Свободный…

                                                   Жизнь людей и чертей (человеков и демонов)

                                                                          Глава 1
                                                                 В дверь позвонили...

В дверь позвонили. В квартире послышались шаги (судя по всему, в тапочках, потому что они, тапочки эти, шлёпали об пол своими голыми задниками). Кто-то торопился к выходу. Дверь открылась, и на пороге перед нами появился молодой человек – хозяин квартиры. Он был в роскошной пижаме, да такой своеобразной, что она-то в первую очередь и бросалась в глаза своими узорами: по ней располагались, тканные яркими нитками, медвежата, да такие забавные, право, что сразу становилось понятно:  перед нами очень добрый человек! А почему? А потому, что только очень добрый человек мог надеть на себя такой вот халатик… На ногах у юноши сидели "тапочки-собачки" с большими ушами вокруг морд и с крылышками вместо хвостиков (словно у птичек готовых к полёту...). У собачек имелись пушистые рожицы, с пришитыми чёрными глазками, в виде огромных круглых пуговиц, и в них не видно было страдания... Глазки смотрели весело и добродушно, словно живые. Под глазками имелся носик в виде комочка приклеенной красной кожицы, и, казалось, что вот-вот сейчас эти рожицы начнут улыбаться в своей детской щенячьей наивности и весело лаять, кинувшись с ног хозяина навстречу пришедшим к нему в гости. Ну, а сам хозяин-то? Он-то чего? А сам хозяин, молодой человек в броской яркой пижаме, стоял уже в раскрытых дверях и смотрел перед собой не моргая, при этом меняясь в лице (не желая, видимо, верить своим удивлённым глазам...). Вот бедняжечка-то... Что это с ним случилось?.. Что-что... Да, видимо, увидел перед собой что-то такое, от чего почувствовал себя прямо не в своей тарелке! Молодой человек, как-то странно весь переполошился и замер, но при этом почему-то не стал кричать от удивления на весь подъезд, хоть и был несказанно удивлён. Непослушный рот его, сам собой (и походя...) - как-то так - взял и раскрылся, широко и ласково, в некоей мучительной гримаске, да так там и остался (в этой самой "гримаске"...) разинутым настежь, и всё почему-то никак не хотел закрываться... Ну и ладно - пусть, бог с ним! Мы же не станем на этом зацыкливаться и смотреть на перекошенную физиономию (словно и делов-то у нас больше нет никаких, как заглядывать в разинутую пасть какого-то "судака"), а пойдём уж далее и продолжим наши наблюдения, согласно естественному ходу событий! И пока физиономия, открывшего двери, сама - там - ищет себе какого-то привычного для неё положения "удивления и доброты", и делается, почему-то, от всех этих стараний, - какой-то странной и безумно глупой, мы обойдём-ка стороной её "хозяина" и посмотрим на всё происходящее вокруг, из-за плеча оного онемевшего "вьюноши"...
Вот он стоит по-прежнему на том же самом месте и почему-то всё слова вымолвить не может... Рот его распахнут, как створки ворот, а руки медленно плывут куда-то по воздуху и расходятся в разные стороны...
