Если человек не думает об одних лишь деньгах, его душа открывается навстречу прекрасному. «Жил-был художник один, домик имел и холсты...». На могилах безвестных поэтов, из которых могли получиться слесари, даже не пишут слово «поэт», в то же время нам обычно жаль кумиров миллионов зрителей и слушателей, оставивших этот мир без копейки в кошельке. Дескать, трудился человек всю жизнь, душу вкладывал, а оно вот как несправедливо вышло.



«Голодный художник», как и «голодный студент», — штамп не новый. Художник может не иметь денег из-за того, что мир еще не дорос до его картин. Его может кинуть финансовый менеджер или облапошить торговец наркотиками. В конце концов, художник может быть сумасшедшим, и потому нищим, что вообще не понимает, что такое деньги, слава и комфорт по сравнению с радостью и таинством творчества.

1. Винсент Ван Гог Винсент, любивший пить абсент, прожил жизнь недолгую, но успел написать и нарисовать миру на память почти 2000 необычных и неповторимых произведений изобразительного искусства. Сегодня его авторские работы стоят тысячи и миллионы денег, однако при жизни Ван Гогу удалось продать всего одну картину. Его фактически содержал братец Тео. Напряженно работая и злоупотребляя абсентом, Винсент сошел с ума, перестал писать автопортреты и застрелился в 1890 году в возрасте 37 лет во время прогулки на поле психбольницы. Перед этим он создал "Пшеничное поле с воронами", а стрелял в себя из пистолета, предназначенного для отпугивания птиц. Накаркал, как говорится, самому себе...



Полноправное признание к художнику и его произведения пришло лишь в середине 20-го века, когда о Ван Гоге начали говорить, как о великом.



2. Мэтью Брэйди
Первопроходец американской фотографии, ученик гениального Сэма Морзе, мистер Мэтью Брэйди считается «отцом фотожурналистики». Этим статусом он обязан фотопортрету Линкольна и серии хроникальных дагерротипов, сделанных Брэйди с разрешения правительства в ходе Гражданской войны Севера и Юга в США.




До войны Брэйди был довольно успешным в плане заработка фотографом, президент Линкольн за портрет заплатил ему 5 долларов, например. Это были взятые на общих основаниях с клиента нормальные такие деньги. Но за годы Гражданской войны Мэтью, увлекшийся документированием событий, отснял многие тысячи фотопластинок и потратил на материалы и химикаты около 100 «штук» долларов, погрузившись в долги.



Война завершилась, зрители поохали над ужасами войны в фотографиях Брейди, и... всё. Изображения военных действий и их последствий никто не захотел покупать, все старались как можно быстрее забыть о руслах, по коим текли в те годы реки крови. Лишь в 1887 году Конгресс сжалился над первым в мире фоторепортером и приобрел для музея часть коллекции Брейди за 2840 долларов, но к тому времени Брейди уже был нищим алкоголиком и безутешным вдовцом. Фотограф ушел из мира в безвестности и безденежьи в 1896 году — Мэтью сбила машина и он попал в больницу-приют для бедных, где скончался от полученных физических и незалеченных душевных травм.



3. Франц Шуберт
Подобно художнику Ван Гогу, композитор Шуберт прожил короткую жизнь, но оставил после себя огромное множество культурных сокровищ. Франц Шуберт умер в 31-летнем возрасте, год спустя после смерти Бетховена, которому какое-то время старался подражать.



Так же как и Ван Гог, Шуберт не вкусил признания и славы при жизни, его музыка считалась некондицией в сравнении с великими произведениями Баха и Бетховена, неоспоримых авторитетов. Из-за финансовых неурядиц Франц Шуберт часто вел богемный образ жизни, в поисках пары «копеек» или тарелки еды скитаясь по друзьям, которые обзывали композитора «Маленьким Грибом». На музыкальных тусовках Шуберт и его друзья вели себя подозрительно, потому бывали задержаны секретной полицией. Но даже такая потеря времени и отсутствие полноценного отдыха не снижали его музыкальной производительности. Которая в свою очередь подорвала его здоровье.


После смерти Шуберта от брюшного тифа его музыка оказала влияние на таких знаменитых и успешных авторов, как Брамс и Мендельсон. За сложность и красоту мелодий Франца Шуберта сравнивали с величайшим соотечественником — Моцартом. Безусловно, уровень их гениальности сопоставим.


Народный артист СССР Олег Табаков в одном из интервью прокомментировал избитую фразу о хрестоматийном недоедании настоящих артистов, т.е. деятелей искусства разнообразного: — А как же утверждение, что художник должен быть голодным? — Ну, зачем же глупости повторять? Вот я художник, но я очень хорошо позавтракал. Любезные хозяева отеля и каши мне дали, и хлопья с молоком, и бекон был на хрустящем хлебе. Это только у нас Татьяна Васильевна Доронина увлекается голоданием. Возможно, это связано с избытком веса… В наше время трудно умереть с голоду. Надо очень постараться. В крайнем случае, еду художнику вполне может заменить водка. Или что-то, оставленное бабушками собакам. Но без денег оказаться и без них же умереть — по-прежнему просто. — Я готов умереть в нищете и забвении! — провозглашает художник или поэт, или музыкант, который вдруг осознает, что его творчество будет коммерчески востребовано лишь тогда, когда его полюбит общество — т.е. после смерти. И начинает лгать всем не-художникам, будто кушать ему неохота. Воздухом и светом питается...

4. Уильям Блейк
Если бы не советский дядя Самуил Маршак, всю жизнь переводивший Блейка на русский язык, да некоторые рок-звезды-наркоманы, мы бы до начала постперестроечного культурного разговения не узнали бы о том, что жил и творил в Англии поэт и художник такой — Уильям Блейк.



При жизни Блейк нес в беседах такую несоответствующую «просвещенному» веку ахинею, а в стихах покушался на «святое», что немногие желали с ним знаться. Поэт умер в нужде, но у него не было долгов. Первым из творцов 18-го века он выступил против рационализма и из-за романтических настроений был признан «безумцем». Картины, коими Блейк иллюстрировал свои словесные шедевры, повергали тогдашних искусствоведов в ужас. Уильяму явно следовало родиться на 100-150 лет позже.



Когда Блейк умер в немолодом 65-летнем возрасте, его похоронили в неподписанной могиле. Скончался внезапно. Точное место его захоронения забыто, но незабвенно своеобразное творчество.



5. Оскар Уайльд
Лондонский денди ирландского происхождения, виртуозный «тролль» Оскар Фингал Уайльд при жизни был достаточно популярен и его литературные труды хорошо продавались. Но Уайльда сгубила высокая страсть к мальчикам, кто младше и красивее его, «любовь, что таит своё имя».



В 1895 году на суде за любовь к лорду Альфреду Дугласу высокопоэтичных оправданий Уайльда судьи не поняли, и посадили литератора на 2 года в тюрьму за содомию.



Заключение сломало несчастного. Друзья отвернулись от него, жена изменила фамилию свою и сыновей. Выйдя из тюрьмы, Уайльд тоже изменил свое имя и фамилию, уехав во Францию. Все деньги, остававшиеся на карманные расходы после покупки еды и ночёвки, писатель тратил на выпивку. Спустя три года Уайльд простудил и заразил ухо, переночевав в плохую погоду на улице, не лечился и умер, лежа в дешевой гостинице с обоями в цветочек, от менингита. Доктора вызывали, но заплатить ему было нечем. Скульпторы представили покойного Уайльда существом с крыльями, а дамы зацеловали пьедестал существа губной помадой.


6. Эдгар По
Один из самых узнаваемых литераторов во всемирной истории, Эдгар Аллан По был чуть ли не первым писателем, попытавшимся прокормить себя исключительно литературой. Это и сейчас немногим удается, а в 19-м веке — тем паче. К несытому брюху писателя По приклеился ярлык «голодного художника».



В молодости По столкнулся с тем, что никто не хотел публиковать его стихи и рассказы. Лишь в 31-летнем возрасте, за 9 лет до смерти, Эдгару По выписали первый гонорар за сборник рассказов, но денежный перевод так и дошел до адресата. Родственники пытались вернуть упрямца в семью, иногда давали ему на пропитание небольшие денежные суммы. Несколько лет Эдгар более-менее сносно жил, не голодая, с несовершеннолетней женой, своей племянницей, работал в журналах. Когда последний из печатавших статьи По журнал закрылся и внезапно умерла супруга, у писателя произошло помрачение рассудка и погружение в пьянство, не мешавшее ему писать гениальные рассказы. Осенью 1949 года писатель умер при мистических обстоятельствах. Спустя какое-то время Бодлер перевел произведения Эдгара По на французский язык и заразил ими всю Европу.


7. Ян Вермеер
Живший и творивший в 16 столетии художник Ян Вермеер нужды в почитателях таланта не испытывал, писал за большие деньги на заказ, но при этом надо было, во-первых, кормить 11 детей, во-вторых Вермеер работал очень медленно, уделяя безумное количество внимания и времени деталям интерьера, которые выписывал с фотографической четкостью.




Медлительность и педантизм, с годами не прошедшие, привели к тому, что за две картины в год люди платить много перестали. Голландия затеяла войну с Францией. И Вермеер узнал, что такое брать и возвращать кредиты, если неторопливое искусство плохо продается. Он умер в 1675 году в возрасте 43 лет. Наследство пришлось отдать кредиторам.

image_id="2085" width="400" height="453" title="" theme="misc" ext="jpg">

Источник - Бяки нет - http://byaki.net/eto_interesno/33425-7-faktov-o-teh-lyudyah-kotorye-umerli-v-nischete-no-proslavilis-naveki.html

Англичанин Роберт Фолкон Скотт не смог добиться своей цели — стать первым человеком, достигшим Южного полюса; героическая попытка стоила ему жизни. Однако в родной стране он прославился не как неудачник, а как воплощение мужества и решимости.



