любого диалога культур. В этом основное отличие немецкой внешней культурной политики от британской, отдавшей задачи защиты и распространения национальной культуры формально негосударственному учреждению - Британскому Совету, который направляет свою деятельность в этой сфере в основном на страны, не относящиеся к мэйнстриму мирового развития.

Это объясняется целями и задачами внешней культурной политики. Для Великобритании международное сотрудничество в сферах, связанных с культурой, сегодня замыкается на науке и технологиях и является средством для экономического процветания страны в стремительно развивающемся мире. Германия не усматривает прямых экономических выгод от международных культурных связей, однако высоко оценивает выгоды политические.

---

[i] United Nations, Treaty Series. Vol. 249. № 3511.

[ii] См.: Cliff T. Change is going to come, but how? // Socialist Review. 1997. Iss.209. P. 9-12.

[iii] English Heritage. - http://www.culture.gov.uk/historic_environment/English_Heritage+.htm - 13.04.2005.

[iv] Фокин В.И. Метод сравнительного анализа при определении понятийного аппарата организации международных гуманитарных связей. // Компаративистика-III: Альманах сравнительных социогуманитарных исследований. СПб., 2003. С. 195.

[v] Straw J. Global science for our common future. -

http://www.britainusa.com/science/articles_ show.asp?SarticleType=1&Article_ID=5159 - 14.12.2004

[vi] PM speech: Science matters. - http://www.pm.gov.uk/output/Page1715.asp - 6.10.2004.

[vii] Competing in the Global Economy: The Innovation Challenge: DTI Innovation Report, December 2003. London, 2003. P.5.

[viii] Цит. по: Science & Technology Strategy: 2004-2005. London, 2004. P. 1.

[ix] См.: Straw J. The Priorities for British Foreign Policy. - http://www.foreignpolicy.org.tr/eng/articles/straw_060103_p.htm - 6.10.2004.

[x] Science & Technology Strategy: 2004-2005. London, 2004. P.2.

[xi] Ibid.

[xii] См.: International Policy. - http://www.culture.gov.uk/about_dcms/local_regional_and_international_policy/International.htm - 13.04.05.

[xiii] Deutsche Außenpolitik 2003/2004. Berlin, 2004. S. 215.

[xiv] Konzeption 2000. // Forum: Zukunft der Auswärtigen Kulturpolitik (Berlin, 4. Juli 2000). Berlin, 2000. S.16-35.

[xv] См.: Proposal for a Decision of the European Parliament and of  the Council Establishing the Culture 2007 programme (2007-2013). Brussels, 2004.

[xvi] См.: Umstrukturieren. // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 12. 05.2001.

[xvii] Wieder Schließung. // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 07.08.2001

[xviii] См.: Auswärtige Kultur- und Bildungspolitik heute. Berlin, 2004.

[xix] Bundestags-Drucksache No.14/5799. - http://dip.bundestag.de/btd/14/057/1405799.pdf - 23.04.2001

С 2003 года ключевой институциональной структурой и исполнительным органом Болонского процесса является так называемая Болонская группа (Группа по развитию Болонского процесса, Bologna Follow-Up Group, BFUG), которой Берлинским коммюнике было поручено общее руководство Болонским процессом и подготовка очередных встреч министров стран Европы, ответственных за высшее образование.

В настоящее время в составе группы работают представители всех стран-участниц Болонского процесса, Европейской комиссии, а также представители ряда международных организаций: Совета Европы, Европейского центра по высшему образованию (ЮНЕСКО-СЕПЕС), Европейской ассоциации университетов, Европейской ассоциации вузов, Европейского студенческого союза, Европейской сети обеспечения качества в высшем образовании, Интернационала образования, Конфедерации бизнеса Европы — в качестве консультативных членов. Группа проводит свои заседания не реже двух раз в год (как правило, раз в два месяца). Возглавляет группу президент (от Европейской Комиссии). Вице-президентом является представитель страны, принимающей очередную конференцию министров образования стран Европы. Между заседаниями Болонской группы её работой руководит Комитет, возглавляемый председателем – представителем государства, председательствующего в ЕС, и вице-председателем – представителем страны, обеспечивающей очередную встречу министров, отвечающих за высшее образование. Оперативную деятельность группы обеспечивает Секретариат, в состав которого входят представители страны, в которой будет проводиться следующая конференция министров.

В рамках подготовки очередной конференции, которая состоится 28-29 апреля 2009 года в двух университетах стран Бенилюкса, Болонская группа занимается выработкой рекомендаций по отдельным направлениям реализации принципов Болонского процесса. В частности, для выработки рекомендаций по вопросам, касающимся академической мобильности, в рамках постоянной Болонской группы была создана временная «Координационная группа по мобильности», которая координировала работу нескольких Болонских семинаров, посвящённых академической мобильности, собрала и систематизировала их результаты. В состав группы входили представители девяти национальных образовательных систем (Армении, Австрии, французской общины Бельгии, Хорватии, Франции, Германии, Венгрии, России и Испании) и двух международных организаций: Интернационала образования и Европейского студенческого союза.

По итогам своей деятельности, Координационная группа подготовила ряд рекомендаций:

1. Необходимо увеличение и диверсификация финансирования академической мобильности в рамках Болонского процесса на всех уровнях (на уровне вузов, стран, групп стран и на общеевропейском уровне), привлечение государственных и частных средств.

2. Необходима диверсификация форм мобильности.

3. Необходима разработка таких учебных планов во всех вузах, чтобы расписание предусматривало «окна для мобильности» - возможность студентов провести один-два семестра за границей без ущерба для выполнения учебного плана.

4. Признание периодов обучения и перезачёт академических кредитов и дисциплин, изученных за рубежом, должно строиться на прозрачной и справедливой основе, в соответствии с Лиссабонской конвенцией, с учётом результатов обучения и не зависеть от воли отдельных преподавателей.

5. Необходимо улучшение системы информирования студентов, преподавателей и административного персонала вузов о программах академической мобильности.

6. Требуется разработать механизмы поощрения усилий профессорско-преподавательского состава и административного персонала вузов по облегчению студенческой мобильности, а также поощрения самостоятельной активности этих групп субъектов образования, способствующей их включению в процессы мобильности.

7. Академическая мобильность и её качество должны служить цели повышения качества образования как на уровне программ, так и на уровне вузов.

8. Требуется разработка национальных стратегий расширения академической мобильности с конкретными целями и сроками, различными для каждой страны и образовательной системы, отдельными по «въездному» и «выездному» показателям мобильности.

9. Существует потребность в исследовании вопроса возможности разработки конкретных показателей мобильности, которые могут быть использованы в качестве критериев, общих для всего Европейского пространства высшего образования.

Кроме того, в ходе заключительного заседания Координационной группы по мобильности, прошедшего 30 января в Вене, были высказаны два следующих мнения, кажущихся важными и справедливыми:

- проблема, общая для всех стран-участниц Болонского процесса, заключается в том, что мобильности преподавателей и административного персонала уделяется гораздо меньше внимания, чем студенческой мобильности; в силу этого мобильность преподавателей и административного персонала вузов практически не развивается;

- в рамках Болонского процесса разработаны работоспособные и качественные инструменты поощрения и обеспечения мобильности, но, несмотря на это статистика показывает, что общий уровень академической мобильности повышается крайне незначительно, и это может быть обусловлено незаинтересованностью вузов и студентов в тех формах мобильности, которые существуют на современном этапе.

Заключительной фразой итогового отчёта Координационной группы о её работе стало следующее утверждение: «Чтобы мобильность работала, требуется всеобъемлющий и стратегический подход, в котором должны принять участие профильные министерства, вузы, работодатели, персонал вузов и студенты. Поэтому решающая роль здесь принадлежит разработке многоуровневой стратегии по достижению существенного прогресса в увеличении мобильности после конференции министров в Лёвене и Лювен-ля-Нёве».

-------------------------------

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

 Когда идёт речь об альтернативных подходах к охране интеллектуальной
собственности, как правило, имеются в виду англосаксонская и
континентальная правовая системы, по-разному трактующие содержание прав
интеллектуальной собственности[1].
Однако альтернативы в построении международной системы охраны
интеллектуальной собственности могут быть связаны не только с
юридическими доктринами, но и с социальными, политическими и
идеологическими вопросами. В исследовании концепций, являющихся
альтернативными друг другу именно в этом смысле, наибольший интерес
представляют не вопросы различия правовых парадигм, а вопросы
институциализации этих концепций. Насколько существующая схема
институциализации способствует или препятствует распространению тех или
иных взглядов на проблему международной охраны интеллектуальной
собственности - вот основной вопрос, на который необходимо дать ответ
исследователю концепций охраны, отличающихся друг от друга прежде всего
по политико-идеологическим признакам.

Институциональная основа сложившейся
системы международной охраны интеллектуальной собственности
представлена целым рядом авторитетных международных организаций.
Главную роль в ней играет специализированное учреждение ООН Всемирная
организация интеллектуальной собственности (ВОИС) -
межправительственная организация, имеющая мандат 184 государств-членов
на содействие эффективному использованию и охране интеллектуальной
собственности во всём мире. Таким образом, только девять
государств-членов ООН на данный момент не участвуют в сложившейся
международной системе охраны интеллектуальной собственности. Это
Республика Кирибати, Республика Маршалловы Острова, Федеративные Штаты
Микронезии, Республика Науру, Республика Палау, Соломоновы Острова,
Демократическая Республика Восточный Тимор, Тувалу и Республика
Вануату. Кроме того, членом ВОИС является Святой Престол, не входящий в
ООН, а являющийся лишь постоянным наблюдателем при ней[2].
В результате мы можем заключить, что ВОИС представляет собой не просто
формально универсальную, а практически глобальную организацию,
формирующую институциональную основу охраны интеллектуальной
собственности. Согласно официальным документам ВОИС содействует охране
интеллектуальной собственности во всём мире путём сотрудничества между
государствами и обеспечивает административное сотрудничество двух
союзов государств, созданных в конце XIX века в целях охраны
промышленной собственности (Парижский союз) и авторского права
(Бернский союз)[3],
тем самым обеспечивая единство мировой системы охраны интеллектуальной
собственности. Кроме того, согласно предлагаемой ВОИС классификации
международных договоров, административные функции по которым выполняет
эта организация, наиболее представительной группой договоров является
так называемая группа «договоров о глобальной системе охраны». «Эта
группа обеспечивает, чтобы каждая международная регистрация или подача
заявки действовали в любом соответствующем подписавшем государстве.
Услуги, предоставляемые ВОИС в соответствии с этими договорами,
упрощают и сокращают стоимость подготовки или подачи отдельных заявок
во всех странах, в которых запрашивается охрана в отношении какого-либо
данного права интеллектуальной собственности»[4]. В этой группе договоров насчитывается десять международных нормативно-правовых актов[5],
в то время как в группе договоров, определяющих международно-признанные
основные стандарты охраны интеллектуальной собственности в каждой
стране, таких документов девять[6],
а в группе договоров о классификациях, создающих системы классификаций,
которые организуют информацию об изобретениях, товарных знаках и
промышленных образцах в индексированные, управляемые структуры для
облегчения поиска, - всего три[7].
Справедливости ради необходимо отметить, что лишь пять из десяти
нормативно-правовых актов, включённых ВОИС в группу «договоров о
глобальной системе охраны», являются самостоятельными международными
договорами. Остальные пять представляют собой инструкции и протоколы к
договорам. Однако в русскоязычной части официального веб-сайта
организации все эти документы, связанные с формированием глобальной
системы охраны, представлены как отдельные документы, что
свидетельствует о важности этой группы нормативно-правовых актов для
ВОИС. В то же время, инструкция к Договору о законах по товарным
знакам, не входящему в группу договоров «о глобальной системе охраны»,
приводится в русскоязычной версии веб-сайта ВОИС как часть этого
договора[8].
Это ещё раз подчёркивает стремление ВОИС действовать на глобальном
уровне, создавая всемирную систему охраны интеллектуальной
собственности и являясь её институциональным воплощением.

Одновременно с этим в Конвенции, учреждающей ВОИС, указывается, что
эта организация осуществляет функции, связанные с достижением её цели,
при необходимости во взаимодействии с любой другой международной
организацией. То есть ВОИС - не единственная международная организация,
действующая в сфере охраны интеллектуальной собственности. Этими
вопросами занимаются и другие межправительственные организации. В 1994
году было принято Соглашение о торговых аспектах прав интеллектуальной
собственности (ТРИПС), административные функции по которому
осуществляет авторитетнейшая Всемирная торговая организация (ВТО).
Данное соглашение входит в пакет документов, которые обязаны
ратифицировать все государства, вступающие в эту организацию. Таким
образом, ВТО также может рассматриваться как институциональное
воплощение охраны интеллектуальной собственности на международном
уровне. На сегодняшний день эта организация насчитывает 152 члена,
среди которых - Европейские сообщества, Гонконг, Макао, так называемый
«китайский Тайбэй» (Тайвань), Соломоновы Острова и 147 государств,
входящих одновременно в ВОИС[9].

Последняя цифра делает несостоятельными заявления о том, что ВТО
представляет собой конкурента ВОИС, формируя альтернативную концепцию
охраны интеллектуальной собственности и являясь её институциональной
основой. Почти все члены ВТО входят в ВОИС, почти 80% членов ВОИС
входят в ВТО. Утверждение, что ВОИС и ВТО - конкуренты в деле
формирования международной системы охраны интеллектуальной
собственности, возможно лишь тогда, когда мы принимаем идею о том, что
современная международная политика реализуется через столкновение
интересов не традиционных акторов международных отношений (государств)
и новых акторов (общественных объединений, транснациональных
корпораций, террористических сетей), а акторов, производных от
традиционных, - международных межправительственных организаций, причём
одни и те же государства, будучи членами одной организации, могут
отстаивать одни интересы, а будучи членами другой - совсем другие и
даже противоположные.