Так-так-так… не правда ли - смешные и странные обстоятельства? Чего это молодой человек так ошалел, словно его пристукнуло чем-то "по маковке" и слегка разбарабанило во все стороны от удивление? Странное ведь дело - чего это вдруг кого-то ("ни с того - ни с сего"...) так уж всего перекосило, словно садовую калитку? На одной петле будто бурей сорвало с места, и поставило в "раскорячку" у входа... Нельзя же в самом деле - на пустом месте, (без серьёзных к тому причин...) так перенапрягаться понапрасну? Должно же всему этому быть хоть какое-то  здравое объяснение? А нам-то, и самим, весьма занимательно (и очень даже интересно...) посмотреть из-за спины, этого молодого "костелянщика", что же там он такое увидел-то-узрел (молодой этот "абрикос" в цветастом халатике и одомашненных тапочках), что даже дар речи потерял и глаза по рачьи выпучил? Никак прямо "сам страх" какой пожаловал к нему в гости и оказался за дверью нос к носу - и не иначе? Эх! Чудные дела... Но нельзя же доверять чужим глазам, немеющим в ужасном положении? А посему обойдёмся-ка мы своими возможностями и - посмотрим-ка (сами и повнимательнее...), на то "самое", что так уж жутко "ошарашило" бедного квартирного жителя: кто это перед ним там очутился такой уж "страшный", и встал неожиданно-незримо у него на дороге? Ну? Хе... Посмотрели! А делов-то оказалось - и вовсе - проще паренной репы! Перед ним-то всего-то-на-всего и стояла молоденькая девушка! Ха... Ну-ты-фу-ты, посмотрите, пигалица какая… Мы даже отодвинем чуть-чуть головку остолбеневшего "молодого стручка" несколько в сторонку и поглядим  на эту молоденькую красавицу попристальнее. Вглядимся в неё... А что? Дело-то у нас житейское - с кем не бывает интереса от любопытства и смелости? К нам ко всем же иногда гости ходят? А тут - глядим! - девушка как девушка, ничем вроде бы таким особым не отличающаяся (от множества других - таких же - похожих на неё девушек)... И те могли бы (при желании..._ также вот - запросто, и будто бы ненароком...) взять - да - и оказаться перед этими настежь открытыми дверями! Могли бы? Да... могли бы - да только ведь не они сейчас перед нами тут оказались, а оказалась маленькая молоденькая гостья - на вид - совсем малышечка, а тем не менее - весьма конкретная... А кто-то взлохматится и спросит тут же этак, мол: "А мало ли какие ошибки, господа вы хорошие, случаются при перемещении в пространствах с разными там всякими людьми, и в таких-то вот ситуациях? Кого куда не заносит-то? И в этом случае - кто-то просто-на-просто ошибся адресом - и всё тут! И чего зря шум поднимать? Сейчас вот извинится - и уйдёт..." А мы и удивимся: "В каких это "таких ситуациях", господа вы - не наши - хорошие?" И тут же согласимся, правда, что: "Да-да... Можно, конечно же (и ненароком...), - в чём-то оказаться и "не там" как-то, позволить себе и ошибиться - случайно; ошибиться - и квартирой, и этажом, и даже с подъездом умудриться промахнуться, а потом ещё и (самым наи-искренейшим образом...) извиняться после за случившееся недоразумение перед самим "хозяином" (краснеть этак за себя перед ним "помидорно" и стараться, при этом, всё сгладить свою "страшную" вину и неловкости в ситуации...)..." Можно-то оно можно... Но у нас тут, по всей видимости (и полнейшей к тому вероятности...), положение складывается совсем иного рода! Иначе... Это же очевидно - и как пить дать! Тут (в этом деле дверном...) не всё уж так просто, как могло бы (на первый взгляд) показаться иному несерьёзному наблюдателю; да и сама ситуация, сразу видно было - выглядела - не совсем только  "комично" (хоть и смешно конечно было с первого-то взгляда...), но и где-то даже, чуть-чуть (как бы так сказать - "и слегка"...) - трагически, а где-то, в чём-то, даже и несколько магически (по-видимому - просто потому, что магия и в "нелепостях случайного" проявляет свою "жуткую" магическую силу...); и все эти дела произходили здесь как-то одновременно ( хоть и к немалому удивлению кое-кого из полу-посвященцев...); и тут уж можно было говорить (и с очень высокой степенью определённости...), что и "сам", открывший дверь молодой человек, - точно уж - сам-то (явно и определённо...) - был не только "несказанно удивлён" (чему-то такому "ужасному" и перед ним представшему), а и видно сразу было, что стоявшую перед ним молоденькую гостью этот "молодой субъект" сразу (и тут же - без сомнений!) узнал: вот так! - как только упёрся в неё глазами, шмыгнул носом, так разом и вспомнил, кто перед ним стоит, тут сейчас, и чего от всего этого дела ему (открывшему дверь халатному другу) ожидать в дальнейшем следует! Но вот только