Антарктика


Когда 12 октября 1910 года капитан Скотт прибыл в австралийский город Мельбурн, среди ожидавшей его почты оказалась короткая телеграмма следующего содержания: «Имею честь уведомить Вас отправляюсь Антарктику. Амундсен». Таким образом английский офицер узнал, что его давно задуманная попытка штурма Южного полюса превратится в состязание с Руалем Амундсеном, норвежским исследователем Арктики, впервые за пять лет до этого преодолевшим Северо-Западный морской путь. Спустя два месяца после того, как Скотт покинул Англию, Амундсен отправился от берегов Норвегии в научную экспедицию в район Ледовитого океана. Однако его путь лежал на юг. Остановившись на португальском острове Мадейра, он сообщил команде об изменении планов и отправил телеграмму Скотту. На борту корабля с дизельным двигателем, под названием «Фрам», находились 97 гренландских ездовых собак, сборный домик и запас провизии на два года. Не заходя в другие порты, Амундсен прямиком направился к антарктическому морю Росса. Когда Скотта спросили, что он думает о своем сопернике, он ответил репортерам, что собирается послать Амундсену телеграмму с пожеланием удачи, но не знает адреса.

В Антарктику

Даже не подозревая об этом, Роберт Фолкон Скотт уже в 18-летнем возрасте был избран в качестве того, кому предстоит водрузить британский флаг на Южном полюсе. В марте 1887 года, будучи корабельным гардемарином, он привел свой тендер к победе в парусной гонке у острова Сент-Киттс в Вест-Индии. Среди зрителей был и Клементе Маркем, двоюродный брат и гость командира эскадры, который, после того как его представили победителю, написал в своих заметках, что Скотту «на роду написано командовать антарктической экспедицией». В тот момент подобная экспедиция была для Маркема лишь мечтой, воплощению которой он посвятил последующие четверть века. После того как в 1893 году его избрали президентом Королевского географического общества, Маркем объявил, что ставит перед собой цель - снарядить и отправить экспедицию в Антарктику. На следующий день после своего 32-летия, 7 июня 1900 года, Скотт был назначен руководителем британской антарктической экспедиции. Он принял это предложение, настояв на том, что будет осуществлять полное командование как морской, так и сухопутной частями экспедиции, а также при условии, что все назначения будут производиться только после согласования с ним. Корабль Скотта «Дискавери» получил свое название в марте 1901 года, а следующие четыре месяца ушли на снаряжение судна и загрузку необходимыми запасами продовольствия для 47 человек, отправлявшихся в путешествие предположительно на три года. Перед самым отплытием, 6 августа, на борт корабля поднялись король Эдуард VII вместе с королевой Александрой, чтобы пожелать Скотту удачи.

Первая попытка

После изучения антарктического побережья к югу от Новой Зеландии в начале 1902 года Скотт принял решение перезимовать в заливе Мак-Мердо. С приходом антарктической весны, в сентябре 1902 года, Скотт стал посылать отряды на собачьих упряжках в краткосрочные тренировочные вылазки перед основной летней экспедицией. Сам Скотт не ставил перед собой цели обязательно достичь Южного полюса, но как писал в своем дневнике врач и зоолог Эдвард Вильсон: «Мы намереваемся пробраться насколько сможем дальше на юг, вдоль прямой по Барьеру (шельфовому леднику моря Росса), и достичь полюса, если удастся...» 2 ноября Скотт, Вильсон и младший лейтенант Эрнст Шеклтон на собачьей упряжке отправились в великое неведомое. К концу месяца они пересекли 80-ю параллель, дальше которой проникнуть к югу до тех пор не удавалось никому. Но участники экспедиции голодали и страдали от снежной слепоты, собак нечем было кормить. «Остановиться нельзя, повернуть назад - тоже, нам ничего не остается, кроме как, ожесточившись, гнать собак дальше», - писал Скотт в своем дневнике. Однако, не доехав до Южного полюса всего 768 километров, трое исследователей повернули назад и 3 февраля 1903 года возвратились в залив Мак-Мердо. Перед началом второй зимы Скотт отослал домой нескольких человек на пришедшем на выручку корабле. Среди них был и страдавший от цинги Шеклтон. В феврале 1904 года «Дискавери», вырвавшийся из плена льдов, которые сковывали его два года, взял курс на Англию.

Непредвиденный соперник

Встреченный дома как герой, Скотт получил приглашение от короля принять участие в охоте на тетеревов в Шотландии. Однако он так и не удостоился рыцарского звания, которое, по мнению многих, заслужил. Получая неполный оклад морского офицера, исследователь вынужден был выступать с лекциями, чтобы пополнить свой доход. В начале 1907 года Скотт послал письмо в Королевское географическое общество с предложением организовать вторую антарктическую экспедицию, стоимостью 30 000 фунтов стерлингов. Но, до того как Скотт получил ответ на свой запрос, Эрнст Шеклтон заявил в прессе, что он взял в заклад 30 000 фунтов стерлингов на организацию собственной экспедиции к Южному полюсу и просит географическое общество о содействии. Возможно, это было всего лишь совпадение, но, как признался Скотт одному из своих друзей, «похоже на то, что он подозревал о моих намерениях и поспешил опередить меня». В мае Скотт встретился с Шеклтоном и договорился со своим прежним помощником, что тот не будет пользоваться базой в Мак-Мердо, а начнет штурм полюса с Земли Короля Эдуарда VII, что на 96 километров ближе к цели. Два месяца спустя Шеклтон отплыл в Антарктику. Не найдя подходящей бухты в намеченной области, Шеклтон нарушил данное Скотту обещание и разбил базовый лагерь в Мак-Мердо. В течение следующего года ему вместе с тремя помощниками удалось приблизиться к Южному полюсу на 170 километров. Когда Скотт узнал об этом, он сказал: «Думаю, следующая попытка за нами».

«Я готов»

Никак не выказав раздражения тем, что на долю Шеклтона выпало больше славы - включая присвоение рыцарского звания, - чем получил он после своего возвращения пять лет назад, Скотт стоял в первых рядах встречавших на перроне вокзала Черинг-Кросс в день приезда своего соперника. Через несколько дней, председательствуя на торжественном ужине в честь Шеклтона, Скотт заявил, что награда за покорение Южного полюса должна достаться англичанину. «Лично я готов, и был готов на протяжении последних двух лет, вновь отправиться к этой цели». В сентябре он объявил о своих планах собрать 40 000 фунтов стерлингов для снаряжения частной экспедиции. Скотт отправился из Англии в июне 1910 года, так и не собрав требуемой суммы. Его новый корабль, «Терра Нова», был хорошо оснащен, а среди участников было несколько ветеранов предыдущей экспедиции, включая Эдварда Вильсона. Телеграмма, полученная от Амундсена 12 октября, послужила для Скотта первым предупреждением о грядущем состязании. Второе предупреждение прозвучало в феврале 1911 года, после того как Скотт разбил лагерь в заливе Мак-Мердо. Исследуя побережье шельфового ледника к востоку от лагеря, «Терра Нова» наткнулась на корабль Амундсена, стоявший на якоре в Китовой бухте, в том самом месте, которое Скотт намечал для лагеря Шеклтона. «Несомненно, что планы Амундсена представляют весьма серьезную угрозу нашим намерениям», - записал командир экспедиции в своем дневнике.
Собаки, пони, мотосани

Для штурма Южного полюса Скотт снабдил свою экспедицию пони, а также ввел новшество - моторизованные сани. Сани предполагалось использовать для перевозки тяжелого снаряжения. Пони и собаки должны были следовать вплоть до нижних отрогов ледника, вдоль которого планировалось осуществить опасный подъем на гряду Трансантарктических гор. По мере того как силы животных будут иссякать, их предполагалось забивать, а мясо припрятывать про запас, на обратный путь. Вера Скотта в то, что пони окажутся хорошим подспорьем собачьим упряжкам, оказалась необоснованной. Животные то и дело вязли в рыхлом снегу, и их приходилось слишком часто вытаскивать. И наконец, по сравнению с экспедицией Амундсена, англичане значительно хуже владели техникой езды на собачьих упряжках.