В какой-то мере различие в подходах ВОИС и ВТО к охране
интеллектуальной собственности, конечно, присутствует. К началу 1990-х
годов в ВОИС всё громче звучали голоса развивающихся стран, являющихся
импортёрами объектов интеллектуальной собственности. Их интересы в
корне расходятся с интересами стран-экспортёров таких объектов.
Развитые страны настаивали на необходимости денежной оценки прав на
результаты интеллектуальной деятельности, а развивающиеся в большей или
меньшей степени поддерживали позицию о необходимости права на широкий
доступ к результатам интеллектуальной деятельности. За этим,
разумеется, скрывалось нежелание платить высокие роялти и отчислять
иные лицензионные платежи обладателям прав интеллектуальной
собственности. В рамках ВОИС экспортёрам объектов интеллектуальной
собственности не удавалось полностью преодолеть эту позицию импортёров.
При этом ВТО могла предоставить определённые рычаги воздействия. В ВТО
вопросы правовой охраны и защиты интеллектуальной собственности
привязаны к условиям международной торговли: полноценный доступ на
рынки западных стран, необходимый, наверное, всем государствам мира,
невозможен для государств, обвиняющихся в недостаточной защите
интересов обладателей прав интеллектуальной собственности. Разумеется,
это выгодно экспортёрам результатов интеллектуальной деятельности.
Система охраны интеллектуальной собственности для развитых стран должна
отличаться от аналогичной системы для развивающихся стран, общества
которых не меньше нуждаются в результатах интеллектуальной
деятельности, но не могут пользоваться ими на тех же условиях, что и
общества развитых стран, в силу различий в уровне благосостояния.
Профессор Колумбийского университета, лауреат Нобелевской премии в
области экономики Дж. Э. Стиглиц говорит об этом: «К сожалению,
торговые посредники, которые составили соглашение об интеллектуальной
собственности раунда торговых обсуждений в Уругвае в начале 1990-х гг.
TRIP’s или не знали всего этого, или, что более вероятно, не были
заинтересованы. В то время … было очевидно, что больше интереса было к
тому, чтобы удовлетворить фармацевтическую индустрию и индустрию
развлечений, а не к обеспечению системы интеллектуальной собственности,
которая была полезной для науки, не говоря уже о развивающихся странах»[10].
Американский экономист явно противопоставляет ВОИС и ВТО, отдавая
первой роль защитницы интересов импортёров, а второй - экспортёров
объектов интеллектуальной собственности.

Но такая дихотомия в институциализации международной системы охраны
интеллектуальной собственности может быть объяснена и иначе. В 1996
году между ВОИС и ВТО было заключено Соглашение о сотрудничестве, в
котором подчёркивается единство прав и механизмов охраны
интеллектуальной собственности для членов ВОИС и ВТО, использование
Международного бюро ВОИС для целей соглашения ТРИПС, правовая и
техническая помощь и сотрудничество между двумя организациями[11].
Таким образом, корректнее вести речь не о соперничестве, а о совместной
деятельности этих организаций. Международные системы охраны
интеллектуальной собственности, институциональной основой которых они
являются, - не альтернативные, а взаимодополняющие.

Цель Соглашения ТРИПС - содействие развитию международной торговли и
создание для нее более надёжной международно-правовой основы, чем та,
которая существует в рамках договорной базы ВОИС[12].
Соглашение позволило нивелировать существенные различия в правовых
системах развитых и развивающихся стран и установить стандарты охраны
интеллектуальной собственности, минимально необходимые для
коммерциализации оборота результатов интеллектуальной деятельности[13]. Соглашение ТРИПС вносит существенные дополнения в правовую охрану интеллектуальной собственности[14].
Задача этих модификаций состоит в обеспечении извлечения максимальной
прибыли из объектов интеллектуальной собственности и облегчении их
использования. Кроме того, Соглашение ТРИПС предусматривает
гражданско-правовые, административные и уголовные процедуры,
направленные на предотвращение нарушений прав интеллектуальной
собственности и на борьбу с ними, тем самым заполняя существовавшую в
международном праве лакуну, касающуюся правоприменения в этой сфере.

ВОИС же после появления Соглашения ТРИПС обратилась, например, к
такому новому для этой организации объекту как традиционные знания. Тем
самым создаётся противовес интересам развитых стран - экспортёров
результатов интеллектуальной деятельности, не допускающий ситуацию,
описанную Дж.Э. Стиглицем: «Рассмотрите препарат, основываясь на
традиционных знаниях, скажем, о растении, хорошо известном своими
лекарственными свойствами. Насколько важным является вклад американской
фирмы, которая выделяет активный компонент? Фармацевтические компании
утверждают, что они должны иметь право на полный патент, не платя
ничего развивающейся стране, от которой были получены традиционные
знания, хотя страна сохраняет биологическую вариативность, без которой
препарат никогда не появился бы на рынке»[15].
Кроме ВОИС, развитием охраны традиционных знаний как объекта
интеллектуальной собственности всерьёз занимается Африканская
региональная организация интеллектуальной собственности (АРИПО)[16].

В социально-политическом и идеологическом аспекте и ВОИС, и ВТО
развивают одну и ту же концепцию охраны интеллектуальной собственности.
В первую очередь эта концепция ориентирована на интересы обладателей
исключительных прав, а интересы общества и, в частности, потребителей
результатов интеллектуальной деятельности учитываются косвенно:
считается, что охрана прав интеллектуальной собственности стимулирует
творческую деятельность и научно-технический прогресс, что является
благом и для широких общественных кругов, пользующихся результатами как
творческой деятельности, так и научно-технического прогресса.
Необходимость международной охраны выводится из того, что право каждого
человека «на пользование защитой моральных и материальных интересов,
возникающих в связи с любыми научными, литературными или
художественными трудами, автором которых он является»[17]
согласно пятнадцатой статье Международного пакта об экономических,
социальных и культурных правах, принятого Генеральной ассамблеей ООН в
1966 году, признаётся во всём мире таким же неотъемлемым правом
человека в культурной сфере, как и право на участие в культурной жизни,
и право на пользование результатами научного прогресса и их
практического применения, которые указаны в той же статье пакта.
Разница между ВОИС и ВТО в реализации этой концепции обусловлена лишь
тем, что они продвигают её разные аспекты, обеспечивая её всестороннее
развитие на международном уровне.

Кроме ВОИС и ВТО, институциональным воплощением этой же концепции
охраны интеллектуальной собственности на международном уровне является
ещё ряд межправительственных организаций, сотрудничающих с ВОИС. Среди
них - Африканская организация интеллектуальной собственности, уже
упомянутая АРИПО, Евразийская патентная организация, Европейская
патентная организация, ЮНЕСКО, Интерпол, ЕС, НАФТА, Южно-Азиатская
ассоциация регионального сотрудничества, Андское сообщество, АТЭС,
АСЕАН, МЕРКОСУР и др[18].
Кроме межправительственных организаций, этот же подход представляют 
международные неправительственные организации, членами которых
выступают национальные общества коллективного управления правами: 
Международная конфедерация обществ авторов и композиторов,
Международная федерация музыкантов,  Международная федерация
фонографической промышленности,  Международная федерация актёров,
Международная ассоциация коллективного управления аудиовизуальными
работами,  Международная федерация организаций по правам на
воспроизведение,  Международная ассоциация по товарным знакам, 
Международная ассоциация по охране промышленной собственности, 
Международный союз обществ по промышленным образцам, Международный
альянс по защите интеллектуальной собственности, Международная
организация по борьбе с контрафактной продукцией и другие подобные
объединения, занимающиеся непосредственной защитой интересов субъектов
интеллектуальной деятельности на международном уровне.

Подлинно альтернативные концепции охраны интеллектуальной
собственности - концепции, ориентирующиеся прежде всего не на
обладателей исключительных прав, а на общества и индивидов, которые
пользуются результатами интеллектуальной деятельности, представлены
другими организациями. И эти организации мы можем разделить на три типа.

Первый тип - пиратские партии. Эти организации действуют на
национальном уровне, участвуют в борьбе за власть, отстаивая всеобщее
право на доступ к благам информации и знаний, ограничиваемое
существующей системой охраны интеллектуальной собственности. На данный
момент пиратские партии объединены в международное движение
«Интернационал пиратских партий», членами которого являются партии из
двадцати одной страны, со всех континентов[19].
Однако официально зарегистрированы как политические партии такие
организации лишь в пяти странах: в Швеции, Бельгии, Италии, Франции и
Соединённых Штатах Америки. При этом ни в одной из этих стран подобные
партии не представлены в парламенте. В России в 2006-2007 годах
действовала незарегистрированная общественная организация под названием
«Пиратская партия России», однако в сентябре 2007 года ввиду
фактической невозможности существования в нашей стране мелких партий в
условиях нынешнего законодательства о политических партиях и
избирательного законодательства она была преобразована в общественное
движение «Союз пиратов - Лига творческой свободы».

Мы можем заключить, что вследствие своих радикальных взглядов и
отсутствия чётких политических программ (за исключением конкретных
предложений по реформированию законодательства в сфере интеллектуальной
собственности и по выходу соответствующих государств из ВОИС и ВТО) все
эти партии являются маргинальными и на сегодняшний день не представляют
собой существенной политической силы. Только в Швеции, где была создана
первая в мире пиратская партия, «пиратам» удалось войти в десятку
наиболее популярных партий страны, их представители занимают высокие
посты в школьных и студенческих советах многих образовательных
учреждений, а на имитации парламентских выборов в шведских школах в
2006 году они преодолели четырёхпроцентный барьер, необходимый для
доступа в парламент на реальных выборах[20],
что даёт Пиратской партии надежду стать значимой политической силой в
этой стране в будущем. Однако Пиратская партия Швеции сегодня уже не
является такой радикальной, как сходные организации в других странах.
Её лидер Рикард Фальквинге комментирует в интервью онлайновому изданию
«LinuxP2P» свой проект закона о реформе авторского права, отмене
патентов и защите права на частную жизнь так: «Мы полагаем, что
авторское право сегодня несбалансированно. Однако доведение до продажи
копий дисков - что равносильно отмене авторского права - удалило бы
финансовую заинтересованность создателя из уравнения в целом. Закон - о
сбалансировании финансовых интересов создателя и интересов общества
потребителей культуры»[21].

Такое заявление приближает старейшую в мире пиратскую партию ко
второму типу организаций, отстаивающих альтернативные принципы охраны
интеллектуальной собственности - более умеренным организациям, для
которых решение проблем интеллектуальной собственности не является
основной деятельностью. Они обращаются к этой проблеме ввиду того, что
в современном обществе информационный продукт имеет крайне высокую
значимость, и чрезмерные ограничения на его использование наносят ущерб
обществу. При этом они не декларируют безоговорочный приоритет прав
потребителей результатов интеллектуальной деятельности над правами их
создателей и посредников в их распространении, как это зачастую делают
пиратские партии. Они лишь обращают внимание на недоработки в
сложившейся системе охраны интеллектуальной собственности, затрудняющих
социальное взаимодействие.

Как правило, такие организации более авторитетны, чем пиратские
партии. К ним можно отнести Британскую библиотеку, обращающую внимание
на то, что деловые круги часто игнорируют ограничения и исключения,
устанавливаемые законом, и вводят собственные лицензионные запреты на
доступ к результатам интеллектуальной деятельности в цифровой форме.
Если не изменить законодательство, то договорное право в сфере
интеллектуальной собственности в условиях информационного общества
станет важнее закона[22].
Организациями такого же типа можно назвать и французскую Ассоциацию
аудионавтов, и норвежский Совет потребителей, ставящие под сомнение
право владельца интеллектуальной собственности диктовать условия
использования копии произведения после того, как она продана, и
добивающиеся соответствующих судебных решений и отклонения
законопроектов[23].
Наиболее же яркий пример организаций такого типа на сегодняшний день -
коалиция Европейской партии зелёных и Европейского свободного альянса,
имеющая 42 места в Европарламенте, активисты которой в январе 2008 года
разместили во всемирной паутине видеоклип, в котором пропагандируется
свободный обмен фильмами через файлообменные сети. В нём заявляется: «Я
не стал бы воровать сумочку, угонять машину, красть телевизор, но я
загружаю фильмы через сеть. Индустрия развлечений лоббирует законы,
удобные ей. Бизнесмены эксплуатируют художников и продают пропаганду.
Делиться - это честно. Поддерживай художников, а не ТНК!»[24]

Важная особенность концепций охраны интеллектуальной собственности,
предлагаемых организациями такого типа, состоит в их недоработанности.
Поскольку сами организации не специализируются в этой сфере, они в
основном ограничиваются критикой отдельных аспектов существующей
системы охраны, связанных, прежде всего, с техническим прогрессом.
Целостных программ реформирования законодательства об интеллектуальной
собственности они не предлагают. Но авторитет этих организаций
позволяет отдельным заинтересованным группам (в том числе пиратским
партиям) использовать их заявления в качестве аргументов для
отстаивания альтернативных концепций охраны интеллектуальной
собственности как на национальном, так и на международном уровне[25].

Третьим - и самым социально значимым - типом организаций,
представляющих альтернативные концепции охраны интеллектуальной
собственности, являются организации,  досконально разрабатывающие
альтернативные механизмы охраны соответствующих прав и активно
применяющие их. Наибольших успехов, на наш взгляд, на этом направлении
достигла американская некоммерческая организация «Творческие общины»[26],
выступающая за реформу авторских прав, основанная в 2001 году юристом,
профессором Стэнфордского университета Лоуренсом Лессигом. Эта
организация ставит перед собой цель способствовать свободному
распространению информации, и для этого её специалисты разрабатывают
тексты юридически значимых лицензий, позволяющих обладателям авторских
прав передать некоторые из прав на свои произведения общественности и в
то же время сохранить за собой другие права. Подобная практика не была
регламентирована американским законодательством, и «Творческие общины»
устранили лакуну в правовом поле США. Лицензии «Творческих общин»
настолько просты и понятны, что их удобно применять даже для защиты
фотографий, рисунков, коротких текстов (четверостиший, слоганов и
т.п.), создаваемых в огромных количествах.

Успешный опыт этой организации по поиску механизмов увязывания
интересов правообладателей и потребителей был взят на вооружение
аналогичными организациями во многих странах мира, и возникло
международное общественное движение «Международные общины»,
разрабатывающее сходные лицензии для других стран. К сожалению,
законодательные системы ряда государств не позволяют автору
отказываться от части прав, предусмотренных законами об
интеллектуальной собственности, иначе, кроме как путём составления
письменного договора с каждым лицом, которому он желает разрешить
использование своего произведения в тех или иных целях. Именно так
обстоят дела в России. Поэтому версия лицензии «Творческих общин» для
нашей страны не создана. Хотя известны по меньшей мере два случая
публикации в России крупных литературных произведений на условиях общей
(не локализованной) лицензии этой организации[27].