непонятно было почему: то ли со страху (или по какой другой неведомой причине...), а "молодец" этот - совсем уж растерялся; и растерялся, как видно, не на шутку (а на какие-то мелкие детальки тут же "раскатился", словно подшибник какой ободком треснувший...), и всё это с какого-то жуткого удивления? Да... Был он какой-то - один (перед тем, как открыть дверь...), а тут, бедный, уже другой - в такой глубочайшей растерянности, что, явно видно было, - сам и не знает что-да-как де и делать-то ему дальше, "оболтусу этакому", в такой уж данно взрывоопасной пороховой ситуации, да и ещё в этаком жалком "аховом" положении?! А девушка, так удивившая молодого человека, стояла себе перед ним молча и ждала от него чего-то... На вид ей, девчушке этой, и было-то всего - лет шестнадцать-семнадцать, не более... Ну и что с того? Какая из этого мораль может проистекать в нашем направлении повествования? Да простая... Проще некуда! Молоденькая красавица - и всё тут! И вроде ничего более страшного и сногсшибательного не наблюдалось в её внешности... Что ж могло вызвать такой немой ступор, и почти сердечный обморок, у этого, открывшего двери, "молодого пижамного чудачка"? Право-слово, об этом нам ещё догадаться самим следует... И то правда: у молоденькой гостьи были немного усталые глаза, да и лицо, почему-то, чуть-чуть печальное, но от этого в обморок же не падают? Красоты-то у неё от этого не поубавилось, а привлекательность её - так и вовсе - не потеряла от всего этого ни капельки своей особой и неповторимой удивительности! Чего ж тут каменеть-то так сразу и язык от этого проглатывать, что ли? Да и вытягиваться лицом своим (будто слива на садовой ветке) тоже - вроде как бы - и - не к чему вовсе было... А молодой-то человек (в этот самый момент) и был, правда же, похож на подобный "фрукт" садовый; и сама внешность его - сама так - и напрашивалась на подобные сравнения! И все эти форсмажорные обстоятельства так и лезли сами наружу, и читались явственно на его перепуганной глупой физиономии, словно впечатались туда крупными буквами забытого алфавита... А у девушки лицо было серьёзное, и нахмуренные бровки придавали ему строгий и укоряющий вид. От этого она казалась даже немного взрослее и старше на несколько лет, чем то было на самом деле... Может быть эта самая взрослость так и заставила молодого человека корчиться в собственных дверях и пучить по рачьи глазки? Что ж, поглядим-увидим-да-разберёмся… Нам-то и самим - жуть как интересно: а чего это они так друг на друга упорно смотрят и молчат, словно в рот воды набравши?.. 
И чтобы не затягивать возникшей паузы (но и не подталкивать наших героев к торопливости в поступках...) мы продолжим далее наше описательное действо, в том же направлении, заполняя (по необходимости и нашему разумению...) возникшую немую сцену нашими же "по ходными" замечаниями... Ну что ж, по-шагово, пойдём-ка и мы далее? А что? Не боги же горшки обжигают! Примемся за дело и опишем-ка теперь - именно - нашу гостью; и, пожалуй, по подробнее это сделаем, пока отвисшие челюсти "кое-у-кого" сами собой на место не встанут и не восстановят возможности "хоть слово первое молвить"... Не стоять же и нам - вот этак - дундук-дундуками, и не ждать же "с моря погоды" от чужой немоты, и с чужой дури попутного ветерочка? Так что - просим и вас за нами... Поспешайте, если сможете, не суетясь - следом, а мы продолжим... На гостье нашей было "обыкновенное" коричневое скромное пальтишко (скрадывающее её ладную фигурку), а на ногах модные сапожки, удивительно точно и ладно сидевшие на её ножках... Сама же она была перегружена всякими (разными-"размаразмными"...) авоськами: сумками и ( никому ненужными) пакетиками - большими и маленьким, к месту и не к месту облепившими её тоненькую фигурку. Ох, и тяжело, наверное, такое количество груза держать на себе и при этом не сгибаться ещё под его тяжестью! Но молодая красавица, как видно, терпела всё это из последних сил, крепилась, и не подавала вида к тому, что сама уже очень и очень устала, и что - вот-вот (и очень скоро, возможно...) -  уже не выдержит всей этой тяжести на себе, и возьмёт просто так - да - и расплачется, тут же, на этом самом месте), от усталости - и сядит прямо на пол, там же, где и стоит, если никто - и сейчас же! - не придёт к ней на помощь и не возьмёт (по своей доброй воле, или как иначе...) все эти невыносимые тяжести из её рук: ну, хотя бы частично, что ли, ну хотя бы на половинку, хотя бы - чуть-чуть... и самую капельку... Но помощь не приходила... Прикусив нижнюю губу, девушка смотрела на открывшего ей дверь юношу и чего-то упорно ждала...