Унылый путь

Скоротав зиму 1911 года в заливе Мак-Мердо, Скотт завершал окончательные приготовления к броску через материк к Южному полюсу и назначил в качестве даты отправления экспедиции 1 ноября. Он предполагал, что Амундсен выйдет раньше и у него будет больше шансов двигаться быстрее на своих хорошо тренированных собачьих упряжках. До Южного полюса и обратно было почти 9900 километров пути. Согласно графику Скотт с девятью спутниками отправился в путь 1 ноября, каждый из них вел за собой пони, впряженного в сани с провиантом; двое участников экспедиции на мотосанях вышли раньше основной группы, еще двое, на собаках, шли следом за ними. Первыми вышли из строя самоходные сани, похоронив мечту о механизированном передвижении. «Всегда бывает довольно грустно брести по бескрайней снежной равнине, когда граница между небом и землей исчезает в белизне», - писал Скотт. Столбик термометра застыл ниже -18°. Весенние метели наметали сугробы мокрого и липкого снега, в которых вязли пони. Спустя две недели группа достигла основного лагеря, прозванного «однотонный склад» за большие запасы провианта, и Скотт объявил день отдыха. 24 ноября убили и освежевали первого пони. Скотта стала беспокоить погода. 5 декабря сильный южный ветер сменился бураном, и на протяжении четырех дней людям пришлось безвылазно сидеть в палатках. Когда они вновь тронулись в путь, оказалось, что пони практически не могут двигаться, и 9 декабря их пришлось пристрелить. Два дня спустя у подножия ледника двоих людей с собачьими упряжками отослали обратно. Погрузив по 90 килограммов провианта на каждого, Скотт и его спутники начали подъем по 60-километровому руслу ледника, который должен был привести их на высоту 3000 метров над уровнем шельфового льда. В один из дней за девять часов изнурительного труда им удалось одолеть всего 6,5 километра. Скотт поставил перед своими людьми задачу превзойти результат Шеклтона в продвижении к Южному полюсу,
показанный за три года до этого.


Роковой выбор?

Скотт не стал заранее называть имен тех троих, кого собирался взять с собой на решающий бросок к Южному полюсу. Он хотел выяснить, кто окажется в лучшей форме к тому моменту, когда надо будет принимать решение. 20 декабря Скотт отослал четверых из 11 остававшихся с ним членов группы обратно, к заливу Мак-Мердо, а 3 января 1912 года выступил с удивительным заявлением: в отряде будет пятеро участников. На последнем этапе вместе со Скоттом должны пойти его напарник по прежней экспедиции Эдвард Вильсон, капитан Лоренс Отс, лейтенант Генри Бауэре и матрос Эдгар Эванс. Когда пятеро остающихся попрощались с тремя отправляющимися в обратный путь, от Южного полюса их отделяло всего 270 километров. Каких-нибудь десять-одиннадцать дней несложного пути по высокогорному плато - и они у цели. «Думаю, все будет в порядке», - написал Скотт в письме, отправленном жене. Больше всего его воодушевляло отсутствие следов пребывания норвежцев; предполагалось, что Амундсен также последует по маршруту, проложенному в 1908-1909 годах Шеклтоном.

«Жуткое место...»

6 января группа Скотта пересекла отметку, на которой вынужден был повернуть назад Шеклтон. Однако стояла необычно холодная для разгара лета погода; снег был слишком рыхлым для беспрепятственного передвижения. «Я никогда так не выматывался», - горько заметил в дневнике обычно стоически переносивший трудности Скотт. Он вывел свой отряд на маршрут 16 января после обеда. Два часа спустя Бауэре заметил впереди чужеродный предмет; им оказался флаг на мачте, закрепленной над треугольной палаткой. Норвежцы их опередили. На следующий день нетвердым почерком Скотт вывел на странице своего дневника заголовок «Полюс» и посетовал, что после шока от неожиданного открытия в ту ночь никто не сомкнул глаз. «Великий Боже! Это жуткое место, - добавил он, - и особенно для нас, столько сил тщетно потративших на то, чтобы добраться сюда и не ощутить радости первооткрывателей». Амундсен с четырьмя спутниками достигли Южного полюса на лыжах и собачьих упряжках 14 декабря 1911 года, за месяц до прибытия Скотта. Следуя другим маршрутом, они потратили на дорогу на 21 день меньше, чем англичане. В отличие от англичан норвежцам погода благоприятствовала, и они в среднем проходили по 30 километров в день. Во многом победа определялась превосходным управлением собачьими упряжками.

Мечта превращается в кошмар

На второй день обратного пути столбик термометра упал до отметки -33,3°. Хорошей погоде на Южном полюсе, похоже, пришел конец. Несмотря на то что удавалось проходить до 35 километров в день, они постоянно чувствовали усталость и с ними то и дело приключались несчастья. Скотт с Эвансом провалились в трещину; Вильсон растянул связки на ноге; командир экспедиции споткнулся и повредил плечо. 7 февраля они вышли на верхушку ледника. Спуск был сплошным кошмаром. На протяжении долгих часов люди продирались сквозь дьявольский лабиринт трещин и разломов, не зная, в какую сторону свернуть. 14-го числа Скотт записал в дневнике: «Приходится признать тот факт, что мы слабеем день ото дня». Два дня спустя после легкого завтрака и 13-километрового утреннего перехода у Эванса закружилась голова и началась рвота. 17 февраля Эванс настоял на продолжении перехода, но через полчаса после выхода остановился, чтобы подтянуть крепления лыж. Когда оказалось, что он не может догнать остальных, группа вернулась и обнаружила его скорчившимся в снегу и бормочущим что-то бессвязное. Наспех разбили лагерь, и матроса в бессознательном состоянии перенесли в палатку. В ту же ночь он умер, так и не приходя в сознание. В конце первой недели марта они начали тревожно всматриваться, не едут ли собачьи упряжки, которые должны были выехать им навстречу. Двое погонщиков действительно доехали на упряжках до «однотонного склада» 2 марта, но 10 марта повернули назад, в сторону залива Мак-Мердо.

В 17 километрах от цели

Отс молча переносил страдания - его ноги были поражены гангреной. Он понимал, что может лишь задержать продвижение своих товарищей. Утром 16 или 17 марта Отс попросил, чтобы его оставили лежать в спальном мешке. Все отказались и заставили его пройти еще несколько километров. На следующее утро Отс поднялся и заявил, что «собирается выйти на некоторое время». Остальные понимали, что он идет навстречу собственной смерти. Трое оставшихся исследователей в последний раз разбили лагерь 19 марта, всего лишь в 17 километрах от «однотонного склада». Правая нога Скотта была так отморожена, что в лучшем случае оставалось надеяться только на ампутацию. Бауэре и Вильсон предложили добраться до цели и вернуться с едой и топливом, но из-за бурана не смогли выйти из палатки. «Конец уже близок, -написал Скотт 29 марта. - Жаль, но боюсь, что больше ничего не напишу». 7 марта 1912 года в Лондон пришло известие о триумфе Амундсена. На следующий месяц в телеграмме, пришедшей из Новой Зеландии, сообщалось, что 4 января Скотт находился примерно в 240 километрах от заветной цели. Распространилось мнение, что британская экспедиция вернется по истечении следующей антарктической зимы. В начале 1913 года миссис Скотт отправилась встречать мужа, она пересекла Соединенные Штаты и села на корабль, направлявшийся в южную часть Тихого океана. 19 февраля ее вызвали в каюту капитана и вручили телеграмму: «Поисковый отряд, высланный из Мак-Мердо, 12 ноября прошлого года обнаружил в палатке обледенелые тела капитана Скотта и двух его товарищей; они были мертвы уже около восьми месяцев».

Бенедикт Арнольд смело действовал в бою, но ожесточился после неудачи в продвижении по службе и обвинений в растрате государственных средств. Ведя расточительный образ жизни, он постоянно нуждался в деньгах и посему предложил сдать Вест-Пойнт противнику.



Бенедикт Арнольд


Среди холмов Национального исторического парка Саратоги, расположенного к северу от Олбани, штат Нью-Йорк, стоит необычный безымянный памятник, представляющий собой солдатский сапог на невысоком постаменте с загадочной надписью: «В память о самом блестящем солдате Континентальной армии, тяжело раненном на этом месте... 7 октября 1777 года, одержавшем для своих соотечественников победу в решающем сражении Войны за независимость в Северной Америке и награжденном за это званием генерал-майора».

Безымянным героем был не кто иной, как Бенедикт Арнольд, чье имя позднее стало в США символом государственной измены. Капитуляция британского генерала «джентльмена Джонни» Бургойна в Саратоге через девять дней после этого сражения была первой сдачей целой армии американским повстанцам и поворотным моментом в борьбе за независимость. Сообщение об этой победе помогло Бенджамину Франклину, представителю США во Франции, убедить французов подписать с нарождающимся государством договоры о союзе и торговле. Стремительные атаки Бенедикта Арнольда в Саратоге приблизили желанную победу, и раненого героя торжественно встречали дома в Коннектикуте как американского «боевого генерала». Никто из почитателей Бенедикта Арнольда не мог бы предсказать, что это было его последнее сражение или что его военной карьере суждено закончиться так бесславно.