Организацией такого же типа является и Фонд свободного программного
обеспечения, организация, основанная в 1985 году программистом, бывшим
сотрудником лаборатории искусственного интеллекта Массачусетского
технологического института Ричардом Столлмэном. Эта организация также
разрабатывает лицензии, создающие альтернативные механизмы защиты
авторских прав. Наиболее значимым нововведением Фонда в идеологию
охраны интеллектуальной собственности, на наш взгляд, является
разработанный Р. Столлмэном и его соратниками принцип, получивший
название «копилефт». Суть его заключается в том, что некой публичной
лицензией предусматривается передача всем лицам, принявшим условия этой
лицензии, ровно того же набора прав в отношении произведения, который
лицензия оставляет за самим автором: не больше и не меньше[28].
Этот принцип активно применяется разработчиками компьютерных программ с
открытым исходным кодом. В каталоге свободного программного
обеспечения, составляемом Фондом свободного программного обеспечения
совместно с ЮНЕСКО, программ, лицензируемых на условиях копилефта,
значится более 5000[29].
При этом в каталоге присутствуют только наиболее распространённые
программы. На условиях «копилефтной» лицензии существует и развивается
и крупнейшая онлайновая энциклопедия «Википедия»[30].

Таким образом, организации этого типа, как правило, не создают
законченных всеобъемлющих концепций охраны интеллектуальной
собственности. Они создают конкретные правовые механизмы, позволяющие в
существующих условиях охранять не все права, предусмотренные законами
об интеллектуальной собственности, а лишь те права, которые пожелают
сохранить за собой субъекты интеллектуальной деятельности, и (или) те
права, которые не наносят ущерба лицам, желающим получить полноценный
доступ к культурным благам и пользоваться плодами научно-технического
прогресса. Подобные механизмы создаются не только двумя вышеупомянутыми
организациями, но и многими другими общественными фондами,
коммерческими организациями, учебными и научными центрами[31].

Можно сделать вывод, что организации трёх рассмотренных типов
дополняют друг друга. В то время как пиратские партии борются за
принятие законов, реформирующих концепцию охраны интеллектуальной
собственности, организации наподобие «Творческих общин» на практике
доказывают работоспособность иных моделей охраны и могут предложить в
качестве основы для новых законов конкретные действенные механизмы, а
Европейская партия зелёных и общества потребителей могут поддержать
кампанию по продвижению альтернативных концепций охраны
интеллектуальной собственности, используя свой авторитет. Все вместе
они могли бы стать значимой общественной силой мирового масштаба.

Однако нельзя забывать о том, что только восемь признанных
государств мира не входят ни в ВОИС, ни в ВТО, воплощающих сложившуюся
в международном праве концепцию охраны интеллектуальной собственности.
Находятся они не в тех регионах, в которых наблюдается активная
деятельность альтернативных организаций (Северная Америка и Европа), а
в Океании. Всё это малые страны; среди них две (Палау и Маршалловы
острова) состоят в свободной ассоциации с США, являющимися апологетами
существующей системы охраны интеллектуальной собственности, а остальные
не имеют реального веса в мировой политике.

Пиратские партии при этом действуют не в этих восьми странах, не
присоединившихся к действующей всемирной системе международно-правовой
охраны интеллектуальной собственности, а в двадцати странах, являющихся
членами и ВОИС, и ВТО, и в Сербии, входящей только в ВОИС. Все эти
государства заинтересованы в сохранении и развитии сложившейся системы
охраны, а пиратские партии не представлены даже в их парламентах и не
оказывают влияния на «большую политику». Мировое сообщество не
заинтересовано в институциализации альтернативных подходов к охране
интеллектуальной собственности на международном уровне.

Примечания:

---

[1]
См.: Клавье Ж.-П. Основные понятия интеллектуальной собственности //
Труды Кафедры ЮНЕСКО по интеллектуальной собственности. Т.III.
1999-2000. <http://www.unescochair.ru/content/view/98/9/>
[2] См.: United Nations Member States <http://www.un.org/members/list.shtml>;
WIPO Convention (Total Contracting Parties : 184)


[3]
См.: Конвенция, учреждающая Всемирную организацию интеллектуальной
собственности (1967) // Официальная публикация ВОИС № 250(R). Женева,
1995.

[4] Договоры по охране интеллектуальной собственности <http://www.wipo.int/treaties/ru>

[5] См.: Договоры о глобальной системе охраны <http://www.wipo.int/treaties/ru/registration/index.html>

[6] См.: Договоры по охране интеллектуальной собственности <http://www.wipo.int/treaties/ru/ip/index.html>

[7] См.: Договоры о классификациях <http://www.wipo.int/treaties/ru/classification/index.html>

[8] См.: Договор о законах по товарным знакам, Инструкция, список Типовых международных бланков <http://www.wipo.int/treaties/ru/ip/trademark-law/index.html>

[9] См.: Members and Observers <http://www.wto.org/english/thewto_e/whatis_e/tif_e/org6_e.htm>

[10] Стиглиц Дж. Правота и заблуждения интеллектуальной собственности // Ежедневная всеукраинская газета «День». 6.09.2005. №160.

[11] См.: Agreement Between the World Intellectual Property Organization and the World Trade Organization <http://www.wipo.int/treaties/en/agreement/trtdocs_wo030.html>

[12] См.: Керевер А. Охрана авторских и смежных прав в Соглашении АПИСТ, подписанном в Марракеше // Бюллетень по авторскому праву. 1995. № 4. С.3-4.

[13] См.: Белоконь Ю.
Защита интеллектуальной собственности: международно-экономические
аспекты // Мировая экономика и международные отношения. 1998. № 6. С.75.

[14] См.: Барабашев А.Г., Бромберг Г.В. Интеллектуальная собственность и государство: зарубежный опыт. М.: ИНИЦ Роспатента, 2004. С.79; Залесов А. Охрана изобретений по соглашению ТРИПС // Интеллектуальная собственность. 1996. № 11-12. С.40; Залесов А.
Охрана прав на интеллектуальную собственность по соглашению ТРИПС //
Интеллектуальная собственность. 1997. № 5-6. С.50; Россия и
международная торговая система / Ред. Э. ВанДузер, С.Ф. Сутырин, В.И.
Капусткин. СПб.: Петрополис, 2000. С.218; China and the World Trading
System: Entering the New Millennium / Ed. by D.Z. Cass, B.G. Williams,
G. Barker. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 338.

[15] Стиглиц Дж. Указ. соч.

[16] См.: Traditional Knowledge <http://www.aripo.org/index.php?option=com_content&view=article&id=16&Itemid=68>

[17]
Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах
(Нью-Йорк, 19 декабря 1966 г.) // Сборник действующих договоров,
соглашений и конвенций, заключенных с иностранными государствами.  М.,
1978. Вып. XXXII.  С.36.

[18] См.: WIPO Guide to Intellectual Property Worldwide <http://www.wipo.int/about-ip/en/ipworldwide/abbrev.htm>

[19] См.: Members <http://www.pp-international.net/node/11>

[20] См.: Resultat från Skolval2006 <http://www.skolval2006.nu/page/231.html>

[21] Pirate Party Falkvinge interview

[22] См.: Intellectual Property: a Balance. The British Library Manifesto.

[23] См.: Ильин В. Смена
вех: Европа усомнилась в священном праве интеллектуальной
собственности.

[24] I wouldn’t steal <http://www.youtube.com/watch?v=qmXv3naV_IQ&e>

[25] См.: Press release on the new law in France

[26] См.: Creative Commons <http://creativecommons.org>

[27] См.: Долгин А. Экономика символического обмена. М.: Инфра-М, 2006; Лессиг Л. Свободная культура. М.: Фонд научных исследований "Прагматика культуры", 2007.

[28] См.: What is Copyleft? <http://www.fsf.org/licensing/essays/copyleft.html>

[29] См.: Free Software Directory <http://directory.fsf.org>

[30] См.: Wikipedia:Copyrights <http://en.wikipedia.org/wiki/Wikipedia:Copyrights>

[31] См.: Tiemann M. Licenses by Name <http://www.opensource.org/licenses/alphabetical>

--------------------

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Существует мнение, что современная политика в наибольшей степени зависит от средств и технологий ее реализации1.
Благодаря этим средствам и технологиям политические процессы
воспринимаются простыми людьми в виде неких упрощённых образов, что
позволило немецкому философу и социологу Ю. Хабермасу ввести по
аналогии с понятием «идеология» новый термин «имагология»2,
которым стали обозначать выражение «систематического искажения,
возникающего в процессе коммуникации и ослабляющего политические
действия путём формирования отношения общественности к политическим
действиям как к точной копии их образов, каковой они не являются»3.
Имагологию можно понимать как выражение системы взглядов, облечённое не
в форму идей, а в форму образов, создающих видимость эмпирического
подтверждения данной системы взглядов.



Обсуждение
важных общественных и политических вопросов происходит в кафе и
салонах, подобно обсуждению литературных произведений, - так, словно
они не имеют прямого отношения к реальной повседневной жизни. И на
самом деле, широкой общественности доступны лишь образы, имеющие
минимальное отношение к действительности. Современная общественность
утратила способность критического суждения о политической реальности,
главным образом, из-за того, что не имеет к ней непосредственного
доступа. Общественность имеет дело не с реальностью, а с
псевдореальностью, созданной СМИ и сопровождающейся псевдокритикой (из
того же источника). Псевдокритика также становится предметом широкого
потребления и развивается в направлении удовлетворения вкусов весьма
невзыскательной аудитории.

Именно
с такой псевдокритикой зачастую связана проблема ксенофобии. Неприятие
инородцев и иноверцев в том или ином обществе в наши дни не всегда
означает, что даже самые активные пропагандисты в достаточной степени знакомы с культурой, образом жизни и мировоззрением тех, против кого
они борются. Чаще всего речь идёт именно о том, что в определённых
общественных кругах, иногда при помощи тех или иных политических
технологий, формируется некий стереотипизированный образ чужой страны,
на основе которого общественность и судит о её населении. Формирование
образа одних стран в общественном мнении других стран в силу этого
должно быть - и становится - одним из наиболее актуальных предметов
исследования в современной политической науке. Это
особенно важно в тех случаях, когда отношения между народами (как на
государственном, так и на общественном уровне) претерпевают изменения и
появляются тенденции к их ухудшению, что грозит ростом ксенофобии.

Для
российской науки в целом не характерны генерализации в политических
исследованиях, связанных с проблематикой национальных образов. Основной
спектр работ, в которых затрагивается данная тема, представляет собой
исследования конкретных случаев4.
В настоящее время в стадии становления находятся несколько научных
школ, считающих одним из приоритетных направлений своего развития
исследование внешнеполитических образов. Одна из них, формирующаяся в
Дипломатической академии и представленная именами Ю.Б. Кашлева, Э.А.
Галумова, К.А. Хачатурова, делает акцент на практические аспекты
формирования образов в дипломатии5.
Другая, складывающаяся на кафедре международных гуманитарных связей
Санкт-Петербургского государственного университета, ориентирована
преимущественно на исследование роли внешней культурной политики
государства в формировании позитивного образа страны6.

Мы
часто сталкиваемся с различной трактовкой понятия образа у разных
авторов, с различной методологией и теоретической основой исследования
образов. Иногда бывает так, что методология в таких псевдонаучных
работах вообще не обозначается, а теоретическая основа и вовсе
отсутствует, что приводит к неразберихе, подмене понятий и создаёт
трудности для использования этих исследований в дальнейших разработках
проблемы национальных образов, которые (особенно в контексте проблемы
ксенофобии) приобретают несомненную практическую ценность в современном
международно-политическом поле.

Попытаемся
предложить теоретические основы исследования несомненно актуального
вопроса формирования образа нашей страны на Украине, отношения с
которой являются одним из приоритетных направлений внешней политики
России. Использование различных теоретических основ должно привести к
установлению конкретных детерминант формирования такого образа.
Определение этих детерминант крайне важно для проведения подлинно
научного исследования образа России на Украине, которое позволило бы
выявить истинное отношение украинского общества к нашей стране, что, в
свою очередь, исключило бы возможность манипулирования общественным
мнением при помощи спекуляций по поводу дискриминации наших
соотечественников на Украине и антироссийской ксенофобии.

В
англоязычной традиции в научном дискурсе выделяются «реальные» образы
(образы, являющиеся точными копиями реальных вещей) и ментальные или
вербальные образы, созданные с установкой на то, что они искажают
реальность. При этом ряд исследователей не соглашаются с тем, что
ментальные и вербальные образы неизбежно искажают реальность. Наоборот,
к примеру, С. Холл и М. Барнард считают, что такие образы гораздо более
приближены к реальности, чем визуальные копии вещей, которые всё же
являются не более, чем закодированными сообщениями7.
Литературовед У.Митчелл также отмечает, что в научном мире
распространена идея об одинаковой степени объективности аудиовизуальных
и ментально-вербальных образов8.
Очевидно, что исследователю образа России на постсоветской Украине
необходимо уделить должное внимание обоим этим компонентам
национального образа. Очевидно также, что оба они могут оказывать
влияние на формирование ксенофобии: способствовать или
противодействовать её появлению.

Аудиовизуальный образ России создают российские СМИ (в основном, электронные),
до сих пор в значительной степени имеющие доступ к украинскому
слушателю и зрителю и представляющие ему «картинки» из российской
жизни, а также миллионы русских, оставшихся на территории Украины после
распада СССР и волей-неволей воспроизводящих быт, характерный для их
культуры. Очевидно, что формируемый образ в сравнительно малой степени
соотносится с российскими реалиями. Ментально-вербальные образы,
базирующиеся на этих и других источниках, являются если не более
объективными, то, по крайней мере, более разносторонними.

Для выявления парадигм исследования формирования образа России на
постсоветской Украине обратимся к классификации научных подходов к
исследованию феномена образа, предложенной одним из наиболее часто
цитируемых авторов, занимающихся разработкой этой проблематики, Эркки
Карвоненом9.

С
«картинкой в голове» имели дело самые первые теории образа в социальных
науках. Эта традиция берёт своё начало в работе У. Липпмана
«Общественное мнение», написанной в 1922 году10.
Липпман рассматривал образ как «псевдофакт». Если исследователь
выбирает в качестве теоретической основы своей работы концепцию У.
Липпмана, ему, очевидно, следует остановиться на «картинках», которые
украинские жители видят в российских СМИ и в жизни своих русскоязычных
сограждан. Нельзя при этом забывать, что, с одной стороны, когда после
распада СССР 11,8 миллионов русских оказались на территории Украины,
они уже не могли ощущать себя этническим большинством великой страны,
они стали одним из этнических меньшинств в малых странах, а с другой
стороны, перед государством, на территории которого оказались
этнические русские, встал важный политический вопрос: как можно
манипулировать этой группой населения в своих политических интересах и
как они сами могут действовать на политической арене от своего имени
или от имени своей исторической родины? Какое влияние эти социальные
группы могут оказывать на общественное мнение и на политическую картину
в соответствующих странах? Поскольку 80% жителей Украины, не
относящихся к титульной нации, являются русскими, этот вопрос имеет
огромную политическую значимость. Исследователь должен учитывать, что
формирование образа России на Украине её русскоязычными гражданами не
свободно от влияния украинского государства.