А молодой человек всё не мог никак выйти из собственного глупого "столбового оцепенения", выйти - и прийти в себя, обратно (ну, хоть немного поумневшим, что ли?)... Ему, видимо, это и на ум даже не приходило! А потому он всё никак не замечал всего того, что происходило, тут же, рядом с молоденькой гостьей... "Двуногий халатик с открытым ртом" просто-напросто выжидал чего-то такого - "особенного", и при этом - всё бессмысленно - этак - маялся в полной нерешительности, от создавшейся (не без его участия, конечно же...) гостевой неопределённости. Нерешительный, этот юноша, вроде: и узнавал, и, вроде, - не хотел никак узнавать, стоявшую перед ним уставшую красавицу. Взор его всё блуждал, неприкаянно, где-то и искал всё "чего-то такого", среди рук молодой особы, а губы, при этом, сами, беззвучно, всё шептали нечто несуразное: то ли слова приветствия рождались таким - вот - странным образом, то ли какие-то отрывки безумных мыслей сами сочились из осоловевших чувств, но что-то явно "само собой" вытекало наружу и застревало там у входа, в распахнутом настежь роточке. Ну, что ты с ним таким онемевшим будешь делать-то, а? Неужели перед нами совсем уж какой-то оконченный полный "балбес", или того хуже - какой-то "придурок несмышлённый"? Ох... Этого-то нам ещё не хватало! На первых же страницах - и сразу полный дурак, что ли? Но нет... нет! Не будем торопиться! Поглядим-тка-да-увидим-ко (чтобы сразу ярлыки не навешивать...), что тут перед нами не совсем "столбик-то соляной", а как-ни-как живой "объект квартирный"; дадим всё же время (и возможностей...) ему исправиться по ходу дела и внести, хоть какие-то, но коррективы, чтобы как-то по-человечески, что ли, получилось, хоть чуть-чуть, что ли, но начал, "удивленец наш", вести себя сообразно с обликом людским... Да-да... Может же и получится?.. Вот, смотрите - вроде - что-то и стронулось, как видно, с места, что-то само зашевелилось во взгляде молодого "нетопыря" - и внимание молодого человека привлёк один какой-то свёрточек в руках "молодой особы", тот - который девушка, особо от других, очень уж осторожно держала в руках. Он, как уставился на него (на этот свёрточек...), так сразу и принялся почему-то помаленьку успокаиваться, и душой, и телом - отмякать. Проступившая бледность на его лице, тут же, сменилась розовыми щёчками, а губки мертвеца-покойничка сами собой перестали дрожать и дёргаться в лихорадке. Халат с медвежатами заколыхался у него на груди (будто ожил), и "весёлые мишки" задрыгали ножками, словно принялись танцевать друг перед другом вприсядку гопочка (сводя и разводя при этом свои шитые золотом лапки). А один из хозяйских тапков взмахнул отчаянно ушками и шлёпнул пушистым задником по пятке своего господина, видимо, подталкивая того к прямым действиям - мол: "Ну чего ты, балда, киснешь? Всё же образумилось само собой - так не стой же ты, как столб, а делай что-нибудь!" И висевшее в воздухе недоразумение, в тот же самый миг (и за одно малое мгновение...), само - и срочно этак - принялось тут же таять, как зимняя сосулька на ярком жарком солнышке, и превращаться в пар. Лёд тронулся и потеплело... А вся эта нелепая ситуация сама собой перестала "артачиться" и испустила из себя - вон - неловкости пары, после чего (подумав только секундочку...) превратилась, тут же, в нечто новое, более-менее, но определённое; подгоняемая так, откуда-то извне попутным сквознячком, она (ситуация эта...), заодно, увлекла за собой и самого этого молодого человека к неким, пусть слабеньким, но более решительным действиям, и к хоть каким-то разумным поступкам... Молодой человек зашевелился в пространстве своего халатика и тут же поскрёб у себя в голове за ушами, видимо, приняв какое-то важное для себя решение…

                                                                                     Глава 2

                                                                              Нелепейшая ситуация.