Быстрое восхождение к военной славе



Бенедикт Арнольд родился 14 января 1741 года в Норидже, штат Коннектикут. Он был энергичным юношей, наделенным необычайной силой, ловкостью и выносливостью. В 14 лет он вступил в колониальную армию, принимавшую участие во франко-индийской войне 1754—1763 годов. Но привлекательность солдатской жизни быстро померкла, он дезертировал, и только юный возраст спас его от трибунала. В 21 год Арнольд владел аптекой и книжным магазином в Нью-Хейвене, а вскоре начал вкладывать средства в торговлю сахаром с Вест-Индией. В 1767 году он женился на Маргарет Мэнсфилд, которая за пять лет родила ему трех сыновей. Когда до Нью-Хейвена дошли слухи о сражении у Лексингтона, штат Массачусетс, 19 апреля 1775 года - первом сражении Войны за независимость, - Арнольд был капитаном резерва коннектикутской территориальной гвардии. Не теряя ни минуты, он записался добровольцем на службу и его произвели в полковники. Через десять дней добровольческие формирования достигли окрестностей Бостона. Арнольд предложил взять штурмом британский форт Тикондерога на озере Шамплейн. Объединившись с Этаном Алленом, Арнольд 10 мая взял форт, захватив так необходимые им пушки. Когда у Арнольда возникли разногласия с Алленом по поводу командования, а штат Массачусетс не возместил средств, потраченных им на эту кампанию из собственного кармана, Арнольд в июле вернулся домой. В его отсутствие умерла его жена. Несмотря на личное горе и разочарование во властях, в августе Арнольд возвратился в Массачусетс, где был представлен новому главнокомандующему Джорджу Вашингтону. Последний с энтузиазмом воспринял его смелое предложение нанести удар по верной короне Канаде. В то время, пока одна небольшая армия, миновав озеро Шамплейн, захватила Монреаль и стала продвигаться вниз по реке Святого Лаврентия, Арнольд повел своих людей через болота и леса штата Мэн к Квебеку. 31 декабря обе эти армии под командованием Ричарда Монтгомери пошли на штурм Квебека, но были отброшены назад, потеряв при этом почти половину личного состава. Монтгомери был убит, а Арнольд ранен в ногу. С оставшимися силами Арнольд продолжал осаду города до мая 1776 года, но, когда англичане получили подкрепление, счел благоразумным отвести свои войска. Став к тому времени бригадным генералом, Арнольд построил флот из небольших судов, которые блокировали октябрьское наступление англичан в районе озера Шамплейн. Британская стратегия подразумевала отрезать Новую Англию от среднеатлантических и южных штатов и таким образом подавить восстание по частям. Арнольд дважды способствовал сохранению колониального единства.


Уязвленная гордость

Далеко не все в военном руководстве разделяли высокую оценку, данную Арнольду Вашингтоном, и в феврале 1777 года его не повысили в генерал-майоры, а дали это звание пятерым более младшим офицерам. Только личная просьба главнокомандующего удержала Арнольда от ухода в отставку. Весной Арнольд отразил британское вторжение в Коннектикут, за что был запоздало произведен в генерал-майоры. Однако по должности он не стал начальником над пятью ранее произведенными в генералы офицерами, что отравило гордому Арнольду всю радость от награды. Но этот удар по самолюбию был мелочью по сравнению с тем, что последовало за ним. Континентальный Конгресс начал расследование того, как Арнольд распоряжался финансами во время канадской кампании 1775-1776 годов. Он не смог отчитаться за 55 000 из 66 671 доллара, ассигнованных на эту экспедицию, объяснив это тем, что у него не было казначея, который вел бы «такое множество расчетов». В свою защиту Арнольд сказал, что на практике для того, чтобы заплатить солдатам, он нередко использовал свои личные средства. 11 июля 1777 года он подал прошение об отставке из армии. В тот же самый день Конгресс получил письмо от Вашингтона, в котором главнокомандующий писал, что для подавления новой попытки англичан под командованием Бургойна расколоть колонии он нуждается в «активном, смелом офицере». Таким человеком, несомненно, был Бенедикт Арнольд. Арнольд забрал свое прошение об отставке и вступил в армию Горацио Гейтса, успев разделить успех при Саратоге в октябре. В награду за его роль в победе Конгресс восстановил его старшинство по должности. После того как его ранило в ту же ногу, что и два года назад у Квебека, Арнольд отправился домой на лечение.

Невеста для генерала

К маю 1778 года Арнольд поправился и смог присоединиться к армии Вашингтона в Вэлли-Фордж и в следующем месяце, когда англичане покидали Филадельфию, был назначен военным комендантом будущей американской столицы. Он купил роскошный дом, завел несколько слуг и стал разъезжать в элегантном экипаже, позволяя себе удовольствия, которые нельзя было приобрести на его офицерское жалованье. Где-то в середине лета он повстречал 18-летнюю Пегги Шиппен. Она наслаждалась британской оккупацией и была в ярости, когда ей не разрешили присутствовать на прощальном балу в честь генерала Хоу. Ей особенно недоставало молодого красавца-офицера, капитана Джона Андрэ, который писал стихи, неплохо рисовал и сопровождал ее на многочисленные званые вечера. Однако уже к ноябрю она стала обращать внимание на ухаживания Арнольда. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, 8 апреля 1779 года Арнольд и Пегги Шиппен поженились. Но над головой Арнольда сгущались тучи. В феврале Совет Пенсильвании выдвинул против него серьезные обвинения в злоупотреблении служебным положением. Среди них было обвинение в том, что Арнольд дал незаконное разрешение на разгрузку захваченного капера «Прелестная Нэнси» и реквизировал 12 армейских фургонов для перевозки его груза в Филадельфию, получив половину доходов с этой сомнительной сделки. 5 мая возбужденный Арнольд писал Вашингтону: «Если Ваше превосходительство считает меня преступником, ради Бога, пусть меня немедленно судят и если я буду признан виновным, казнят. Я не хочу снисхождения; я только прошу справедливости». Он потребовал, чтобы его дело рассматривалось военным трибуналом. Однако военный трибунал вынес свой вердикт только 26 января 1780 года: Арнольд был признан виновным по двум из восьми пунктов обвинения и подлежал наказанию в форме порицания со стороны главнокомандующего. Выговор Вашингтона был очень сдержанным. Выдачу разрешения он признал «крайне предосудительной», а использование фургонов - «неблагоразумным».

Путь к измене

Через несколько дней после того, как он написал свое страстное письмо Вашингтону, - и задолго до решения трибунала - Арнольд вступил в тайную переписку с англичанами. Он обговаривал цену своего предательства с Джоном Андрэ, который был теперь майором и служил в Нью-Йорке адъютантом британского главнокомандующего сэра Генри Клинтона. Через много лет Арнольд пытался объяснить, что в этом конфликте для перехода на другую сторону у него были веские основания. Это и сомнения в способности американцев добиться независимости, и возражения против того, что он считал тиранией Конгресса, и возмущение союзом с Францией. Историки же добавляют более личные и менее бескорыстные мотивы: задетое самолюбие, затаенное чувство обиды на неоднократные обвинения в злоупотреблении служебным положением и потребность в деньгах, которые позволили бы ему жить на широкую ногу. В одном из своих первых писем к Андрэ - зашифрованных и посланных через посредников -Арнольд ясно дал понять, что он ожидает оплаты. Была упомянута сумма 10 000 фунтов. Сведения о передвижении американских войск и дислокации французского флота, которые послал Арнольд тем летом, оказались не тем, что было нужно англичанам. «Нам нужно добыть точный план Вест-Пойнта», - написал Андрэ Арнольду в конце июля.

Роковое свидание

Американская крепость на западном берегу реки Гудзон, расположенная в 80 километрах к северу от Нью-Йорка, была основной преградой на пути продвижения англичан вверх по реке к озеру Шамплейн и Канаде. Англичане все еще не оставили надежды отрезать Новую Англию от других восставших колоний. В августе, после значительного лоббирования, Арнольду удалось убедить Вашингтона назначить его командующим Вест-Пойнтом. К концу месяца он получил письмо от Андрэ, предлагавшего ему 20 000 фунтов, если он сдаст англичанам форт вместе с 3000 защищавших его человек, артиллерией и складами. Где-то между полуночью и часом ночи в пятницу, 22 сентября, Арнольд и Андрэ встретились на берегу реки Гудзон примерно на полпути между Вест-Пойнтом и Нью-Йорком. На рассвете они собирались расстаться - их дело было завершено. Но ожидавший Андрэ британский корабль «Гриф» попал под обстрел американских орудий, и Андрэ вынужден был возвращаться в Нью-Йорк по суше. Арнольд дал ему пропуск на имя г-на Джона Андерсона. Поменяв военную форму на гражданское платье и дождавшись темноты, Андрэ в тот же вечер отправился в Нью-Йорк окольным путем. Написанные рукой Арнольда документы были спрятаны у него в чулках. В субботу утром Андрэ остановили три самозваных гвардейца, которые помогали восставшим тем, что грабили сочувствовавших англичанам. Разочарованные, что у Андрэ было с собой так мало денег, они заставили его раздеться и таким образом нашли документы. В понедельник утром, за завтраком, Арнольд получил письмо, в котором сообщалось, что задержан некий Джон Андерсон, при котором был пропуск с подписью Арнольда и документы с описанием оборонных сооружений Вест-Пойнта. Бумаги переслали Вашингтону. Арнольд стремительно выскочил из-за стола, приказал оседлать лошадь и быстро ускакал прочь. На Гудзоне он вскочил на баржу и приказал капитану плыть вниз по течению к «Грифу». Прибыв к дому Арнольда через полчаса после бегства предателя, Вашингтон грустно спросил одного из своих адъютантов: «Кому же теперь можно верить?»

Быстрое наказание и горькая награда

Джона Андрэ судили как шпиона, признали виновным, и 2 октября 1780 года он был повешен. В просьбе заменить повешение расстрелом, как это положено офицеру, ему было отказано. Что же касается Арнольда, то для него за краткосрочной выгодой последовали годы разочарований. Прибыв в Нью-Йорк, перебежчик получил гораздо меньше, чем он ожидал получить за сдачу Вест-Пойнта, но тем не менее вполне приличную сумму - около 55 000 долларов. Клинтон быстро сделал его бригадным генералом периферийных войск и послал в мародерскую экспедицию в штат Виргиния, где губернатор Томас Джефферсон назначил за его поимку награду в 5000 фунтов. В сентябре 1781 года он вновь запятнал свою репутацию, когда, возглавив рейд против своих бывших соседей, поджег город Нью-Лондон. Через два месяца после того, как Корнуоллис потерпел поражение у Йорктауна, что положило конец Войне за независимость, Арнольд вместе со всей семьей отплыл в Англию. В остававшиеся 20 лет жизни ему пришлось узнать, что англичане презирали его за предательство не меньше, чем американцы. Трижды Арнольд предлагал Великобритании свои услуги в период наполеоновских войн - и трижды его предложение отклонялось. Арнольд жаловался жене, что ему не дают достойно умереть смертью солдата. Хотя ему был дарован значительный земельный надел в Канаде, после своей смерти в Лондоне 14 июня 1801 года он оставил долг в 5000 фунтов.