Следующей
теорией, которую Э. Карвонен выделяет в качестве одного из основных
направлений социальных наук, изучающих образы, является теория,
согласно которой образ есть некая схема, когнитивная структура.
Последователи этой теории опираются, прежде всего, на книгу экономиста
К. Боулдинга «Образ. Знание в жизни и обществе»11,
увидевшую свет в 1956 году. Согласно концепции Боулдинга, знание
базируется на информации, которую субъект получает от объекта в
результате преднамеренной коммуникации или случайной утечки информации.
В любом из этих случаев в сознании формируется образ как структура, в
которую облекается знание. Более того, он складывается, даже если
коммуникация была неосознанной. Исследователям образов как когнитивных
структур имеет смысл акцентировать своё внимание, например, на таких
детерминантах формирования образа России на Украине, как самосознание
украинцев. Самосознание украинцев никогда не соотносило их с Украиной
как с государством. Украинцы – это этнолингвистическая, а не
национально-государственная общность. Поэтому процесс построения новой
идентичности не мог не подвергнуться влиянию идентичности старой. Одним
из оснований нового государства не могла не стать, наряду с
декоммунизацией и деколонизацией, дерусификация, которая, безусловно,
способствовала формированию негативного образа России в сознании
множества украинцев.

Третья
теория, выделенная Карвоненом, рассматривает образ как подмену
реальности. Данная теория основана на концепции, изложенной в книге Д.
Бурстина «Образ, или Что случилось с американской мечтой», написанной в
1961 году12.
Бурстин рассматривает образ с точки зрения «отправителя» информации в
процессе коммуникации. «Отправитель» может намеренно передать
получателю ложную или частично истинную информацию. Поэтому Бурстин
сравнивает образ с театром, со спектаклем, симуляцией, называет его
псевдособытием и псевдореальностью. Исследователи, придерживающиеся
этого направления, видимо, уделят первоочередное внимание при
разработке проблемы формирования образа России на постсоветской Украине
российской пропаганде. Россия зачастую использует внутренние проблемы
Украины для продвижения своих интересов на международной арене и в
своей внутриполитической пропаганде. Из уст российских политиков часто
можно услышать намёки на то, что украинская независимость в ее нынешнем
виде – временное явление, что рано или поздно над Украиной будет
установлена гегемония – если не Россией, то Соединёнными Штатами. Эти
заявления оказывают существенное влияние на украинскую политическую
жизнь. Они мобилизуют украинских националистов и национал-демократов и
противодействуют установлению консенсуса в украинском обществе по
вопросу отношений с Россией. Благодаря такой «пропаганде» существует
тенденция обвинения во всех трудностях Украины невидимой руки Москвы,
которая также является частью образа России.

Ряд
политиков в России считают «неестественной» принадлежность Крыма
Украине, полагают, что рано или поздно он должен быть «возвращён»
России, и даже напрямую связывают судьбу Черноморского флота с судьбой
всего полуострова, в портах которого он базируется. Вызывает отторжение
на Украине и отношение России к странам СНГ как к зоне своих жизненных
интересов, что выражается в попытке во что бы то ни стало сохранить на
их территориях свои военные базы и развивать интеграцию в
военно-политической сфере. Наличие баз российского флота на украинской
территории противодействует эскалации возможных конфликтов двух
государств, поскольку при помощи Черноморского флота Россия способна
контролировать морскую границу Украины и даже парализовать её морскую
торговлю. Это также не способствует формированию позитивного образа
нашей страны на Украине.

Существует
и более радикальная теория, рассматривающая образ только как феномен,
обусловленный медиатехнологиями. Работы, которые можно отнести к этой
теории, как правило, посвящены исследованию СМИ, в контексте которого
возникает более частный аспект – процесс формирования образов. К ним,
прежде всего, относятся работы М. МакЛюэна13, У. Онга14, Н. Постмана15.
В каждой из них рассматривается формирование средствами массовой
информации образов в общественном мнении. Наиболее полно, на наш
взгляд, данная теория изложена в книге Дж. Уикоффа «Образные кандидаты.
Американская политика в век телевидения», написанной в 1968 году16.
Очевидно, что эта теория ограничит исследователя образа России на
постсоветской Украине детерминантами, имеющими непосредственное
отношение к средствам массовой информации. Например, большое значение
должно придаваться таким фактам, как появление в 1995 году в украинской
прессе «Манифеста украинской интеллигенции», в котором было сказано:
«Вновь возобновляется многовековая политика «Украина без украинцев»,
нацеленная на уничтожение украинской нации»17.
В манифесте поддержка русского языка и русской культуры ассоциировалась
с деукраинизацией, проводимой большевиками в 30-е годы ХХ века. В
первые годы правления Л. Кучмы, победившего на президентских выборах
под лозунгами построения добрососедских отношений с Россией, в подобных
действиях видели ту же «невидимую руку Москвы».

В
стадии формирования находится теория, рассматривающая образ как элемент
потребительской эстетики. Данная теория восходит к двум трудам,
появившимся независимо друг от друга: книге В. Паккарда «Скрытые
средства убеждения»18 и книге В. Хауга «Критика потребительской эстетики»19.
В обоих произведениях речь идёт о культуре потребления, о товарах и об
упаковке как носительнице определённого образа, специально
сформированного для борьбы за покупателя и для привлечения
потребителей. Исследователи отмечают тенденцию переноса подобной
трактовки образа на исследования иных сфер общественной практики, в
частности, на исследования взаимодействия культур, однако целостная
теория пока ещё не создана. На сегодняшний день устоявшимся вариантом
использования идей Хауга и Паккарда в социальных науках является
распространённое в социологии коммуникаций представление о том, что
продажа-потребление – это один из основных видов или языков
коммуникации в современном обществе, и образ (внешний вид) товара – это
один из основных знаков данного языка20.

В
рамках этой теории можно выделить детерминанты формирования образа
России на Украине, связанные с попытками России «продать себя». Эти
попытки во многом являются неудачными, особенно, если обратить внимание
на тот факт, что Россия требует максимального сохранения русского языка
на Украине, никак не пытаясь продемонстрировать, что она не стремится
ущемить украинский язык. В русскоязычном меньшинстве бытует мнение,
согласно которому определённые притеснения культурных прав этого
меньшинства суть проявления «прозападной», «антироссийской» политики.
При этом и часть украиноязычного населения разделяет это мнение21.
На самом деле, это, вероятно, всего лишь попытка преодолеть негативные
последствия того политического компромисса, в результате которого
Украина стала продолжением УССР в постсоветскую эпоху. Русскоязычные
жители Украины могут восприниматься остальным населением этой страны
так же, как во всем мире определёнными общественными кругами
воспринимаются американцы: как люди, ожидающие, что все вокруг должны
знать их язык и общаться с ними на их языке, но не желающие, в свою
очередь, изучать никакие иностранные языки. В этом отношении и Россия,
поддерживающая русскоязычных жителей Украины, не может надеяться на
формирование позитивного образа.

Ещё
одна теория рассматривает образ в контексте управления впечатлением
(так называют приёмы, позволяющие человеку корректировать впечатление,
производимое на окружающих). Исследование управления впечатлением берет
своё начало от работы И. Гоффмана «Представление себя в повседневной
жизни»22,
вышедшей в свет в 1959 году. В ней автор делает акцент на том, каким
образом люди производят позитивное впечатление, стимулируют появление у
своих собеседников определённого представления о ситуации, вызывают
уважение к себе и т.д. В исследованиях международных отношений
использование этой теории возможно только в рамках концепций
политического реализма, рассматривающих государство как цельный
неделимый объект, что позволяет уподобить отношения между государствами
отношениям между людьми. Если рассматривать Россию как сложное,
неоднородное социально-политическое формирование, то невозможно
говорить об использовании Россией в целом каких-либо приёмов
корректировки впечатления, производимого ею на Украину в целом.

Близка
к взглядам Гоффмана концепция, рассматривающая образ, прежде всего, как
один из способов убеждения в риторике. В относительно завершённом виде
данная концепция была изложена в 1986 году Р. Червитцом и Дж. Хикинсом в книге «Коммуникация и знание: исследование риторической эпистемологии»23 и развита ими, а также другими авторами в 1992 году в сборнике «Риторический и критический подходы к паблик рилейшнз»24.
Риторика понимается этими авторами как способ заставить людей смотреть
на вещи с желаемой точки зрения. В этом смысле имиджмейкинг (создание
образов) рассматривается как управление восприятием собеседника. Каждый
реальный объект, согласно этой концепции, является многосторонним,
обладает множеством свойств. Благодаря этому, объекты могут быть
рассмотрены с разных сторон, при помощи различных подходов. Каждое
рассмотрение создаёт свой образ объекта, соответствующий той или иной
точке зрения. Таким образом, риторика, по своей глубинной сути,
является выбором определённой точки зрения.

Эта
концепция диктует выбор детерминант формирования образа России на
Украине, основанный на российско-украинской коммуникации.
Исследователям, придерживающимся данной концепции, нельзя пренебрегать
историей такой коммуникации, а также историографическими вопросами. В
частности, украинские патриотически настроенные исследователи относят
начало формирования украинского этноса ещё ко временам Киевской Руси.
Именно этот этнос стал основой государственности на украинской
территории, превратившись в украинский народ, который далее существовал
в латентной форме в условиях московского империализма, а в ХIХ-XX
веках стал основой для формирования украинской нации. Учёт этого мнения
требует прослеживать историю «российско-украинской» коммуникации,
начиная с древнейших времён.

Следующая
теория рассматривает образы как коллективные символы и представления.
Она берет своё начало в работе американского философа-неодюркгеймианца
О. Клаппа «Символические лидеры: общественные драмы и публичные люди»25.
Клапп исследовал социальное взаимодействие и затрагивал вопросы
известности и использования известных людей в качестве коллективных
символов. Он предложил символическую интерпретацию публичных образов
политиков, поп-идолов и т.д. В этом смысле исходным пунктом для анализа
образа России на Украине должно быть обращение к различным социальным
символам. Например, для России символом её военного могущества является
Черноморский флот. Для Украины Черноморский флот не имеет такого
символического и стратегического значения, как для России, но сам факт
размещения баз российского флота на территории Украины воспринимается в
Киеве как угроза территориальной целостности страны. Таких символов на
Украине немало. Даже центральный вопрос внешней политики Украины имеет
не столько реально-политическую, сколько символическую природу. Это
выбор приоритета: развивать политические, экономические и
военно-политические связи с Европой и Западом или с Россией и СНГ? Даже
вопрос межнациональных отношений – это, прежде всего, вопрос о
симулякрах, избранных гражданами Украины для самоидентификации. В
советское время национальность определялась по национальности
родителей. Если официально оба родителя были украинцами, то их дети
также считались таковыми, при этом не имело никакого значения, знают ли
они украинский язык или нет. А, например, русскоязычный ребёнок
украинки и еврея в шестнадцать лет вынужден был выбирать между двумя
этими национальностями и не мог стать «русским». Именно в соответствии
с записями в старых советских паспортах многие украинцы до сих пор
определяют свою национальную принадлежность.

Можно
сказать, что в западных областях (кроме Волынской и Ровненской)
определяющую роль в формировании национального самосознания играла
Греческая католическая (униатская) церковь, к которой относит себя
большинство верующих жителей этих регионов. Но в центральных и
восточных областях господствующие там православные церкви такой роли не
играли. После того, как в XVIII
веке украинское православие было абсорбировано Русской православной
церковью, православие, скорее, служило стиранию различий между
украинцами и русскими, о чём украинские националисты говорят как о
«русификации» украинского населения. Именно поэтому в 1920 году на
волне национализма была создана Украинская автокефальная православная
церковь, ликвидированная Советским Союзом спустя десять лет и вновь
начавшая свою деятельность в 1990 году, на новой волне национализма.
Эта церковь уже использовала национальную риторику в своей деятельности.

Немаловажным
символом в отношениях Украины и России служат и наши языки – украинский
и русский. Обучение в украинских школах до 1958 года велось на
украинском языке. А когда в 1958 году Н.С. Хрущёв провёл реформу,
предоставив родителям возможность выбора языка, на котором будут
учиться их дети, это привело к тому, что украинские диссиденты назвали
«русификацией» населения: большинство городских школ на Украине стали
русскоязычными, поскольку родители выбирали для своих детей «язык
великого Ленина» (везде, кроме западных областей). Большинство этих
диссидентов составляли поэты, прозаики, литературные критики и
журналисты. Русский и украинский языки похожи. Русскоязычному человеку
выучить украинский язык так же легко, как украиноязычному – русский, но
большинство русскоязычных жителей Украины в советское время не желали
расширять свои языковые горизонты.

Есть
символические периоды, важные для формирования образа России, и в
национальной истории Украины. Особая страница истории – голодомор
начала тридцатых годов ХХ века, когда республика была оставлена без
зерна, свирепствовал голод и доходило до каннибализма. Погибли миллионы
крестьян, составлявших в те годы основную массу украинского населения.
Этот период в истории для украинцев не менее трагичен, чем Холокост для
евреев. Он символизирует не только ужас советской эпохи, но и беды,
пережитые украинским народом под российским доминированием. Но не все
на Украине обвиняют в этом русских. Многие считают виновником
сталинский режим, в котором участвовали как русские, так и украинцы.
Бандеровцы на Украине и за рубежом считают, что Украина должна
придерживаться жёсткой политики и заставить русскоязычных жителей
признать: Украина – страна украиноязычная, с украинской культурой, и
если хочешь в ней жить, необходимо уважать её национальную культуру.

Наконец,
можно выделить подход к проблематике образов, рассматривающий общество
как арену борьбы за улучшение условий жизни, на которой сталкиваются
люди с различными установками и ценностями. Эта борьба происходит и на
культурном уровне. Образ при этом рассматривается как формирующийся
коллективно социальной группой или всем обществом в целом, в связи с
чем он должен быть признан функцией культуры или субкультуры26.
Это наиболее комплексный подход, который способен учитывать все
выявленные выше детерминанты формирования образа России на
постсоветской Украине.