  Но кто знает: может так бы они ещё и продолжали стоять в дверях, молча глядя друг на друга (хозяин квартиры столбиком - при распахнутых воротцах своего жилища, а уставшая красавица, перегруженная ношей-поклажей, перед этим столбиком - в странном немом ожидании), но девушка, наконец-то, проявила свою решительность и не стала больше ждать, и заговорила первой! Она решительно прервала затянувшееся молчание и сказала:
- Жан, родной ты мой, позволь же мне наконец войти! Не до вечера же я буду тут стоять и ждать, когда ты справишься со своим удивлением и придёшь наконец-то в себя... Ты - как всегда - такой рассеянный и невнимательный! Ведь мне тяжело, родной. И руки у меня очень устали - посмотри. Я могу не удержать всего этого! – и она глазами показала на то, чем были заняты её руки и что самым невероятным образом продолжало ещё как-то держаться в её девичьих объятьях. А юноша - хоть бы хны! Он всё ещё прибывал в какой-то невменяемой собственной прострации... И его прибывании в этой прострации, видимо, задерживалось на неопределённый срок... У него, то и дело, менялось настроение на лице и выступали капельки пота на бледном лобике...  Молодой человек, как охотничья собачка, вдруг - ни с того, ни с сего - принялся вслушиваться в голос молодой особы, словно привыкал к чему-то заново, и принялся моргать при этом (в ответ на её слова) ничего не соображающими глазами, словно филин на дневной свет из глубокого дупла. Девушка же и далее, проявив твёрдость и настойчивость, наконец-то сама двинулась вперёд со всей своей поклажей. И в её движении было столько решительности и дерзкой смелости, что если бы молодой человек замешкался хоть на секундочку и не посторонился, то, наверное, и его самого бы, "молодая решительность", подхватила на руки и занесла бы со всеми свёрточками и коробочками, как гуттаперчевую куклу - внутрь, даже не спросив при этом на то - его особого разрешения!..

Ах - вот что! Теперь мы и узнали, что молодого человека зовут Жан... Оказывается, молодая леди, нежданная гостья, хорошо знала этого юношу даже по имени. И вот этот-то Жан (весьма странный тип, застывший в дверях и потерявший дар речи) наконец-то додумался до того, чтобы закрыть свой распахнутый от удивления рот и произнести такие вот слова:
- Да- да… конечно! –  невнятно забормотал он. - Входите… То есть, входи…
А что ему оставалось делать, бедному? Не загораживать же по-прежнему дорогу такой решительной особе? Он и посторонился, и прилип тут же к стенке, растопырив свои руки и прижав их к обоям, чтобы не мешали, проклятые, продвигаться мимо него в глубь квартиры такой настырной и ужасно упрямой девушке! А девушка уверенно шагнула за порог, внося следом за собой и  всю свою поклажу. Не пришедший же ещё в себя Жан тут же следом закрыл за ней дверь и, сорвавшись с места, зачем-то опрометью кинулся в дальнюю комнату, будто спасаясь на ходу от чьего-то чужого преследования; и там, в комнате этой, он срочно и судорожно принялся наводить ему одному известный какой-то свой, безумный безмозглый, порядок вещей. Он влетел в зал, как очумелый, и принялся метаться по нему угорелым постояльцем, пытаясь - то тут, то там - сейчас же одномоментно решить, что бы такое сделать в эту самую минуточку, чтобы изменить положение состояний своей квартиры к чему-то лучшему и возможно более привлекательному для гостьи и при этом сделать это всё одним махом!