Рожденный в бедности, он нажил четыре крупных состояния. Не имея образования, самостоятельно выучил 17 языков. Но величайший триумф пришел к нему во второй половине его жизни, когда он доказал скептикам всего мира, что сказания Гомера о Троянской войне основывались на фактах.



Троянский конь

О детстве у Генриха Шлимана сохранились тяжелые воспоминания.
Он родился в 1822 году в семье, где родители презирали друг друга, и рос среди суеверных крестьян в безвестной немецкой деревушке недалеко от польской границы. Когда ему было девять лет, его мать умерла от родов. Отец, суровый и эгоцентричный сельский пастор, был изгнан со своей должности за непомерную любовь к женщинам. В возрасте 14 лет Генриха разлучили с Минной - девочкой, в которую он был с детства влюблен, - и определили помощником бакалейщика.
Но был в начале его жизни один эпизод, о котором Генрих сохранил светлое воспоминание. Холодными зимними вечерами пастор развлекал детей, пересказывая им истории из «Илиады», знаменитой эпической поэмы слепого греческого поэта Гомера о Троянской войне. Сердца детей трепетали от рассказов о героических деяниях Гектора и Ахилла, уловках вмешивавшихся в события богов и красоте Елены, из-за которой греки осадили великий город Трою. Когда Генриху было семь лет, отец подарил ему иллюстрированную мировую историю, и мальчик фазу же нашел Древнюю Грецию. То, что он увидел, запомнилось ему на всю жизнь. На гравюре, изображавшей горящую Трою, Эней - как две капли воды похожий на пастора - спасал своего отца, вынося его из огня. Мальчику захотелось побольше узнать о славе и великолепии Древней Греции.

Будучи фаталистом, уже в зрелом возрасте Шлиман пришел к выводу, что от тяжелой и нудной работы в бакалейной лавке его спас бочонок с цикорием: как-то, подняв его, он надорвался, и у него пошла горлом кровь. Генрих уволился и пошел пешком в Гамбург, где за несколько дней окончил бухгалтерские курсы, рассчитанные на год учебы.

Шлиман был убежден, что Американский континент 1840-х годов обещал большие богатства; поэтому он продал свои часы и сел на корабль, направлявшийся в Венесуэлу.

12 декабря 1841 года корабль попал в сильный шторм и пошел ко дну, Шлиман обнаженным был выброшен в ледяное море, и тут в его жизнь снова вплыл бочонок. Он уцепился за него и держался на воде, пока его наконец не подобрал корабль, спасший еще 13 человек, уцелевших после кораблекрушения. Бедняги добрались до побережья Голландии, где обнаружилось, что багаж Шлимана, единственный из всех, доплыл до берега в целости и сохранности. Вскоре Шлиман нашел в Амстердаме место бухгалтера. Тогда же он начал вырабатывать в себе качества, которые принесли ему огромное богатство и глубокое одиночество. Приняв решение не тратиться на развлечения и женщин, он жил очень скромно, проводя свободное время в учении и тренировке своей незаурядной памяти. Менее чем за год он стал бегло говорить по-голландски, по-английски, по-французски, по-испански, по-итальянски и по-португальски. Новые знания помогли ему найти работу на крупной импортно-экспортной фирме. После того как он самостоятельно выучил русский в объеме, позволявшем ему вести переписку на языке, на котором никто больше не умел читать, ему, 25-летнему бизнесмену, была предложена должность главного представителя компании в Санкт-Петербурге.
Зарабатывая больше, чем он мог когда-либо мечтать, он наконец попросил в письме руки Минны. Ее отец ответил, что она совсем недавно вышла замуж за фермера. Эта новость поразила блестящего молодого бизнесмена в самое сердце.

Слабое утешение от успеха

Тяжело переживая утраченную любовь, в последующие несколько лет Шлиман постоянно переезжал с места на место и работал как одержимый, стараясь забыться. После смерти своего младшего брата - искателя приключений, уехавшего в Калифорнию и нажившего во время «золотой лихорадки» небольшое состояние, Шлиман был объявлен наследником и решил приумножить капитал. Он добрался морем до Нью-Йорка, а потом до Панамы и пересек ее верхом на муле - путешествие, в котором можно было встретиться с аллигаторами и кровожадными разбойниками или заболеть желтой лихорадкой. Доплыв до Калифорнии, в Сакраменто он обнаружил, что партнер его брата исчез вместе с наследством. Не падая духом, Шлиман открыл фирму по продаже золотого песка. За девять месяцев он попал в страшный пожар в Сан-Франциско, перенес два чуть не погубивших его приступа желтой лихорадки и все же сумел накопить 400 000 долларов.

Найдя американцев невоспитанными, а американок непривлекательными, он вновь направился в Россию. На этот раз переход через Панамский перешеек чуть не оказался для него роковым. Тащившихся под непрерывным ливнем путников покинули проводники. Им пришлось ловить ящериц-игуан и есть их сырыми. Многие умерли от дизентерии или от лихорадки. Растерянные, погибающие от голода, в раздражении кидающиеся друг на друга, спутники Шлимана становились опасными. Каждую ночь он, вооруженный кинжалом и пистолетом, не спал, охраняя свои золотые слитки и банковские чеки, - даже тогда, когда рана на ноге нестерпимо болела от начинавшейся гангрены. Но он выжил.

Безнадежная страсть

Вернувшись в Санкт-Петербург, он совершил шаг, который повлек за собой 17 лет страданий другого рода, - вступил в брак с Екатериной Лыжиной.

Хотя накануне их свадьбы в октябре 1852 года он писал, что она «очень хорошая, простая, умная и здравомыслящая женщина», на самом деле жена была настолько холодна к нему, что этот страстный человек оказался буквально на грани безумия. Через несколько недель после брачной ночи он с головой погрузился в работу, сколотив еще одно состояние на торговле краской индиго. Несчастливая пара имела троих детей. Шлиман жил только работой, идя на спекуляции и риск там, где другие действовали осторожно. Работая, как обычно, шесть дней в неделю, воскресенье он оставлял для серьезных занятий греческим языком. «Этот язык меня опьяняет!» -восторженно восклицал он. Международный финансовый кризис 1857 года Шлиман пережил с легкостью. Однако он искал страсть, которой так не хватало ему в семейной жизни. Он жаждал путешествий в страны своей мечты - Грецию, Египет, Палестину, Индию, Китай и Японию. У него было достаточно денег и свободного времени, чтобы постоянно менять образ жизни: он мог стать профессиональным писателем, мог поселиться на маленькой ферме, а мог поступить в Сорбонну. В одной из поездок в США он узнал, что штат Индиана собирается принять новый закон о разводе, способный помочь ему разрешить его супружескую дилемму. Шлиман открыл в Индианаполисе дело по торговле крахмалом, и не прошло и года, как он стал американским гражданином.

Равнины мифической Трои

Тем временем пустота жизни стала угнетать Шлимана. Летом 1868 года, захваченный новой идеей -стать археологом, он поехал на Итаку и организовал небольшую любительскую экспедицию для раскопок замка своего кумира, Улисса. Он собрал достаточно древних безделушек, чтобы убедиться, что он наткнулся на спальню Улисса и его верной жены Пенелопы. Далее он отправился на равнины неподалеку от Константинополя, которые по традиции считаются местом, где стояла мифическая Троя. Основываясь на событиях, описанных в «Илиаде», Шлиман предпочел холм Гиссарлык, возвышавшийся поблизости от берега. С характерными для него энергией и одержимостью он стал забрасывать турецкое правительство просьбами о разрешении на начало раскопок.

Достойная подруга жизни

Но как бы Шлиман ни был занят, он не оставлял без внимания вечную проблему поисков своей Пенелопы.
Вернувшись в Индианаполис для того, чтобы начать бракоразводный процесс с женой, он решил, что теперь должен жениться на гречанке. Написав в Афины старому другу, он попросил фотографию какой-нибудь молодой женщины, которая была бы красива, любила поэзию Гомера, нуждалась в деньгах и была способна подарить любовь человеку, за которого выйдет замуж. Друг предложил Софию Энгастроменос, 17-летнюю дочь афинского торговца мануфактурой.

При первой встрече будущий муж спросил очаровательную девушку, не хочет ли она совершить долгое путешествие, знает ли дату приезда императора Адриана в древние Афины и может ли прочесть наизусть что-нибудь из Гомера. Ответом на все вопросы было «да», но честный ответ девушки на следующий вопрос чуть было не испортил все дело. Когда Шлиман спросил ее, почему она хочет выйти за него замуж, она ответила: «Потому, что мои родители сказали, что вы богаты».
Финансовый магнат долго дулся, как обиженный мальчишка, но София заставила его изменить мнение о ней, проявив необычайную чувствительность и природную мудрость, сделавшие их брак крепким и сердечным.
Первые раскопки Шлимана на Гиссарлыке принесли разочарование. После нескольких пробных траншей местные землевладельцы прогнали его, а турецкое правительство продолжало делать вид, что не слышит его мольбы об официальном разрешении вести раскопки.