Если
сравнить вышеописанные научные концепции образа, можно заметить, что
основное их отличие заключается в терминологии и методологии. Каждая
концепция оперирует терминами и методами, характерными для той научной
области, в рамках которой она была создана. То, что в одной теории
называют риторикой, в другой могут назвать борьбой за потребителя, в
третьей – подменой реальности, в четвёртой – управлением впечатлением,
и так далее. Общее понимание сущности образов в целом идентично. Образ
– это представление о реальности, которое формируется с некоторым
искажением, возникающим из-за стремления (часто неосознанного) наделить
реальность большей степенью соответствия определённым взглядам,
системам ценностей, идеям. В процессе коммуникации образ передаётся от
одних социальных групп другим.

Итак, использование различных парадигм исследования формирования образа России на
постсоветской Украине приводит не только к различной терминологии, но и
к применению различных принципов при отборе эмпирической базы, от
которой зависит сама сфера исследуемых фактов. Нетрудно убедиться, что
выбор парадигмы определяет направленность исследования и в значительной
степени предопределяет его результаты. Таким образом, исследование,
основанное на любой из вышеприведённых парадигм, кроме последней, не
будет в достаточной мере объективным. В условиях непростых отношений
наших государств выбор учёным парадигмы исследования формирования
образа России на
постсоветской Украине является актом политическим, ставя исследование в
зависимость от политических, прежде всего, внешнеполитических, факторов.

В эмпирической базе почти каждой из перечисленных парадигм исследования формирования образа России на
постсоветской Украине прослеживаются механизмы формирования
антироссийской ксенофобии. В рамках одной парадигмы можно доказать, что
активным пособником такой ксенофобии является украинское государство,
для которого (с тех пор, как Украина обрела независимость) формирование
отношения широких слоёв общественности к русскоязычному меньшинству
стало важной политической задачей. При помощи другой парадигмы можно
вывести источник ксенофобии из процесса дерусификации, которым
сопровождается формирование украинской национальной идентичности.
Третья парадигма позволяет обвинить российских политиков в том, что они
сами провоцируют украинских националистов на ксенофобию, высказывая
суждения о необходимости российской гегемонии в этой стране. И так
далее.

Между
тем, нельзя упускать из вида тот факт, что в общественном дискурсе
проблемы ксенофобии на Украине поднимаются в основном в контексте
расизма и антисемитизма, которые практически не имеют никакого
отношения к России и к её образу (разве что иногда можно услышать
утверждения о том, что ксенофобия на Украину пришла из России). Поэтому
чрезмерное внимание к отдельным аспектам исследования, посвящённого
формированию образа России на
постсоветской Украине, может привести к неверному толкованию проблемы
генезиса ксенофобии. Думается, что наибольшей объективности можно
достичь только при условии умелого комбинирования всех
исследовательских парадигм в одном комплексном, разностороннем и,
вероятно, коллективном исследовании.

1 Franklin B. Packaging Politics. London, 1994; Lichtenberg J. Democracy and the Mass Media. Cambridge,1990; Scammell M. Designer Politics. London, 1995.




2 Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge, 1989.




3 Simons J. Ideology, imagology, and critical thought: the impoverishment of politics. // Journal of Political Ideologies. 2000. Vol. 5. Iss. 1. P. 81.




4 Павловская А.В. Россия и Америка: проблемы общения культур. Россия глазами американцев, 1850-1880-е гг. М., 1998; Уткин А.И. Россия и Запад: проблемы взаимного восприятия и перспективы строительства отношений. М., 1995.




5 См.: Галумов Э.А.
Международный имидж России: Стратегия формирования. М., 2003;
Информация. Дипломатия. Психология: Сборник материалов "круглого стола"
и лекций преподавателей Дипломатической академии Министерства
иностранных дел России. М., 2002.




6 См.: Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В.
Источники формирования внешнеполитических образов (методологический
аспект) // Толерантность, журналистика, политика, культура. СПб., 2003.
С.102-111; Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В.
К вопросу историографии исследования этнических стереотипов//
Мавродинские чтения 2004. Актуальные проблемы историографии и
исторической науки. Материалы юбилейной конференции, посвящённой
70-летию исторического факультета СПбГУ. СПб., 2004. С.101-103; Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В. Культурный обмен в системе международных отношений. СПб., 2003.




7 См.: Hall S. Encoding/decoding. // Culture, Media, Language. L., 1992. P.128-138; Barnard M. Advertising: the Rhetorical Imperative. // Visual Culture. London, 1995. P.26-41.




8 См.: Mitchell W. J. T. What is an image. // New Literary History. 1984. Vol.15. №3. P.517




9 Karvonen E.
Imagologia. Imagon teorioiden esittelyä, analyysiä, kritiikkiä
(Imagology. Presentation of Public Image Theories: an Analysis and
Critique). Acta Universitatis Tamperensis 544. Tampere, 1997




10 Lippman W. Public Opinion. New York, 1922




11 Boulding K.E. The Image: Knowledge in Life and Society. Ann Arbor, MI, 1997.




12 Boorstin D.J. The Image or What Happened to the American Dream. New York, 1961.




13 McLuhan H.M. Understanding media: The extensions of man. New York, 1964.




14 Ong W. Oralität und Literalität. Die Technologisierung des Wortes. Opladen, 1992.




15 Postman N. Technopoly: The surrender of culture to technology. New York, 1992.




16 Wyckoff G. The Image Candidates: American Politics in the Age of Television. New York, 1968.




17
Manifesto of the Ukrainian intelligentsia // Towards an Intellectual
History of Ukraine. An Anthology of Ukrainian Thought from 1710 to
1995. Toronto, 1996. P.395.




18 Packard V. The Hidden Persuaders. New York, 1958.




19 Haug W. Kritik der Warenästhetik. Frankfurt/M., 1971.




20 Karvonen E.
Popular Culture and Mastery of Life // Finnish Papers Presented at the
IAMCR Conference, Brazil, 1992. Tampere, 1992. P. 24-40.




21 См.: Jaworsky J. Ukraine: Stability and Instability. Washington, DC, 1995. P.45-54; Riabchuk M.
Culure and Cultural Politics in Ukraine: A Postcolonial Perspective //
Dilemmas of State-Led Nation Building in Ukraine. London, 2002. P. 49; Weller C.A. Mass Attitudes and Ethnic Conflict in Ukraine // Dilemmas of State-Led Nation Building in Ukraine. London, 2002. P. 72.




22 Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. Garden City, 1959.




23 Cherwitz R.A., Hikins J.W. Communication and Knowledge: An Investigation in Rhetorical Epistemology. Columbia, SC, 1986.




24 Rhetorical and Critical Approaches to Public Relations. Hillsdale, NJ, 1992.




25 Klapp O.E. Symbolic Leaders. Public Dramas and Public Men. Chicago,1964.




26 См.: Image and Remembrance. Indiana, 2002.


Впервые опубликовано в журнале "Вестник Санкт-Петербургского университета" (2008 г. Серия 6. Выпуск 1). Переведено на HTML для постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи" ( http://mgs.org.ru )

Полтора года назад я защитил диссертацию на соискание учёной степени
кандидата наук в области, которую я считаю гуманитарной, - политологии.

По мере подготовки диссертации я не раз ставил перед собой вопрос о
назначении политологии в частности и гуманитарных наук в целом. И даже
находил ответ на него. Ответ, который опровергался дальнейшим развитием
событий или моим знакомством с новыми политическими исследованиями
(из-за чего и приходилось задумываться вновь и формулировать новый
ответ).

Последняя точка зрения, к которой я пришёл,
заключается в следующем. Есть фундаментальное различие между точными
науками и науками гуманитарными. Если в математике существует
расхождение между учёными, его пытаются разрешить при помощи строгого
доказательства правоты одной из сторон. Если на определённом этапе
развития науки подобное строгое доказательство не представляется
возможным, дальнейшее познание происходит с учётом возможной
справедливости каждой из противоречащих друг другу точек зрения.
Например, в решении задачи может быть указано: "Если гипотеза
континуума верна, то …" Но далее, по окончании рассуждения, решение
будет продолжено фразой: "Если же гипотеза континуума неверна, то …"
Таким образом, учёные стремятся к максимальной объективности, исключая
малейшую возможность влияния особенностей личности исследователя на
результат исследования.

В гуманитарных же науках всё иначе. Если существуют две
взаимоисключающие точки зрения на фундаментальное понятие, противоречие
между ними учёные зачастую даже не пытаются разрешить путём строгого
доказательства! Вместо этого обе точки зрения могут быть признаны
имеющими право на существование теориями, и при дальнейшем развитии
науки исследователи вовсе не обязаны учитывать потенциальное
соответствие действительности каждой из этих теорий. Мы изучаем каждый
новый объект, опираясь на теорию, которая представляется наиболее
применимой непосредственно к этому объекту. Мы, разумеется, чётко
обосновываем выбор теории. Однако мы делаем это до того, как объект
изучен! Не зная сущности объекта, мы не можем однозначно определить,
какая теория наилучшим образом применима к его исследованию. А сущность
объекта мы выводим из теории!

Если бы вслед за получением знания об объекте на основе одной теории
мы, подобно математикам, приступали бы к изучению объекта в рамках
другой теории, затем - в рамках третьей и так далее, то можно было бы
утверждать, что мы стремимся к объективному знанию.

Но это не так. Учёные-гуманитарии стремятся не к объективному знанию.
Они стремятся сказать своё слово в науке. Выстроить непротиворечивое
логическое рассуждение о том или ином объекте на основе той или иной
теории при помощи того или иного метода. И они прекрасно знают, что
следующим шагом в развитии науки будет верификация их представления об
объекте. Последователи подвергнут это представление сомнению,
попытаются рассмотреть объект сквозь призму другой теории. И в
результате опровергнут точку зрения предшественников.

Таким образом, мы понимаем, что то знание, которое мы - гуманитарии -
производим, не может рассматриваться как объективное знание о
каком-либо предмете. В чём же тогда его ценность? Видимо, в том, что
производство этого знания сопровождается развитием личности, в том, что
это знание является результатом творчества (в бердяевском смысле). Так
и обеспечивается гуманитарный прогресс. Его сущность не в приращении
объективного знания, а в прогрессе личности. Именно с этой целью стоит
развивать гуманитарные знания.

Однако попробуем поставить под сомнение корректность приведённого выше
словосочетания "рассмотреть объект сквозь призму теории".
Действительно, почему мы решили, что теория обязательно будет искажать
объект? Может быть, одна теория рассматривает с одной стороны некий
сложный многогранный объект, каковым является и человек, и человеческая
деятельность, и человеческие отношения - в общем, всё то, что изучается
в рамках гуманитарных наук; другая теория - с другой; третья - с
третьей и так далее, и в результате, когда, наконец, объект будет
исследован со всех сторон, можно будет составить его целостную картину.

Однако в условиях традиций гуманитарного познания в итоге получится
следующее: одну часть объекта познала одна научная школа, другую -
другая, третью - третья и т.д. И все они говорят на разных языках.
Причём наиболее важно не различие национальных языков, а различие
"птичьих языков" тех теорий, которыми эти школы оперируют.

Кроме того, всем известна история о слепцах, которых с разных сторон
подвели к слону и которые, составив собственное представление о слоне
на основании той части, которая была доступна им, не смогли все вместе
прийти к единому - объективному - знанию даже о внешнем виде слона, не
говоря уже о его сущности.

Предметы исследования гуманитарных наук не менее сложны для понимания
учёных, в распоряжении которых имеются лишь ограниченные инструменты
познания, предоставляемые научной парадигмой, чем слон для понимания
слепцов. Познать этого "слона" в целом можно. Но обязательными
условиями для этого являются

а). тесное, постоянное и интенсивное международное сотрудничество всех
исследователей-гуманитариев (иными словами, международный научный
обмен);

б). личность мыслителя, развитая настолько, чтобы быть способной
преодолеть "теоретические рамки" и "методологическое принуждение" и
узреть объект целиком.

Сформулируем основной вывод. Сами по себе гуманитарные науки
непосредственно не служат цели производства объективного знания. Ими
занимаются для развития личности. Однако развитие личности,
гуманитарный прогресс рано или поздно может привести и к появлению
абсолютного знания о человеке, человеческой деятельности и человеческих
отношениях, формально искомого гуманитарными науками. Для этого нужна и
ещё одна предпосылка - международный научный обмен, служащий
формированию единого мирового поля знаний - знаний, каждое из которых,
взятое в отдельности, может и не иметь существенной практической
ценности, но обязательно должно внести свой вклад в рост напряжённости
этого поля, не менее необходимой для качественного сдвига в
гуманитарном познании, чем личность мыслителя.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"
http://mgs.org.ru/?p=136

Апологеты
сложившейся системы международно-правовой охраны интеллектуальной
собственности выводят её необходимость из того, что право каждого
человека «на пользование защитой моральных и материальных интересов,
возникающих в связи с любыми научными, литературными или
художественными трудами, автором которых он является» признаётся на
международном уровне, что подтверждается наличием именно такой
формулировки в пятнадцатой статье Международного пакта об
экономических, социальных и культурных правах, принятого Генеральной
ассамблеей ООН в 1966 году. Это право является таким же неотъемлемым
правом человека в культурной сфере, как и право на участие в культурной
жизни, и право на пользование результатами научного прогресса и их
практического применения, которые указаны в той же статье пакта.


Действительно, весьма адекватным кажется представление о том, что
объекты интеллектуальной собственности представляют собой духовное
богатство общества, в связи с чем моральная и материальная поддержка
процесса их создания способствует культурному развитию, научному
прогрессу и, соответственно, качественно влияет на реализацию двух
других вышеупомянутых прав.


Однако нельзя не заметить, что объекты интеллектуальной собственности
составляют не только духовное богатство человечества, но и являются
существенным источником богатства материального, а значит, объектом
экономических и, как следствие, политических интересов.

Чьи
политические интересы учтены в существующей системе охраны
интеллектуальной собственности? Личности-производителя объектов
интеллектуальной собственности? Личности-потребителя этих объектов?
Общества? Деловых кругов? Государств? Международных объединений?
Очевидно, если говорить о первых двух типах субъектов, то в отношении
первого можно отметить, что системой международно-правовой охраны
интеллектуальной собственности защищаются его экономические, а в
отношении второго – культурные интересы, точнее, интересы в культурной
сфере. Общество как политический субъект, вероятно, получает от охраны
интеллектуальной собственности политические выгоды, поскольку
стимулируется культурный и научно-технический прогресс общества, что
способно увеличить его роль на международно-политической арене. Деловые
круги, зарабатывающие деньги на обороте объектов интеллектуальной
собственности, благодаря системе охраны, добиваются сверхприбылей, что
позволяет им использовать собственные капиталы для усиления
политического влияния путём лоббирования, подкупа и другими подобными
способами (вспомним, какой резонанс в американском обществе получило
увеличение срока охраны авторского права в США с 50 до 70 лет после
смерти автора, когда общественность обвиняла конгресс в продажности,
справедливо замечая, что такое изменение не может мотивировать умерших
авторов продолжать творить и нужно лишь для того, чтобы у бизнесменов,
делающих деньги в этой сфере, такая возможность оставалась на двадцать
лет дольше). В случае международных объединений политические интересы
зависят от характера самих объединений. Если это общественные
объединения, то они сводятся к политическим интересам общества;
коммерческие – к интересам деловых кругов; интересы межгосударственных
объединений или объединений с участием акторов различных типов
представляют собой результат согласования интересов их участников.