"Ну и что у него из этого получилось?" - зададимся мы вопросом. А ничего! Абсолютное полное фиаско! Срочная уборка заключила в себя лишь то, что он, Жанчик-торопыга, наспех забросил под подушку свои старые носки, валявшиеся на самом видном месте у дивана, а также собрал разбросанные книги в стопочку и ещё успел смахнуть жалкие крошки от съеденного пирожного под кресло. Когда девушка зашла за ним следом, она посмотрела укоризненно на бедного Жаника, и тот от этого взгляда опять весь съёжился, как стручок при ошпаривании, и замер в наинелепейшей позе степного суслика у норки, ждущего больших неприятностей; гостья же прошлась по комнате и огляделась, как бы заново здесь к чему-то привыкая. Она положила небольшой свёрток, который бережно прижимала к груди, на диван. Все же свои сумки и пакеты она оставила ещё у дверей - там, в прихожей - в коридоре, сгрузив их прямо на пол из одеревеневших от напряжения рук, а вот  этот свёрточек почему-то бережно пронесла с собой в комнаты. Рядышком с диваном стояло кресло, и девушка подвигнула его поближе к себе и с лёгким вздохом села. Она опустила руки на знакомые подлокотники и прикрыла глаза. И тут снова наступило полное молчание, которое длилось несколько минут. Жан тихо, на цыпочках, отошёл к стеночке, встал там и прижался к ней спиной. Его удивлённые глаза стали светлеть и, вроде бы, радостно принялись смотрели на нежданную гостью. В них появилось некое тёплое умиление от тоски и тихое счастье забытого домашнего покоя. Юноша словно погрузился в какой-то сон и мечтательные грёзы:
- Таня, дорогая… - вдруг вышел он из забытья, и раздался его голос, - Ты хочешь есть, милая?
Девушка посмотрела на Жана, как-то не очень внимательно - словно сквозь пальцы, видимо, думая о чём-то своём. Посмотрела-посмотрела, а потом спросила, мило ему улыбнувшись в ответ:
- А что?..
У Жана это вызвало очередной приступ смущения:
- Да нет… Ничего. Я просто так хотел узнать, не голодна ли ты….
Ну вот! Какая радость! Теперь и мы узнали, как зовут сидящую в кресле девушку. Её зовут оказывается: Таня, Танечка, Танюша… Красивое имя, не правда ли? И ничего в нём страшного нет! И чего этот Жан так переполошился?..
А Танюша  улыбнулась ещё разик на это смущение и снова спросила молодого человека:
- А что?..
Бедный Жанчик и не знал, что ему ответить - его как-то странно всего крутило и подбрасывало... Он  привычным образом засмущался и при этом стал тереться  спиной о стенку, и чувство прежней неловкости снова овладело им целиком - с ног до головы, и принялось бросать его - то в жар, то в холод... Могло показаться, что его, такого несчастного и застенчивого человека, нежданно-негаданно кто-то уличил в каком-то неблаговидном поступке, в какой-то коварной хитрости - и ко всему тому прочему, ещё в добавок, готов был уже обвинить ещё и в некой неправде, Жанчику ужасно смутительной неприятной, неправде - от которой ему, такому бедному чудаку в халатике, уж никак, видимо, невозможно было отвертеться. Танюша, увидев в каком неуютном положении находится снова её кучерявый друг, тут же решила помочь ему выбраться из глупой ситуации, а потому спросила:
- Я хочу сказать: что ты хочешь мне предложить, Жан? Чем угощают сегодня у тебя в доме?