Золотой клад из бронзового века

В последующие несколько лет он продолжал раскопки, иногда с разрешения чиновников, а порой и без, время от времени уезжая в Афины, чтобы рассмотреть свои находки. Они с Софией стояли, с нетерпением наблюдая, как рабочие погружают свои киркомотыги в пыльную землю, но в основном попадались незначительные остатки старины.
Решающей стала четвертая экспедиция. 30 мая 1873 года он нашел клад, состоявший из 10 000 золотых предметов, составлявших, как он считал, сокровище Приама, последнего царя Трои. Шлиман тайно вывез замечательный клад в Грецию, где родственники Софии спрятали драгоценные кубки, диадемы и серьги на своих фермах.
В своей книге он рассказал миру эту удивительную историю, прямо заявив ученым-скептикам, что город Гомера существовал на самом деле. Турецкое правительство, естественно, выразило глубокое возмущение поведением Шлимана, однако он твердо стоял на своем, утверждая, что спас наследие Трои от нечистых на руку охранников и чиновников. Турки подали иск в греческий суд, а Шлиманы тем временем начали новые раскопки, потому что Генрих давно придерживался мнения, что ученые ошибаются в определении местоположения царских гробниц в Микенах.
В этом крупном, стоявшем на вершине холма городе правил Агамемнон, приходившийся Елене деверем. Ученые считали, что более или менее значительные гробницы должны располагаться за внешними стенами города, но интуиция Шлимана подсказывала ему, что это место должно быть у внутренних стен, неподалеку от знаменитых Скейских ворот. И он оказался прав. Были найдены гробницы с прекрасными золотыми украшениями, включая посмертные маски.


Почести на склоне лет

Последние десять лет жизни Шлиман прожил в своем афинском доме, напоминавшем дворцы, обнаруженные им при раскопках. Некоторые ученые подвергали его находки сомнению, но он стал знаменитостью во всех странах Европы. Несмотря на все успехи Шлимана, ему суждено было умереть в одиночестве и практически без всякой медицинской помощи.
Будучи в Неаполе, он внезапно потерял сознание посреди людной площади, но, поскольку у него не было с собой ни денег, ни документов, его отказались положить в больницу, приняв за нищего. Когда Шлимана разыскал его личный врач, его уже парализовало и он не мог говорить. Он умер 26 декабря 1890 года, немного не дожив до своего 69-летия. Его убитая горем вдова писала: «У меня была необыкновенная возможность глубоко вникнуть в смысл жизни. Этим я обязана моему любимому мужу Генри». С великим трудом преодолевая множество препятствий, Шлиман осуществил свои мечты - приобрел большое богатство, долгую славу и любовь замечательной женщины.

Во время Второй мировой войны блестящий физик Ажулиус Роберт Оппенгеймер возглавлял разработки американских ядерщиков по созданию первой в истории человечества атомной бомбы. Ученый вел уединенный и замкнутый образ жизни, и это породило подозрения в измене.



После будоражащих сирен воздушной тревоги наконец прозвучал сигнал отбоя. Яркое солнце освещало золотыми лучами Хиросиму, высвечивая тонкие зеленые листья знаменитых городских ив. В этот августовский день 1945 года и спешившие на работу служащие, и бежавшие в школу дети, и начавшие день с традиционных домашних дел домохозяйки были совершенно уверены по опыту многочисленных налетов, что находившиеся на некотором расстоянии два или три американских бомбардировщика В-29 не представляют опасности. При серьезном нападении небо кишело бы самолетами. Внезапно, как вспоминал позднее один из оставшихся в живых жителей города, «небо резко перечеркнула ослепительная вспышка... всей кожей я ощутил обжигающий жар... мертвая тишина... потом громкое "бум", как отдаленный раскат грома». В 8.14 утра по местному времени бомбардировщик «Энола Гэй» сбросил свою единственную бомбу под названием «Малыш» и резко ушел в сторону. Через несколько минут атомная бомба сдетонировала, в небе появилось невыносимо яркое свечение, взрыв породил яростные ветры. Из огненного шара поднялось облако в форме гриба, вознесшееся на высоту 9000 метров. Невероятно сильный жар, не меньше 3000°С, мгновенно превратил тысячи людей в тлеющие угли. Еще тысячи прожили на несколько секунд дольше, пока их не сбили насмерть летевшие по воздуху обломки или не похоронили под собой рушившиеся здания. В панике многие нырнули в реку, вода в которой превратилась в крутой кипяток. В огненном вихре погибли около 200 000 человек - почти половина находившихся в городе в дневное время людей. Исчезло около 60 000 строений. Разрозненные очаги огня сливались в большие пожары, которые охватили весь город, радиационное заражение начало свою неслышную работу, неся с собой ужасную, медленную смерть. В тот день, 6 августа 1945 года, ошеломленный мир узнал о том, что человек использовал энергию, заключенную в атоме, для создания смертельного оружия. До этого эпохального взрыва об истинном положении вещей знали только несколько представителей высшего военного и политического руководства: в течение многих лет, отчаянно стараясь уложиться в сроки, группа ученых и техников втайне пыталась создать это «оружие конца света». И вот сейчас они добились успеха, во многом благодаря уму и вдохновению выдающегося физика-теоретика Роберта Оппенгеймера, которому тогда был 41 год.

Вундеркинд

Родившись в Нью-Йорке в зажиточной семье немецких евреев, Оппенгеймер воспитывался в любви к живописи, музыке, в атмосфере интеллектуальной любознательности. В 1922 году он поступил в Гарвардский университет и всего за три года получил диплом с отличием, его основным предметом была химия. В последующие несколько лет не по годам развитой молодой человек побывал в нескольких странах Европы, где работал с физиками, занимавшимися проблемами исследований атомных явлений в свете новых теорий. Всего через год после окончания университета Оппенгеймер опубликовал научную работу, которая показала, насколько глубоко он разбирается в новых методах. Вскоре он, совместно со знаменитым Максом Борном, разработал важнейшую часть квантовой теории, известную под названием метода Борна-Оппенгеймера. В 1927 году его выдающаяся докторская диссертация принесла ему всемирную славу.

Физика, любовь и левое движение

В 1929 году Оппенгеймер, восходящая звезда науки, принял предложения двух из нескольких боровшихся за право пригласить его университетов. Весенний семестр он преподавал в оживленном, молодом Калифорнийском технологическом институте в Пасадене, а осенний и зимний - в Калифорнийском университете в Беркли, где он стал первым преподавателем квантовой механики. По сути дела, ученому-эрудиту пришлось какое-то время приспосабливаться, постепенно снижая уровень обсуждения до возможностей своих студентов. В 1936 году он влюбился в Джин Тэтлок, беспокойную и подверженную переменам настроения молодую женщину, чей страстный идеализм нашел выход в коммунистической деятельности. Как многие думающие люди того времени, Оппенгеймер изучал идеи левого движения в качестве одной из возможных альтернатив, хотя и не вступал в компартию, что сделали его младший брат, невестка и многие из его друзей. Его интерес к политике, как и умение читать на санскрите, был естественным результатом постоянного стремления к знаниям. По его собственным словам, он был также глубоко встревожен взрывом антисемитизма в фашистской Германии и Испании и вкладывал по 1000 долларов в год из своего ежегодного заработка в 15 000 долларов в проекты, связанные с деятельностью коммунистических групп. После встречи с Китти Харрисон, ставшей в 1940 году его женой, Оппенгеймер расстался с Джин Тэтлок и отошел от круга ее друзей с левыми убеждениями.

Нацистская угроза

В 1939 году Соединенные Штаты узнали, что в рамках подготовки к глобальной войне гитлеровская Германия открыла расщепление атомного ядра. Оппенгеймер и другие ученые сразу же догадались, что немецкие физики попытаются получить управляемую цепную реакцию, которая могла стать ключом с созданию оружия, гораздо более разрушительного, чем любое существовавшее на тот момент. Заручившись поддержкой великого научного гения, Альберта Эйнштейна, обеспокоенные ученые в своем знаменитом письме предупредили Президента Франклина Д. Рузвельта об опасности. Санкционируя финансирование проектов, направленных на создание неиспытанного оружия, президент действовал в обстановке строгой секретности. По иронии судьбы, совместно с американскими учеными в лабораториях, разбросанных по всей стране, работали многие ведущие ученые мира, вынужденные бежать со своей родины. Одна часть университетских групп исследовала возможность создания ядерного реактора, другие взялись за решение проблемы отделения изотопов урана, необходимых для высвобождения энергии в цепной реакции. Оппенгеймеру, который до этого был занят теоретическими проблемами, предложили заняться организацией широкого фронта работ только в начале 1942 года.