Отдельного рассмотрения заслуживают политические интересы государства в
сфере интеллектуальной собственности. Здесь всё не так очевидно.
Обратим внимание на существующие правовые институты, объединённые в
понятие международно-правовой охраны интеллектуальной собственности, и
на объекты, причисляемые к объектам интеллектуальной собственности. В
понятие международно-правовой охраны интеллектуальной собственности
входят институты авторского права, смежных прав, патентного права,
средств индивидуализации, а также так называемый институт
нетрадиционных объектов, к которому некоторые юристы относят, в
частности, институт коммерческой тайны. Соответственно, объектами
интеллектуальной собственности признаются произведения литературы,
искусства, науки, программы для ЭВМ и базы данных, изобретения,
полезные модели, промышленные образцы, исполнение фонограмм, эфирное и
кабельное вещание, селекционные достижения, топология интегральных
микросхем, средства индивидуализации, а также секреты производства
(ноу-хау, то, что подразумевается под коммерческой тайной в контексте
проблем интеллектуальной собственности). Общее у всех этих объектов то,
что они имеют нематериальную, информационную природу. Таким образом,
правовой охраной этих объектов государства накладывают ограничения на
распространение информации, на информационный обмен, пытаются
контролировать информационные потоки. Иными словами, правовая охрана
интеллектуальной собственности – одна из форм цензуры. И в эпоху
господства в глобальном гражданском обществе либеральной идеологии,
когда другими правовыми механизмами ограничить свободу распространения
информации очень сложно, а также на стадии наступления глобального
информационного общества, когда распространение информации всё более
упрощается в результате развития технических средств, механизмы
международно-правовой охраны интеллектуальной собственности остаются
одними из немногих эффективных механизмов цензуры. Неслучайно совпадают
по времени процессы глобального распространения либеральной идеологии,
наступления глобального информационного общества и усиления и
ужесточения правовых норм в сфере охраны интеллектуальной собственности
во многих странах мира.


Кроме того, необходимо обратить внимание на ещё одну особенность
информационных объектов, относящихся к объектам интеллектуальной
собственности, которая отличает их от других информационных объектов.
Дело в том, что государства устанавливают режим ограниченного
распространения для самых разных сведений. В указе Президента РФ №188
от 6 марта 1997 г. «Об утверждении перечня сведений конфиденциального
характера» к сведениям конфиденциального характера отнесены
персональные данные, тайна следствия и судопроизводства, служебная
тайна, врачебная тайна, нотариальная тайна, адвокатская тайна, тайна
переписки, тайна телефонных переговоров, тайна почтовых отправлений,
тайна телеграфных или иных сообщений, коммерческая тайна, сведения о
сущности изобретения, полезной модели или промышленного образца до
официальной публикации информации о них. Кроме того, в
нормативно-правовых актах встречаются такие понятия, как
государственная тайна, банковская тайна, налоговая тайна, тайна записи
актов гражданского состояния, аудиторская тайна, личная и семейная
тайна, тайна страхования, тайна голосования, тайна исповеди,
профессиональная тайна. Почему из всего этого огромного перечня
сведений, в отношении которых во многих странах применяется цензура,
только сведения об изобретениях, полезных моделях, промышленных
образцах, а также коммерческая тайна относится юристами к тем объектам,
которые в последнее время охраняются всё более и более жёстко, - к
объектам интеллектуальной собственности? Принципиальная разница между
ними и другими вышеперечисленными информационными объектами заключается
в том, что лицо, имеющее на легальном основании доступ к ним, может
получить материальную выгоду от предоставления такого доступа кому-либо
ещё без причинения ущерба третьим лицам. Коммерчески значимый спрос
существует на все вышеперечисленные виды сведений. Но только секреты
производства (именно это понимается под коммерческой тайной в контексте
проблем интеллектуальной собственности) и сведения об изобретениях и
т.п. можно продавать без нанесения ущерба третьим лицам. Это
информационные объекты с большим коммерческим потенциалом. Именно
поэтому они охраняются как объекты интеллектуальной собственности. А
вовсе не только потому, что они составляют духовное богатство общества,
и их правовая охрана способствует реализации права каждого на научный
прогресс и культурное развитие.

В этом, видимо, и состоит политический смысл охраны интеллектуальной собственности.

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Эта
статья впервые опубликована в сборнике материалов конференции
"Отношения России и ЕС в поисках оптимальной модели сближения" (СПб.,
2007).





Развитие
объединенной Европы идет по нескольким направлениям. В возможном
сближении с Россией Европейский Союз акцентирует внимание на следующих
из них: общее экономическое пространство, общее пространство свободы,
безопасности и правосудия, общее пространство внешней безопасности и
общее пространство в области исследований, образования и культуры.

В
условиях информатизации всех социальных сфер неожиданным кажется
отсутствие в этом списке «общего информационного пространства». В
согласованных на пятнадцатом саммите Россия – Европейский Союз
«Дорожных картах» вместо этого направления сближения присутствует
несколько отличающийся от него блок вопросов, связанных с формированием
информационного общества.

Информационное
общество – устоявшийся термин в общественном и научном дискурсе.
Однако, вопреки общему представлению, единого понятия информационного
общества не существует. Многие авторы соглашаются с тем, что
информационное общество – это общество, в существовании и развитии
которого ключевую роль играет информация, однако единого набора
критериев, с необходимостью и достаточностью говорящих об
информационном характере общества, в науке нет. В мире существует
широкий спектр независимых исследовательских школ, которые занимаются
вопросами информатизации общества, используя различные подходы.

Все
эти школы в той или иной мере отмечают серьезные изменения в социальной
сфере. Большинство авторов соглашаются с тем, что общества стали или
становятся информационными, но подразумеваются под этим суждением
зачастую совершенно различные аспекты социальных изменений.

Обычно
выделяют три качественно отличающихся друг от друга подхода. Первый
подход можно назвать экономическим. В его рамках на первое место в
вопросе определения информационного общества выходит критерий доли
информационного сектора в экономической системе. Информационным
обществом представители такого подхода называют, в первую очередь,
общество, в котором рост валового продукта обеспечивается, в основном,
производством знания. Вариантом этого же подхода к определению
информационного общества является акцент на том, что в передовых
обществах все меньше людей на своей основной работе имеют дело с
обработкой материальных объектов, что характерно для индустриальных
обществ, занимаясь вместо этого обработкой информации в той или иной
форме.

Эта
традиция идет из Соединенных Штатов Америки, где в 1962 году появилось
исследование, посвященное изменяющейся роли знания в обществе – труд
«Производство и распределение знания в Соединенных Штатах» австрийского
экономиста Ф.Махлупа, беженца от нацизма, ставшего одной из ведущих
фигур, формировавших общественное мнение в послевоенной Америке1.
В этой книге Махлуп ввел понятие «экономики знания», являющееся
результатом его анализа вклада информационной деятельности в валовый
национальный продукт. Последователь Махлупа М.Порат несколько
пересмотрел терминологию, заменив, в частности, понятие «экономика
знания» термином «информационная экономика». Именно на этих
исследованиях основывается экономическая составляющая наиболее
известной американской концепции информационного общества – концепции
Д. Белла, которая базируется именно на противопоставлении
индустриальной и информационной экономики2.
Вся американская школа научных исследований информационного общества,
по праву считающаяся одной из самых влиятельных в мире, в
методологическом плане до 90-х годов ХХ века опиралась именно на
достижения Махлупа3, за исключением волновой концепции Э. Тоффлера4.

Во
втором подходе к определению понятия «информационное общество» акцент
делается на «информационном взрыве». Здесь в одной из ветвей изначально
речь шла о количественном росте академической литературы5, а в другой – о взрывном росте количества информации, доступной обществу в целом6.
Ученые, представляющие это направление, исследуют информационные потоки
и пытаются измерить общее количество информации, протекающей через все
СМИ, или – шире – общее количество информации, доступной обществу.
Данный подход, в основном, был развит в Японии, и, как утверждает
исследователь этого вопроса Й. Ито, на Западе он почти неизвестен7.

Третий
подход сосредотачивается на распространении информационных технологий
или, позже, информационно-коммуникационных технологий. Этот подход стал
основой дискурса «информационной революции». По мнению британского
исследователя Э.С. Даффа, чаще всего именно в этом смысле
информационное общество понимается в прессе8, а значит – добавим от себя – и в общественном мнении в целом.

В научных терминах эта теория сформулирована в работе французских ученых С.Нора и А.Минка «Информатизация общества»9.
Ее некоторые исследователи считают «первой комплексной работой, в
которой признается, что информационные технологии глубоко затрагивают
общество»10.
Одной из разновидностей такого подхода является также концепция группы
британских ученых, работавших под руководством А.Майлза, которые
преднамеренно избегали махлуповской традиции подсчета количества
занятых в информационной сфере и исследовали информационное общество
как социальное формирование, существующее в условиях распространения
информационно-коммуникационных технологий, но не детерминированного ими11.
Таким образом, можно сделать вывод, что рассмотрение информационного
общества как общества развития информационных технологий, а не
информационной экономики или информационного взрыва – это европейский
подход к определению этого понятия. Хотя необходимо оговориться, что он
также имеет глубокие корни в США12 и в Канаде13.

Исследователи
вопроса становления информационного общества как объекта изучения
Стейнфилд и Сальваджио в 1989 году выделили также отдельную группу
«синтетических теорий», в рамках которых предпринимается попытка
комбинирования наборов критериев информационного общества, существующих
в рамках «чистых» подходов, а также критические версии, в значительной
степени основанные на традициях радикальной политической мысли 14.

В
свете вышеизложенного, на наш взгляд, авторам документов о сближении
России и ЕС логично было бы сконцентрировать вопросы перехода к
информационному обществу в четвертой «дорожной карте», ориентированной
на исследования и образование. Однако, как мы показали, «информационное
общество» - понятие, выходящее за рамки данного направления
сотрудничества. Информационное общество – комплексное понятие, которым
обозначается довольно широкий ряд феноменов, знаменующий собой новую
историческую фазу развития цивилизации, в которой главными движущими
силами являются информация и знания. В этом смысле оно не замыкается на
сфере научных исследований и образования.

Поэтому
блок вопросов, связанных с информационным обществом, присутствует во
всех четырех «Дорожных картах». Понятие «информационное общество»
обращает на себя внимание, прежде всего, в заголовке раздела 3.1
«Дорожной карты» по общему экономическому пространству -
«Телекоммуникации, информационное общество и электронная торговля».
Более того, в ней названо целью сотрудничество по созданию «общего
пространства информационного общества Россия-ЕС»15.
Для достижения заявленной цели запланировано формирование диалога
«Информационное общество Россия – ЕС», включающего механизм
консультаций в целях сближения соответствующих политик, стратегий,
законодательств и обмена опытом, накопленным в секторе информационных и
коммуникационных технологий, по четко определенным целям,
представляющим взаимный интерес. Также этим декларативным документом
предусмотрено развитие тесной координации политик и инициатив в области
стратегий развития информационных и коммуникационных технологий в
рамках национальных и региональных (межнациональных) целевых программ,
таких как федеральная целевая программа «Электронная Россия (2002-2010
годы)», «Электронная Европа» и другие.

В
«Дорожной карте» по общему экономическому пространству содержатся и
другие мероприятия, направленные на формирование совместного перехода к
«информационному обществу». Они распределены по шести разделам
документа и включают в себя обмен информацией, в том числе между
регулирующими органами, с целью содействия постепенному сближению
соответствующего законодательства (включая техническое регулирование);
укрепление институтов технического регулирования, стандартизации,
аккредитации, оценки соответствия, метрологии и надзора; развитие
информационных и коммуникационных технологий, радио- и
телекоммуникационного оборудования (в том числе создание механизма
консультаций и ведения диалога между регулирующими органами и
интенсификация сотрудничества, нацеленного на гармонизацию и сближение
законодательства и стандартов); активизацию сотрудничества в области
технической методологии; обеспечение взаимного доступа к базам данных
по тендерам, статистике и т.д., включающего в себя обмен опытом в
создании и использовании баз данных, определении порядка доступа к ним;
использование совместимых компьютерных систем и интегрированных систем
передачи данных, общих данных и схожих правил, основанных на
международных соглашениях; стандартизация и автоматизация процедур
внешней торговли.

Вопросы
совместного построения информационного общества содержатся и в других
«Дорожных картах», принятых на саммите Россия – ЕС в 2005 году.
Разделом 2 «Дорожной карты» по общему пространству свободы,
безопасности и правосудия предусмотрено обсуждение конкретных мер по
борьбе с международным терроризмом в таких областях как использование
интернета в террористических целях и рекомендаций по саморегулированию
средств массовой информации16.
Например, в вопросах защиты от использования поддельных или похищенных
документов, дающих право на пересечение границы, «Дорожной картой»
предусмотрены мероприятия по изучению возможности использования
национальными правоохранительными органами базы данных Интерпола по
утерянным и украденным незаполненным и выданным проездным документам, в
соответствии с уставом этой организации.

В
рамках реализации «Дорожной карты» предусмотрено заключение очередного
соглашения между Европолом и Россией о защите информации при обмене
персональными данными. В качестве промежуточного этапа перед
заключением соглашения предложено активизировать в действующих правовых
рамках обмен информацией, относящейся к терроризму и организованной
преступности, между правоохранительными ведомствами России и
стран–членов ЕС, а также Европолом.

Важным
шагом в переходе России к европейским стандартам борьбы с
использованием новых информационных технологий в преступных целях
должно стать присоединение России к Конвенции Совета Европы о
преступлениях в сфере компьютерной информации, подписанной 23 ноября
2001 г., которая направлена на увеличение эффективности борьбы с
преступлениями, связанными с компьютерными системами и компьютерными
данными.

Присоединение
Российской Федерации к этой конвенции должно привести к появлению
изменений в российском уголовном праве, связанных, в первую очередь, с
регламентацией таких преступлений, как противозаконный перехват данных,
изготовление, использование и сбыт специальных средств для получения
неправомерного доступа к компьютерной информации.