Жан перестал тереться о стенку спиной и начал понемногу успокаиваться нервами и выходить из своего смутительного состояния:
- Да что, что… То… самое… То, что ты любишь, дорогая! У меня всегда есть твоё любимое. Я ведь всегда тебя жду с нетерпением и никогда не забываю о твоём существовании, ты же это знаешь!
Таня со вниманием выслушала эту длинную тираду и уже хотела было что-то сказать в ответ, но не успела, потому что в свёрточке на диванчике что-то засопело, запыхтело и заворочалось. Жан, рванувшийся было уже на кухню, остановился на полдороге в полном изумлении и посмотрел в сторону дивана с каким-то неописуемым паническим ужасом.  Танечка же проворно вскочила на ноги и очень быстро подбежала к диванчику. И в её движениях было столько любви и непритворного беспокойства, что сразу становилось понятно: в этом свёртке  находится что-то очень уж нужное и важное для неё самой и для всех окружающих, да такое важное и такое значительное, без чего и, правда же, жить-то на белом свете вовсе и не стоило и не имело просто никакого смысла!

                                                                                     Глава 3

                                                                           Что было в свёрточке?..

А в свёрточке был маленький ребёнок. Совсем кроха. Такой малютка, что меньше себе и представить было невозможно.  Ему от роду было несколько дней, и звали его Ивашкой. Вот так вот - такие вот дела, господа хорошие - среди всяких сумочек и пакетиков живой человечек! Мама Таня взяла его на руки и принялась качать и успокаивать:
- Ай-лю-лю, лю-ли-лю! Лю-ли-лю!
А малыш и не думал плакать. Он смотрел из своих пелёнок на всё вокруг с большим интересом и ждал, когда мама перестанет его трясти.  Жан же стоял, затаив дыхание,  и не шевелился. Он был в обмороке, но с присутствием сознания... И был он удивлён настолько, что  даже перестал дышать и подавать признаки жизни - просто-на-просто - опять окаменел, как статуя безжизненная окочурился посреди комнаты. Можно было явственно видеть, что потрясение  с ним случилось наиглубочайшей величины и говорившее о том что, мол: «Вот вам и гости пожаловали, здрасте! А? Каково! Кто бы мог подумать? У-у-у! И что теперь мне делать прикажете?»
- Танечка, это кто у тебя там? – спросил он наконец, выбравшись из очередного своего психологического ступора, при этом пытаясь как можно слаще улыбаться, чтобы  не слишком уж глупо выглядело всё это с ним происходящее со стороны...
Танюша, успокаивая малыша, посмотрела на Жана внимательно и, смущённая его простотой и недогадливостью, ответила:
- Жан, Жанок - я хотела тебе сказать, что вот это… - и Таня протянула ему свёрточек. – Ты только не пугайся! Это твой сын Ивашка, Жан… Я принесла его тебе показать, какой он хороший и пригожий у нас с тобой получился!..
Ох! Надо было видеть, что произошло после этих слов с Жаном. Такая новость и прямо в лоб без подготовки! Ну что вы, господа хорошие! Ну нельзя же так! Тут и не такое может произойти с человеком и более стойки, а не то что с нашим Жанчиком растеряхой… Столько разных эмоций промелькнуло в одну секунду на лице молодого человека, что диву можно было даться, как они у него там все поместились разом: сначала он широко раскрыл глаза и опять сам собою разинулся рот, и брови при этом высоко подпрыгнули сами собой -взлетели и выгнулись дугой, бедные же ушки смешно зашевелились. Со стороны посмотреть на всё это дело: так маска получилась, а не лицо! Лико какое-то ополоумевшее! Но вот щёки залил алый румянец, и они вспыхнули огоньками жизни, а губы задрожали по естественному, словно захотели покусать друг дружку и отхлестать друг дружку по щекам. Вот бровки снова прогнулись в обратную сторону и рухнули вниз, как в пропасть опасаясь раздавить глазки, от этого глаза сами крепко-накрепко зажмурились, и Жан стал похож на большую кислую обезьянку, укусившую кислый-прекислый лимон! Захлопнувшийся рот вдруг замер в вытянувшемся положении, и нос застыдился своего одиночества. Так Жан простоял какое-то время, не меняя позы и не шевелясь, а потом, когда открыл свои глаза заново, лицо его уже светилось само наиполнейшим невиданным счастьем. По всей видимости, Жана в эту минуту прозрение и уже переполнял полнейший восторг. А как же иначе? Новость-то какая!..