«Дорогостоящие чокнутые»



Программа армии США по созданию атомной бомбы получила кодовое название «Проект Манхэттен», ее возглавил 46-летний полковник Лесли Р. Гровс, профессиональный военный. Гровс, который характеризовал ученых, работавших над созданием атомной бомбы, как «дорогостоящее сборище чокнутых», однако, признавал, что Оппенгеймер обладал способностью, до тех пор не востребованной, управлять своими коллегами-спорщиками, когда накалялась атмосфера. Физик предложил, чтобы всех ученых объединили в одной лаборатории в тихом провинциальном городке Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, в районе, который он хорошо знал. К марту 1943 года закрытый пансион для мальчиков был превращен в строго охраняемый секретный центр, научным директором которого стал Оппенгеймер. Настояв на свободном обмене информацией между учеными, которым строго-настрого запрещалось покидать пределы центра, Оппенгеймер создал атмосферу доверия и взаимного уважения, что способствовало удивительным успехам в работе. Не щадя себя, он оставался руководителем всех направлений этого сложного проекта, хотя от этого сильно пострадала его личная жизнь. Но для смешанной группы ученых - среди которых было больше десятка тогдашних или будущих нобелевских лауреатов и из которых редкий человек не обладал ярко выраженной индивидуальностью -Оппенгеймер был необыкновенно преданным делу руководителем и тонким дипломатом. Большинство из них согласились бы, что львиная доля заслуги в окончательном успехе проекта принадлежит ему. К 30 декабря 1944 года Гровс, ставший к тому времени генералом, мог с уверенностью сказать, что на затраченные два миллиарда долларов будет создана готовая к действию бомба к 1 августа следующего года. Но когда в мае 1945 года Германия признала свое поражение, многие из работавших в Лос-Аламосе исследователей стали задумываться об использовании нового оружия. Ведь, вероятно, Япония вскоре капитулировала бы и без атомной бомбардировки. Нужно ли Соединенным Штатам становиться первой в мире страной, применившей такое ужасное устройство? Гарри С. Трумэн, ставший президентом после смерти Рузвельта, назначил комитет для изучения возможных последствий использования атомной бомбы, в который вошел и Оппенгеймер. Специалисты решили рекомендовать сбросить атомную бомбу без предупреждения на крупный японский военный объект. Было получено и согласие Оппенгеймера.

«Истребитель миров»

Все эти тревоги были бы, конечно, спорными, если бы бомба не сработала. Испытание первой в мире атомной бомбы было проведено 16 июля 1945 года примерно в 80 километрах от авиационной базы в Аламогордо, штат Нью-Мексико. Испытываемое устройство, названное за его выпуклую форму «Толстяком», прикрепили к стальной вышке, установленной в пустынной местности. Ровно в 5.30 утра детонатор с дистанционным управлением привел бомбу в действие. С отдающимся эхом грохотом на участке диаметром в 1,6 километра в небо взметнулся гигантский фиолетово-зелено-оранжевый огненный шар. Земля содрогнулась от взрыва, вышка исчезла. К небу стремительно поднялся белый столб дыма и стал постепенно расширяться, принимая на высоте около 11 километров устрашающую форму гриба. Первый ядерный взрыв поразил научных и военных наблюдателей, находившихся рядом с местом испытания, и вскружил им головы. Но Оппенгеймеру вспомнились строки из индийской эпической поэмы «Бхагавадгита»: «Я стану Смертью, истребителем миров». До конца его жизни к удовлетворению от научных успехов всегда примешивалось чувство ответственности за последствия.

Скорпионы в банке

Через три дня после того, как «Малыш» был взорван в Хиросиме, точная копия первого «Толстяка» была сброшена на город Нагасаки. 15 августа Япония, чья решимость была окончательно сломлена этим новым оружием, подписала безоговорочную капитуляцию. Однако уже стали слышны голоса скептиков, и сам Оппенгеймер предсказал через два месяца после Хиросимы, что «человечество проклянет названия Лос-Аламос и Хиросима». Тем не менее на следующий год он принял назначение на пост председателя научного совета Комиссии по атомной энергии (КАЭ), став тем самым наиболее влиятельным советником правительства и военных по ядерным проблемам. Пока Запад и возглавляемый Сталиным Советский Союз всерьез готовились к холодной войне, каждая из сторон сосредоточила свое внимание на гонке вооружений. Советский Союз взорвал свою первую атомную бомбу раньше, чем это прогнозировалось, - 29 августа 1949 года. Хотя многие из ученых, входивших в «Проект Манхэттен», не поддерживали идею создания нового оружия, бывшие сотрудники Оппенгеймера Эдвард Теллер и Эрнест Лоуренс посчитали, что национальная безопасность США требует скорейшей разработки водородной бомбы. Оппенгеймер пришел в ужас. С его точки зрения, две ядерные державы и так уже противостояли друг другу, как «два скорпиона в банке, каждый в состоянии убить другого, но только с риском для собственной жизни». С распространением нового оружия в войнах больше не было бы победителей и побежденных - только жертвы. И «отец атомной бомбы» сделал публичное заявление, что он против разработки водородной бомбы. Всегда чувствовавший себя при Оппенгеймере не в своей тарелке и явно завидовавший его достижениям, Теллер стал прилагать усилия, чтобы возглавить новый проект, подразумевая, что Оппенгеймер больше не должен принимать участие в работе. Он рассказал следователям ФБР, что его соперник своим авторитетом удерживает ученых от работы над водородной бомбой, и открыл секрет, что в молодости Оппенгеймер страдал приступами сильной депрессии. Когда Президент Трумэн дал в 1950 году согласие на финансирование работ по созданию водородной бомбы, Теллер мог праздновать победу.

Истерия и позор

Мог ли Советский Союз открыть секрет создания атомной бомбы, не шпионя за американскими исследованиями? Не было ли в Лос-Аламосе государственной измены? В 1954 году директор ФБР Дж. Эдгар Гувер представил Белому дому доклад, в котором содержались обвинения в том, что Оппенгеймер - «агент иностранной разведки». Президент Дуайт Эйзенхауэр согласился ограничить доступ знаменитого ученого к секретной информации, а Комиссия по атомной энергии начала рассматривать обвинения. Во избежание общественного протеста было решено провести закрытое рассмотрение дела. Слушания в Комиссии по атомной энергии продолжались три недели, было вызвано 40 свидетелей и представлено 3000 страниц свидетельских показаний и материалов следствия. Оппенгеймер, которого в течение трех дней подвергали изнурительному, жесткому перекрестному допросу, делал все, чтобы помочь следствию, но его адвокатов из соображений государственной безопасности не допустили ни к документам, ни даже к отдельным частям показаний подзащитного. Занимая место для дачи свидетельских показаний, самые уважаемые ядерные физики того времени и столпы истэблишмента свидетельствовали об абсолютной честности и лояльности Оппенгеймера. Исключение составлял Теллер, утверждавший, что «было бы мудрее не давать сертификата о проверке на благонадежность». 29 июня специальный комитет безопасности КАЭ четырьмя голосами против одного проголосовал против восстановления сертификата Оппенгеймера о проверке на благонадежность, хотя и не признал его виновным в реальной выдаче секретов иностранным государствам.

Будучи человеком крайне неуверенным в себе и чрезвычайно подверженным чужому влиянию, поэт лорд Байрон шокировал всех своими скандальными похождениями. Но свободный дух его поэзии и героика его жизни воодушевили целое поколение во всех странах Европы.



12 июля 1824 года яркое солнце освещало мрачную процессию. Растущие молчаливые толпы печально наблюдали, как черные как смоль кони, украшенные похоронным черным плюмажем, медленно тянули по главным улицам Лондона огромный катафалк. Сразу вслед за ним ехали три экипажа с верными друзьями усопшего. Затем, одна за другой, прогромыхали 47 карет, принадлежавших самым знатным семействам Англии. Служа причудливыми символами похорон поэта, почитаемого во всем мире, но презираемого в собственной стране, кареты были пусты. Порядочные женщины осмеливались бросить взгляд на странный ритуал только из-за оконных занавесок. Хотя сейчас лорд Джордж Гордон Байрон лежал мертвый в гробу, обтянутом черным бархатом, высшее общество по-прежнему продолжало избегать его. В течение четырех дней катафалк, который теперь сопровождали только служащие похоронного бюро, величественно продвигался на север к Ноттингему. Во встречавшихся по пути маленьких городках собирались простые люди, чтобы выразить свое почтение. Они, несомненно, удивлялись, что этому самому популярному поэту того времени было отказано в чести быть похороненным в «Уголке поэтов» Вестминстерского аббатства. Вместо этого его телу предстояло быть погребенным в семейном склепе скромной церкви возле его родового поместья. Байрон умер в возрасте 36 лет, более 15 лет его обожали и презирали, боялись и пытались превзойти. Его идеи и поведение как личности предвосхитили формирование свойственных нашему XX веку концепций национальной и личной независимости.

Безумие и кровосмешение в роду

Распутство было почти что фамильной чертой, и ему часто с восторгом предавались в Ньюстедском аббатстве, поместье - бывшем монастыре площадью 1,2 гектара, захваченном королем Генрихом VIII в результате его победы над римской католической церковью в XVI веке. Дед Байрона, конкистадор и адмирал, известный как Джек Непогода, пришел в такой ужас от пороков своего сына Джона - возможно, включавших и кровосмешение, - что лишил его наследства. Но Безумный Джек, как называли его сына, сбежал с богатой женщиной. Она и двое ее детей умерли во Франции, но дочь Августа выжила и сыграла в жизни поэта немаловажную роль. Выходивший победителем из любых схваток Безумный Джек вернулся в Англию, где посватался к зажиточной, но крайне непривлекательной шотландке по имени Кэтрин Гордон и женился на ней. Новый брак не положил, однако, конца его разгульной жизни. Его несчастная жена страдала резкими перепадами настроения. В такой странной семье и родился 22 января 1788 года Джордж Гордон, будущий лорд Байрон. Ребенок родился «в сорочке», или в оболочке плода, и пораженный дисплазией, в результате которой усохшая мышца икры привела к уродливому искривлению его правой ноги. «Сорочка» была безобидна и легко снялась, но впоследствии, казалось, Байрон с наслаждением говорил о ней как о предзнаменовании проклятой судьбы. Искривленная нога стала для него травмой на всю жизнь, создавая жестоко нелепый контраст с его прекрасным лицом, вошедшим в легенду. Его детство было омрачено мучительной болью, потому что его легковерная мать платила шарлатанам-знахарям за то, чтобы они растягивали и удлиняли его мышцы. Как бы компенсируя свой физический недостаток, юноша с помощью нелегких тренировок стал непревзойденным боксером, наездником и пловцом. Для того чтобы скрыть хромоту, он выработал особую скользящую походку. Безумный Джек ушел из дома, когда мальчику было два года, поэтому ребенок был полностью во власти материнских непредсказуемых настроений и безрассудных требований. Тем временем титул пэра и аббатство Ньюстед унаследовал его двоюродный дед. Брошенный женой из-за своих сексуальных похождений, дед лишил своего сына наследства за то, что тот глупо женился по любви, а не по расчету. Его собственное финансовое положение было настолько напряженным, что в разрушавшемся аббатстве он развлекался тем, что устраивал тараканьи бега. Тем не менее после его смерти все имущество досталось его двоюродному внуку в целости и сохранности. В возрасте десяти лет Джордж Гордон стал шестым лордом Байроном.