Конвенцией
Совета Европы предусмотрены меры по обеспечению сохранности
компьютерных данных, включая сведения о потоках информации и об
абонентах. Целью сохранности этих данных является их дальнейшее
предоставление правоохранительным органам. В Российской Федерации на
данный момент эти вопросы регламентируются даже не законом или
подзаконным актом, а документами под названием "Технические требования
к СОРМ (средствам оперативно-розыскных мероприятий) на сетях
документальной электросвязи" и "Порядок внедрения Системы
оперативно-розыскных мероприятий (СОРМ) на сетях документальной
электросвязи", утвержденными заместителем директора ФСБ и нигде
официально не опубликованными, что делает их незаконными или, по
меньшей мере, необязательными для исполнения. В процессуальном аспекте
действующее законодательство, в основном, позволяет проводить
предусмотренные Конвенцией следственные действия и оперативно-розыскные
мероприятия.

28
января 2003 г. был подписан дополнительный протокол к Конвенции – «Об
инкриминировании расистских актов и совершенного ксенофоба при помощи
информационных систем»17.
В нем отмечается, что необходимо обеспечить адекватные законные
ответные меры в борьбе против пропаганды расизма и ксенофобии,
проводимой посредством компьютерных систем. Целью документа объявляется
введение уголовной ответственности за правонарушения, связанные с
проявлением расизма и ксенофобии, совершенные при помощи компьютерных
систем.

Российская
Федерация выступила с инициативой, направленной на создание под эгидой
Совета Европы Общеевропейского регистра нормативных правовых актов
государств-участников Совета Европы. Это было закреплено в Резолюции №
1 «Борьба с терроризмом», принятой на 25-й Конференции европейских
министров юстиции в октябре 2003 г. в Софии18.
В соответствии с указанной резолюцией Комитет министров Совета Европы
приступил к рассмотрению возможности создания европейского регистра
национальных и международных правовых актов, начав в качестве
приоритетной задачи с правовых актов в области борьбы с терроризмом.

Идея
создания такого общеевропейского регистра нашла отражение также в
Рекомендации ПАСЕ 1677 (2004) от 6 октября 2004 г. к Комитету министров
Совета Европы, в которой говорится о начале подготовительной работы по
составлению Общеевропейского регистра нормативных актов, связанной с
необходимостью обеспечения создания системы компьютеризированного
доступа к нормативным актам государств-членов Совета Европы и других
европейских организаций и обменом правовой информацией19.

«Дорожная
карта» по общему пространству свободы, безопасности и правосудия
перенесла это сотрудничество в новую плоскость – в область отношений
России и Европейского Союза. Важными сферами сотрудничества в ней
названы изучение возможностей расширения обмена информацией в области
преступлений с использованием информационно-коммуникационных
технологий, в частности с детской порнографией, и расследование
подозрительных сделок между подразделениями финансовой разведки
Российской Федерации и государств–членов ЕС с учетом соблюдения
требований конфиденциальности и защиты информации.

Меньше
всего внимания вопросам сотрудничества в области перехода к
информационному обществу уделяется в «Дорожной карте» по общему
пространству внешней безопасности. Можно сказать даже, что их там
практически нет. Разве что в четвертой части, посвященной
сотрудничеству в области кризисного регулирования, предусмотрено
заключение соглашения о защите информации в данной области
сотрудничества20.
Появление этого пункта обусловлено реалиями информационного общества.
Но это никак не относится к проблеме общего информационного
пространства.

Наконец,
в «Дорожной карте» по общему пространству науки и образования, включая
культурные аспекты, запланировано совместное определение конкретных
областей сотрудничества в рамках технологий информационного общества,
общего научного пространства, сетевого объединения и доступа к
электронным ресурсам исследовательских библиотек и научным базам данных21.









Итак,
ни в одной из «дорожных карт» ни разу не упоминается общее
информационное пространство России и Европейского Союза. Дело в том,
что этот термин – «информационное пространство» - никогда не
использовался ни в одной из национальных программ информатизации,
разработанных в странах-членах ЕС. Используется он только в Доктрине
информационной безопасности Российской Федерации22.

Это
словосочетание часто встречается в общественном дискурсе. 19 октября
2006 года научный проект МГУ им. М.В. Ломоносова «Интеллектуальная
поисковая система Nigma.ru» выдал 1314326 результатов поиска по запросу
фразы «информационное пространство»23.

Например,
специалисты Минздравсоцразвития РФ в области информатизации
здравоохранения считают, что для создания единого информационного
пространства необходимо решить несколько задач. Во-первых, построить
единую информационную систему управления, обеспечивающую сбор,
хранение, обработку, передачу и использование информации. Во-вторых,
обеспечить оперативной информационной поддержкой деятельность и
принятие решений на основе полных и достоверных данных компетентными
органами и общественными организациями. В-третьих, проанализировать и
обобщить опыт создания информационных систем в органах государственной
власти, разработать принципы, предусматривающие интеграцию единой
информационной системы в международную систему информационного
взаимодействия органов государственной власти. В-четвертых, разработать
и осуществить комплекс организационных, нормативных, методических и
технических мер по созданию, поддержке, эксплуатации, сопровождению и
развитию единой информационной системы. В-четвертых, разработать и
внедрить комплекс стандартов и средств взаимодействия единой
информационной системы с другими информационными системами для
обеспечения взаимодействия их пользователей в соответствии с
установленными регламентами и процедурами. В-пятых, разработать
нормативно-правовое, регламентное и методическое обеспечение по
созданию, эксплуатации, сопровождению и развитию единой информационной
системы управления. В-шестых, создать необходимую инфраструктуру
обеспечения функционирования единой информационной системы. Наконец,
проанализировать и обобщить накопленный опыт внедрения и сопровождения
существующих информационных систем24.

На
наш взгляд, результатом решения всех этих задач может стать создание
единой системы средств и инструментов сбора, обработки, хранения,
передачи и защиты информации, а вовсе не «единое информационное
пространство».

Социологи
О.Н. Вершинская и Т.В. Ершова соотносят возникновение «глобального
информационного пространства» с увеличением «мобильности таких
нематериальных вещей, как мобильность информации, идей и вкусов»25.
Мы же считаем, что это не говорит ни о чем, кроме как об
«информационной мобильности». Хотя сложно представить себе немобильную,
локализованную раз и навсегда в определенной точке физического
пространства информацию. Мы не можем согласиться с тем, что
глобализация приводит к увеличению «мобильности информации». Скорее,
следует вести речь о росте доступа к информации в мировом масштабе.

Интересная
концепция информационного пространства представлена в работе
исследователей из РГГУ, специалистов в области информатики и
документалистики Н.В. Максимова и М.А. Сысойкиной «О реализации
электронной библиотеки с использованием протоколов HTTP и Z39.50», где
упоминается «пространство доступных ресурсов для каждого отдельного
пользователя»26.
Видимо, именно его авторы имеют в виду, когда говорят об информационном
пространстве: «Например, информационное пространство научной информации
по общественным наукам ИНИОН РАН включает базы данных вторичной
реферативно-библиографической информации, массив электронных копий
полных текстов статей, а также справочные базы тезаурусов и рубрикатора»27.

Такое
понимание термина «информационное пространство» кажется нам приемлемым
и обоснованным. Но применимость этого термина к политическим процессам
и к сближению двух акторов международных отношений представляется
сомнительной. «Информационное пространство» как ресурсы, доступные
пользователю, может трактоваться только в рамках электронных
информационных систем. С другой стороны, если в ходе сближения России и
ЕС в качестве одной из задач предусмотрено создание именно таких
совместных систем работы с информацией, что, как мы упоминали выше,
действительно, заявлено, то ресурсы, доступные России в этих системах,
будут ее информационным пространством в рамках конкретной
информационной системы, а ресурсы, доступные ЕС, - его информационным
пространством. Если два эти пространства совпадут, можно говорить о
едином информационном пространстве России и ЕС в той или иной
информационной системе. В политическом документе в этом случае можно
говорить о формировании единых информационных пространств России и ЕС в
совместных электронных информационных системах. Как мы видим, это не
сделано. Это, все-таки, достаточно частный, технический вопрос,
которому вряд ли найдется место в стратегическом политическом
документе.

Подобную
– оперативно-техническую – трактовку информационного пространства
используют и другие специалисты в области современных информационных
технологий. Иногда, правда, к определению подходят не с позиции
пользователя электронной информационной системы, а с позиции ее
администратора, которому доступны все ее ресурсы. В этом случае
информационным пространством могут назвать совокупность банков и баз
данных, технологий, их сопровождения и использования, информационных телекоммуникационных систем,
функционирующих на основе общих принципов и обеспечивающих
информационное взаимодействие организаций и граждан, а также
удовлетворение их информационных потребностей. А в качестве компонентов
информационного пространства в этом случае могут выделить
информационные ресурсы, средства информационного взаимодействия и
информационную инфраструктуру28.

Такой
подход к построению единого информационного пространства России и ЕС
можно использовать в том случае, если речь пойдет о создании одной
крупной совместной информационной системы или ряда интегрированных
информационных систем России и ЕС не для России и ЕС. Или, по меньшей
мере, систем, пользователями которых должны стать не только Россия и
ЕС. В этом случае информационным пространством России и ЕС в этих
системах можно назвать совокупность информационных ресурсов,
технологий, их использования и так далее в соответствии с определением,
сформулированным с позиции администратора, а информационным
пространством других пользователей в этой системе – совокупность
ресурсов системы, доступных им.

Однако
сам термин «информационное пространство» в определенной степени
противоречит современному пониманию природы информации. В классических
определениях информации прямо подчеркивается, что «информация – это …
не материя»29,
а раз она не материальна, то она не может быть и локализована в
пространстве. Более того, возможно, она существует в другом, своем
пространстве: «Интернет, - пишет Ю.Ю. Перфильев, - представляет собой …
глобальное информационное пространство, которое можно рассматривать как
единое псевдопространство в виде информационной проекции реального
пространства, объединяющей все существующие телекоммуникационные и
информационные сети»30.
И в этом пространстве нет ни природных барьеров, ни государственных
границ. Поэтому в современных условиях нет смысла говорить о
национальном или региональном информационном пространстве, о
формировании общего информационного пространства. За этим термином
совершенно ничего не стоит.

Если
еще два века назад границы государств были одновременно границами
экономических, культурных и информационно-коммуникационных общностей,
что поддерживалось государственным контролем за прессой, то уже
изобретение телеграфа и первые радиопередатчики сделали распространение
информации не таким контролируемым, какой была пресса. Вещание
посредством спутника окончательно нивелировало понятие государственной
границы в сфере информации. А интернетом и достижениями в сфере
мультимедиа пространственному ограничению доступа к информации был
нанесен последний удар. Тем самым окончательно был поставлен крест и на
пространственном измерении информации вообще.

Именно
поэтому в сближении России и Европейского Союза невозможно такое
направление, как построение общего информационного пространства. Вместо
этого нам следует стремиться к совместному движению в сторону
построения единого информационного общества.





Примечания:


1 Machlup F. The Production and Distribution of Knowledge in the United States. Princeton, NJ, 1962.




2 См.: Белл Д. Социальные рамки информационного общества. М., 2004.




3 См.:
Rubin M.R., Huber M.T. The Knowledge Industry in the United States
1960–1980. Princeton, NJ, 1986; Measuring the Information Society.
Newbury Park, CA, 1988; Yeong D.Y. The nature of the information sector
in the information society: an economic and societal perspective //
Special Libraries. 1990. Vol.81. P. 230–235.




4 См.: Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1980.




5 См.: Solla Price D., de. Little Science, Big Science. New York, 1963.




6 См.: Ito Y. Johoka as a driving force of social change. Keio Communication Review. 1990. Issue 12. P.35–58.




7 См.: Ito Y. Birth of joho shakai and johoka concepts in Japan and their diffusion outside Japan. Keio

Communication Review. 1991. Issue13. P.3–12.




8 Duff A.S. On the present state of information society studies // Education for Information. 2001. Vol. 19. Issue 3. P.231-245.




9 Nora S. Minc A. L’Informatisation de la Société. Paris, 1978.




10 Dordick H.S., Wang G. The Information Society: A Retrospective View. Newbury Park,

CA, 1993. P.13.




11 См.: Miles I. Information Technology and Information Society: Options for the Future, Economic and

Social Research Council Programme on Information and Communication Technologies. London,

1988. Р.13.




12 См.: Katzman N. The impact of communication technology: some theoretical premises and their

implications // Ekistics. 1974. Vol.225. P.125–130; Rogers E.M. Communication Technology: The New Media in Society. New York, 1986.




13 См.: McLuhan M. Understanding Media: the Extensions of Man. Toronto, 1964.




14 Steinfield C., Salvaggio J.L. Toward a definition of the information society // The Information

Society: Economic, Social and Structural Issues. Hillsdale, NJ, 1989. P.1–14.




15 «Дорожная карта» по общему экономическому пространству. - http://www.kremlin.ru/text/docs/2005/05/87994.shtml - 10.11.2006.




16
"Дорожная карта" по общему пространству свободы, безопасности и
правосудия. - http://www.kremlin.ru/text/docs/2005/05/88008.shtml -
10.11.2006.




17 Аdditional
protocol to the convention on cybercrime, concerning the
criminalisation of acts of a racist and xenophobic nature committed
through computer systems // Série des traités européens n° 189. Strasbourg, 2003




18
«Борьба с терроризмом»: Резолюция №1, принятая на 25-й Европейской
конференции министров юстиции - 9-10 октября 2003 – София, Болгария. -
http://www.coe.int/T/E/Legal_Affairs/Legal_co-operation/Conferences_and_high-level_meetings/European_Ministers_of_Justice/MJU-25(2003)Res1E.pdf
– 1.11.2006.




19
Террористический вызов в государствах-членах Совета Европы:
Рекомендация ПАСЕ 1677 (2004). -
http://www.coe.int/T/R/Parliamentary_assembly/%5BRussian_documents%5D/%5B2004%5D/%5BOct_2004%5D/Rec-1677-Rus.asp
10.11.2006




20
«Дорожная карта» по общему пространству внешней безопасности. -
http://www.kremlin.ru/interdocs/2005/05/10/1845_type72067_88012.shtml?type=72067
– 10.11.2006.




21
«Дорожная карта» по общему пространству науки и образования, включая
культурные аспекты. -
http://www.kremlin.ru/interdocs/2005/05/10/1840_type72067_88019.shtml?type=72067
– 10.11.2006.




22
Доктрина информационной безопасности Российской Федерации. -
http://www.rg.ru/oficial/doc/min_and_vedom/mim_bezop/doctr.shtm -
10.11.2006.