Вино из черепа

Проникнувшись сознанием собственной важности, юноша стал надменным, своевольным учеником в подготовительной школе Хэрроу, а потом и яростным бунтарем в Кембриджском университете. Но одновременно он с невероятной легкостью писал стихи и в 1807 году, будучи еще студентом Кембриджа, опубликовал свой первый поэтический сборник «Часы досуга». В университете же стало ясно, что он обладает необычной способностью приобретать преданных друзей и страстных любовниц. Как и многие молодые дворяне той эпохи, Байрон ничего не делал, а проводил дни за верховой ездой, фехтованием, греблей и стрельбой, а долгие ночи - в пирушках с университетскими друзьями и привезенной из его поместья компанией привлекательных и на все готовых служанок. Склонный к театральности, он после ужина обносил всех вином из черепа, оправленного в золото. Когда же все расходились спать, он садился и писал до рассвета стихи. Став в 21 год членом Палаты лордов, скучающий молодой бездельник отправился в необычайное, полное приключений путешествие по странам Южной Европы с остановками в Португалии, Испании, на Мальте, в Греции и Албании. Он романтически изображал себя «обреченным юношей, осужденным на изгнание» и тотчас же почувствовал себя в своей стихии, ступив на землю Греции. Вскоре Байрон уже сочинял стихотворный роман «Паломничество Чайльд-Гарольда». В то время на Балканах правил злобный тиран Алипаша Тепеленский, который был поражен красотой Байрона и щедро одарял его, добиваясь любовного свидания. Молодой дворянин искусно отклонял предложения, хотя совершенно очевидно был бисексуален. Как-то корабль, на котором плыл Байрон, потерпел крушение на албанском побережье недалеко от Парги, где Байрон случайно столкнулся с экзотически одетой группой разбойников, сулиотов, чьим гордым гимном была песня «Все в Парге грабители!». Они проводили Байрона назад в Миссолунги.

Девушка в мешке

Постепенно Байрон превращался в сторонника филэллинизма - теории, отстаивавшей независимость греческого народа в борьбе против турецкого ига. Греки были доведены до нищеты и жестоко угнетались. Одного греческого патриота подвергали пыткам в течение трех месяцев, а потом четвертовали. Политические интересы Байрона становились более серьезными, и параллельно росло его потворство собственным слабостям. Вернувшись в Афины, он пустился в разгул, вступая в бесчисленные связи с женщинами и даже мальчиками. В один достопамятный день он встретил группу турок, тащивших к Эгейскому морю мешок, в котором кто-то отчаянно извивался. Внутри оказалась молодая женщина, осужденная за прелюбодеяние с христианином. По турецкому обычаю губернатор Афин приказал ее утопить. Богатый молодой англичанин подкупил стражников, выпустил женщину и тайно переправил ее на свободу. Согласно устоявшейся молве, когда открыли мешок, Байрон был поражен, узнав одну из женщин, с которой у него был роман. Несмотря на подобные забавы, он закончил две песни своего романа в стихах «Паломничество». Используя разговорный язык в сложных рифмах, человек, которого многие считали легкомысленным бездельником, создал незабываемый литературный образ. Гарольд, эталон будущих романтических героев, одновременно страстен и склонен к размышлению, эгоцентрически горд и глубоко одинок, стремится к путешествиям и в то же время устал от мира. По сути дела, он представляет собой плоть от плоти своего создателя.



Прославленный и обласканный в Лондоне

В феврале 1812 года 24-летний лорд выступил со своей первой речью в парламенте. Речь была замечена немногими. Однако очень скоро, буквально в одну ночь, неопытный политик превратился в знаменитого поэта. Первое издание «Паломничества Чайльд-Гарольда» было распродано за три дня, и поэта завалили приглашениями в лучшие дома Лондона. Байрон был готов играть свою роль до конца. Он всегда одевался в черное и делал вид, что существует только на хлебе и воде. У него всегда было наготове непристойное или двусмысленное замечание, шокировавшее хозяйку дома или ее гостей. Вскоре его романы с красивыми замужними дамами и служанками стали притчей во языцех. Но на такой флирт представители высшего класса закрывали глаза. В 1813 году Байрон нарушил даже эти нестрогие правила приличия. Августа, его сестра, дочь Безумного Джека от первого брака, была настолько похожа на брата внешне и по темпераменту, что он привык считать ее своим вторым «я». Не находя удовлетворения в несчастливом браке, она завязала роман с Байроном. Они стали любовниками, и поэту казалось, что он достиг «великой цели» своей жизни, совершенного союза с другим человеком. Августа родила дочь, которая могла быть его ребенком. То, что Байрон не пытался скрыть эту связь, положило конец терпению снисходительно относившегося к его романам общества, и тогда он попытался прикрыться традиционным браком с молодой, богатой и неопытной Аннабеллой Милбэнк. У них родилась дочь, но через год Аннабелла ушла от него, по-видимому раздраженная его дурным обращением и сексуальными притязаниями. По причинам, которые так и остались без объяснения, Байрон и Августа пошли вместе на прием, который устраивала леди Джерси. Дамы удалились из комнаты, а мужчины отказались пожать Байрону руку. Самый знаменитый в стране поэт стал изгоем.

Бегство в Европу

И снова Байрон отправился в поисках удовольствий за границу. Он выезжал 24 апреля 1816 года из порта Дувр на берегу Ла-Манша, и для того чтобы хоть одним глазквм взглянуть на знаменитость, пользующуюся дурной славой, дамы из общества переоделись горничными. Презираемый у себя дома, за границей он стал достопримечательностью. На время поэт остановился в Венеции, где с неослабевающей страстью завязывал все новые и новые романы. Крайне тщеславный, Байрон постоянно переживал по поводу редеющих волос и толстеющей талии. Кутежи сменялись жесточайшей диетой, что без сомнения наносило вред его здоровью. И в последний раз он глубоко и страстно влюбился. Молодая, прекрасная и замужняя графиня Тереза Гуиччоли не меньше Байрона была склонна к мелодраме, и местами их встреч были Гранд-канал и гостиницы на побережье. За эти годы Байрон написал третью песнь «Паломничества», «Манфреда» и другие известные поэмы, а также начало «Дон Жуана», еще одной эпической поэмы, материалом для которой во многом послужили его собственные чувства и переживания. Байрона всегда привлекала тема смерти, но в то время в его жизни появились новые причины, делавшие для него эту тему болезненной. В 1822 году умерла от малярии пятилетняя Аллегра, его незаконная дочь от Клэр Клэрмонт. Вскоре после этого он узнал, что его хороший друг и частый спутник поэт Перси Биши Шелли утонул, переплывая на яхте в шторм залив Специя. Потеря друга, возможно, усилила разочарование Байрона в жизни. Он погрузился в литературную деятельность, постоянно подогревая себя вином или разбавленным джином. Но и поэзия не могла дать ему утешения и избавить от ощущения пустоты. Певец Греции Отчасти в результате многолетних горячих призывов Байрона общественное мнение в Англии и других странах Западной Европы перешло на сторону боровшегося за свою свободу народа Греции. Была собрана определенная сумма денег, и когда Лондонский комитет помощи Греции обратился к Байрону с просьбой об активном участии, тот охотно согласился. 16 июля 1823 года Байрон вышел в море на зафрахтованном судне «Геркулес», оснащенном двумя орудиями и груженном медикаментами, оружием и боеприпасами. В долгом путешествии из Италии в Грецию меланхолия Байрона испарилась. Не раз Байрон с риском для жизни брал на себя принятие решений, предупреждал мятеж и устанавливал мир между соперниками в лагере повстанцев. Но то, чего не смогли сделать люди и пушки, сделала природа. Промокнув однажды под холодным дождем, Байрон подхватил затяжную лихорадку. Убеждая врачей не пускать ему кровь, что было общепринятым методом лечения того времени, он пошутил: «Ланцетом убито больше людей, чем пикой». Однако его не послушались, и от так называемого лечения его состояние, естественно, ухудшилось. Его мучения продолжались несколько недель. Перед концом он прошептал врачу: «Так вы действительно думаете, что я опасаюсь за свою жизнь? Что мне ее жалеть? Разве я не получил от нее всех возможных и невозможных удовольствий?» Лорд Байрон умер 19 апреля 1824 года, в годовщину смерти Аллегры.