23 NIGMA:
«информационное пространство». -
http://nigma.ru/index.php?q=%22%E8%ED%F4%EE%F0%EC%E0%F6%E8%EE%ED%ED%EE%E5+%EF%F0%EE%F1%F2%F0%E0%ED%F1%F2%E2%EE%22&0=1&1=1&2=1&3=1&4=1&5=1&6=1&7=1
– 14.11.2006.




24
См.: Палькина Т. Единое информационное пространство здравоохранения.
http://www.cnews.ru/reviews/free/national2006/articles/edin_info/
19.12.2006




25
Вершинская О.Н., Ершова Т.В. Информационное общество в России как
проблема социально-политического выбора и общественной инициативы //
Мир России. 2003. №1. С.101-108.




26 Максимов Н.В., Сысойкина М.А. О реализации электронной библиотеки с использованием протоколов HTTP и Z39.50
// Электронные библиотеки. 2002. Т.5. Вып.1.
http://www.elbib.ru/index.phtml?page=elbib/rus/journal/2002/part1/MS
19.10.2006.




27 Там же.




28 Концепция построения информационного пространства. http://www.infodesigner.ru/about/concept/concept.shtml 19.10.2006.




29 Винер Н. Кибернетика, или управление и связь в животном и машине. М., 1983. С.208.




30 Перфильев Ю.Ю. Российское Интернет-пространство: развитие и структура. М., 2003. С.8.

Часто при планировании академической работы в области политических наук
(в частности, науки о международных отношениях) возникает вопрос о том,
какими должны быть его цель, задачи и структура. У меня сегодня такая
проблема тоже возникла, хотя я написал уже четыре курсовых работы, одну
дипломную и одну кандидатскую диссертацию.



Выношу на обсуждение хронику решения этой проблемы на примере
исследования, над которым я сейчас работаю. Может быть, кто-нибудь
захочет выступить с конструктивной критикой, чему я был бы крайне рад.



Итак, есть тема: "Стратегия формирования адекватного представления о
партнёре по международному сотрудничеству в условиях информационного
общества". Необходимо сформулировать цель, задачи, выстроить структуру.



Начнём с цели. Очевидно, что цель- решение проблемы, вынесенной в
заголовок работы. В нашем случае цель будет формулироваться так:
"Разработка стратегии формирования адекватного представления об акторах
международных отношений как потенциальных и реальных партнёрах по
международному сотрудничеству в условиях информационного общества".



Теперь - задачи. Решение всех задач должно привести к достижению цели.
Поэтому перечень задач представляет собой последовательность шагов по
её достижению.



К достижению цели можно прийти различными путями. От выбора пути
зависит и последовательность шагов. Путь к достижению цели в науке
называют методом. Поэтому перед формулировкой задач необходимо
определиться с методологией исследования.



Наиболее адекватным методом достижения такой цели, как разработка
стратегии, мне представляется системный анализ. Этот метод имеет
несколько интерпретаций, в общем сводящихся к тому, что определяется
актуальность проблемы, объект представляется как система, вскрывается
её структура, элементы, определяются возможности, оцениваются
альтернативы и выстраивается решение. Последующие этапы - реализация
решения и оценка его последствий - уже выходят за рамки
сформулированной цели. Их мы применять не будем.



Выбранный метод диктует следующую последовательность задач:



1. Анализ академического дискурса проблемы формирования представлений об акторах международных отношений.

2. Анализ общественного дискурса проблемы формирования представлений об акторах международных отношений.

3. Анализ политического дискурса проблемы формирования представлений об акторах международных отношений.

4. Определение политических аспектов значимости адекватного
представления о партнёре по международному сотрудничеству на основе
проведённого анализа.

5. Формулировка методов формирования адекватных представлений об
акторах международных отношений на основе проведённого анализа.

6. Выявление основных характеристик различных видов источников
информации об акторах международных отношений, существующих в условиях
информационного общества.

7. Составление классификации источников информации об акторах международных отношений с учётом выявленных характеристик.

8. Анализ особенностей формирования представлений об акторах
международных отношений на основе информации из различных видов
источников.

9. Оценка эффективности инструментов получения информации об акторах
международных отношений, используемых в современной политике, для
формирования адекватного представления о партнёре по международному
сотрудничеству.

10. Оценка возможностей для использования эффективных методов
формирования адекватных представлений о партнёрах по международному
сотрудничеству, имеющихся у различных типов акторов международных
отношений.

11. Составление сценариев формирования адекватных представлений о
партнёрах по международному сотрудничеству в условиях информационного
общества.



Пояснение.

Первые три задачи необходимо решить для того, чтобы определить
политическую составляющую проблемы, которая и должна являться объектом
политологического исследования. Также они позволяют выстроить
целостную картину объекта (политической составляющей формирования
адекватного представления об акторе международных отношений) как
системы, определить элементы этой системы и характер связей между ними,
что станет четвёртой задачей. Кроме того, решение первых трёх задач
позволяет выявить методы решения проблемы, существующие в
академическом, общественном и политическом дискурсе. Их формулировка
является пятой задачей. Шестая, седьмая и восьмая задача определяют
принуждения и ограничения, налагаемые на систему её средой (в нашем
случае среда определена в самой формулировке темы исследования -
"информационное общество"). Выполнение этих задач позволяет определить
теоретические варианты решения проблемы, с которыми в ходе реализации
девятой задачи будут сопоставлены те инструменты и механизмы решения
проблемы, которые используются в практической политике. Десятая задача
призвана выявить наличие у тех, кому предстоит реализовывать искомую
стратегию, возможностей применения сформулированных методов и найденных
вариантов решения проблемы. На основе всего этого в рамках одиннадцатой
задачи должны быть даны конкретные рекомендации, которые и станут той
самой стратегией формирования адекватного представления о партнёре по
международному сотрудничеству в условиях информационного общества -
достижением нашей цели.



Структура работы должна соответствовать её задачам. Наиболее
соответствующей сформулированному списку задач представляется структура
в виде трёх глав, разделённых на параграфы, построенных по такому
принципу: первая глава - определение теоретических основ исследования,
описание проблемы как системы, выявление ключевых элементов проблемы и
связей между ними; вторая глава - рассмотрение взаимосвязи системы
формирования адекватного представления о партнёре по международному
сотрудничеству с информационным обществом как средой, выработка
вариантов решения проблемы; третья глава - выбор и окончательная
формулировка оптимального варианта.



При этом главы и параграфы могут иметь такие названия:

Глава 1. "Формирование адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству как политическая проблема".

§1. Проблема формирования представлений об акторах международных отношений в политических исследованиях.

§2. Проблема формирования представлений о партнёре по международному сотрудничеству в современном общественном дискурсе.

§3. Проблема формирования представлений об акторах международных отношений в современной политике.

§4. Политические методы формирования адекватного представления о партнёре по международному сотрудничеству.



Глава 2. Способы получения информации об акторах международных отношений в условиях информационного общества.

§1. Виды источников информации об акторах международных отношений в информационном обществе и их основные свойства.

§2. Особенности формирования представлений об акторах международных
отношений на основе информации из различных видов источников.

§3. Инструменты получения информации об акторах международных отношений в современной политике.



Глава 3. Пути формирования адекватных представлений о партнёре по
международному сотрудничеству в условиях информационного общества.

§1. Возможности различных типов акторов международных отношений для
использования эффективных методов формирования адекватных представлений
о партнёре по международному сотрудничеству.

§2. Сценарии формирования адекватных представлений о партнёрах по
международному сотрудничеству в условиях информационного общества.



Понятно, что системный анализ станет основным, но не единственным
методом, использованным в работе. Для решения отдельных задач будут
использованы дискурсный анализ, компаративистский метод, прогноз,
наблюдение, институциональный, функциональный анализ, синтез. При
работе с малоизученными объектами исследования будет также применяться
дескриптивный метод.



-------------------------------------------------------

Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

В последнее время в политологическом дискурсе можно обнаружить частое
упоминание идеи о том, что во внешней политике современных государств и
в международных отношениях важную роль играет формирование
международного имиджа страны, позитивного национального образа,
повышение репутации государства, улучшение представления о стране за
рубежом. Однако важным для каждого государства является при этом не
только его собственный национальный образ, но и образы других стран и
других акторов международных отношений, формирующиеся в общественном
мнении его граждан или подданных.



В условиях всеобщего доступа к важной политической информации,
касающейся акторов международных отношений, находящихся в самых разных
точках планеты, - доступа, предполагающего возможность не только
получения, но и создания информационных сообщений, а также их
глобального распространения, общий массив доступной информации о
потенциальном или реальном партнёре по международному сотрудничеству
количественно возрастает и качественно изменяется по сравнению с
временами господства централизованных систем распространения
информации. Причём если говорить о качественном изменении этой
информации, то нельзя не обратить внимания на её противоречивость,
обусловленную потенциально неограниченным количеством источников,
по-разному интерпретирующих те или иные сведения.



В ноябре 2006 года создатель всемирной паутины Тим Бёрнерс-Ли, выступая
с инициативой основания междисциплинарного научного направления,
предназначенного для разностороннего исследования всемирной паутины,
обосновал необходимость такого направления следующими "вызовами", с
которыми потребитель информации сталкивается в современном
информационном поле: мошенничество, недемократические силы и
дезинформация. При этом последнюю профессор Бёрнерс-Ли считает наиболее
существенной опасностью, подстерегающей получателя информации в
современных интерактивных децентрализованных информационных системах.



Вступая во взаимодействие на международной арене, все акторы такого
взаимодействия заинтересованы в обладании адекватными представлениями о
своих партнёрах. Однако, поскольку формировать адекватные представления
становится всё сложнее, стратегия формирования таких представлений
приобретает не меньшую политическую значимость, чем стратегия
формирования собственного международного имиджа, признаваемая многими
акторами международных отношений одной из ключевых задач международной
деятельности.



Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"

Так называемая "блогосфера" в последние годы является одним из
источников формирования мирового общественного мнения, который нельзя
не учитывать во внешнеполитической деятельности, направленной на
улучшение международного имиджа страны. В условиях непредсказуемости
отражения в "блогосфере" тех или иных аспектов, влияющих на
формирование имиджа страны за рубежом, превентивные попытки оказать
влияние на образ страны в материалах непрофессиональных журналистов не
заслуживают тех усилий, которые на них могут быть затрачены.

Однако в "общественной журналистике", в отличие от традиционной, гораздо более
эффективной оказывается постфактумная коррекция формирующегося образа.
Если невыгодное для государства суждение было "увековечено" на
страницах прессы или произнесено (и услышано) в эфире, оно уже оказало
негативное влияние на формирование образа в общественном мнении, и это
влияние требует нейтрализации, которая может быть достигнута
определёнными методами и средствами, но требует серьёзной работы. Любое
суждение в парадигме "общественной журналистике" представляет собой
приглашение к диалогу, а не одностороннее заявление. Иначе авторы таких
суждений не использовали бы для доведения их до сведения общественности
технологии, краеугольным камнем которых является интерактивность. Любой
отклик на статью в "социальных медиа" приветствуется и, скорее всего,
будет встречен с одобрением. Журналист Дэн Гиллмор приводит в своей
книге "Мы, медиа", посвящённой общественной журналистике, пример
использования новых технологий для повышения имиджа программного
продукта "ActiveWords". Один из разработчиков этого программного
продукта использует технологии поиска по потокам RSS, позволяющие
дважды в час в автоматическом режиме получать уведомления о новых
упоминаниях "ActiveWords" во всемирной паутине: "Я тут же просматриваю
полученное, читаю и понимаю, что сделать, то есть ответить,
прокомментировать, поблагодарить, переслать нашей команде и т.д., -
говорит он. - Когда я отвечаю блогеру, он (или она) бывает приятно
удивлен и обычно пишет о нас еще. И читателям своим советует,
рассказывает, какие мы хорошие, постоянно отвечаем пользователям и
клиентам. Если появляются проблемы, мы решаем их быстро, в итоге
получается прекрасный продукт. С автоматизацией запроса моя
вовлеченность в весь этот процесс стала равна нулю". Аналогичные методы
могут использовать внешнеполитические органы любых государств для
формирования позитивного имиджа своих стран в мировом общественном
мнении. Работа с "социальными медиа" при этом является гораздо менее
затратной, чем отслеживание негативной подачи информации в обычных СМИ
и нейтрализация её эффекта.





Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи".

Формирование имиджа страны на мировой арене - одна из немаловажных
задач внешнеполитической деятельности современных государств. Значимым
механизмом реализации этой задачи была и остаётся пропаганда -
доведение до сведения общественности только того массива информации о
стране, который способствует достижению внешнеполитических целей (или
представление информации в соответствующем свете)."Общественная
журналистика" (публикация новостей через блоги, форумы, чаты,
онлайновые сообщества или при помощи других технологий
электронно-опосредованной массовой коммуникации) может со значительной
долей эффективности противодействовать искусственному формированию
позитивного имиджа методом пропаганды.



Если традиционные СМИ отреагируют на пропагандистскую акцию, скорее
всего, предсказуемо, в соответствии с ожиданиями её инициаторов, то
реакция масс может оказаться совсем иной. СМИ больше не являются
основным актором, формирующим общественное мнение.



Если то или иное государство для повышения своего реноме за рубежом
явит миру некое исключительное достижение своей культуры (науки, спорта
и т.п.), правомерно ожидая восторженной реакции мирового сообщества,
оно абсолютно не застраховано от того, что люди, непосредственно
участвовавшие в этом достижении, могут распространить о нём информацию,
касающуюся "обратной стороны медали", и трактовка достижения в мире
может в корне не совпадать с его пропагандистской версией.

Возможность довести информацию до сведения потенциально неограниченного
круга получателей сейчас есть практически у каждого. Любое событие в
невыгодном для пропагандистов свете могут представить совершенно
случайные его свидетели. И всех таких свидетелей невозможно
проконтролировать, даже обладая мощью государственной машины.



При этом пропагандисты не имеют даже "преимущества первого хода".
Беспроводные сети и достижения в сфере мультимедиа позволяют
непрофессиональным журналистам распространять новости в режиме
реального времени. А вероятность того, что "у места событий" рядовой
блоггер окажется раньше, чем профессиональный журналист, в условиях
широкой распространённости культуры ведения блогов достаточно
существенна. Что же касается аналитических материалов, то нет ни
малейшего сомнения, что по неформальным каналам передачи массовой
информации аналитика пройдёт быстрее, чем её аналоги будут созданы
профессиональными СМИ, особенно практикующими редакторскую правку.



Впервые опубликовано на постоянной онлайновой конференции "Международные гуманитарные связи"