- Та-неч-ка! - возопил он. - Золотце моё любимое! Солнышко ты моё ненаглядное! – закричал он в то же самое мгновение. - Так вот этот малыш в крохотном свёрточке – это мой сын? – и руки его молитвенно сложились на груди, а после сами уже оторвались от неё и потянулись к родимому дитяте.
     Танюша закивала головой:
- Да-да, Жанчик! Это он - твой сыночек, и зовут его Ванечка… Ивашка!
- Таракашка! – Закричал Жанчик хлопая в ладоши и шмыгая носом. Он подбежал к Танечке, взял из её рук своего сыночка и, безумно счастливый, поднял его над головой. – Оп-ля! Ой, гу-гу, гу-гушечки, Ивашечка! Сынуля ты мой родимый, сыночек ненаглядный! Лапушка сладенькая!..
      На что малыш ответил папе:
- Бу-бу-бу! – и улыбнулся. Новоиспечённый папа и не знал что и делать, потому как был на седьмом небе от свалившегося на его голову счастья и просто потерялся в беспамятстве нового для себя чувства…


                                                                              Глава 4

                                                            Нежданный звонок или чёрная перчатка...

     Жан пребывал в полнейшем восторге и вне себя от радости. Это было правдой… Он бегал по дому,  не находя опять себе никакого места, суетился тут и там и всё хотел сделать так, чтобы было как можно лучше молодой маме и его сыночку, но как обычно был он в своих желаниях неловким и всё получалось у него не так как надо, а что получалось было всё ни к месту и смешным, всё валилось у него из рук от волнения и  полнейшей счастливой растерянности...
  А Танюша уже не обращала на эту суету никакого внимания, она наконец-то укачала малыша и положила его обратно на диванчик, сама же прилегла рядышком с ним, почувствовав при этом сильнейшую усталость от перенесённых треволнений. Прилегла и вскоре уснула рядышком со своим сыночком крепким сном. И в квартире наступила тишина. Жан встал и стоял и смотрел на них и никак не мог  налюбоваться на своё неожиданно пришедшее счастье. В сердце у него что-то тихо ойкало и таяло, и грело изнутри тёплыми незнакомыми ему до селе чувствами, и почему-то ему от всего этого очень хотелось плакать и опять шмыгать носом, но он боялся разбудить молодую маму и  сыночка своей сентиментальностью, а потому только прикусил губу и часто-часто моргал ресницами. Так бы Жан, наверное, простоял ещё очень долго, в ожидании невесть чего, но на кухне внезапно зазвонил телефон, резанув по ушам молодого папашу своей крикливой трелью, и сердце Жана мигом умолкло, прислушиваясь: «Что бы это могло быть, и кто решил помешать моему счастью? Откуда опять такие помехи?» Жан по-быстрому, но на цыпочках, побежал на кухню. Там он подошёл к телефону и торопливо взял трубку в руки. А в трубке злой надтреснутый голос спросил:
- Жан, это вы?
Жан закивал согласно головой.
- Мы звоним вам из подземного царства. Слушайте нас внимательно, сударь! Ваш сын Ивашка – вовсе и не ваш сын, а самый настоящий чертёнок - выродок из нашего мира! Рожек у него нет пока – по молодости лет, но вот хвостик от рождения уже имеется. Можете проверить! А потому мы настоятельно требуем от вас в трёхдневный срок вернуть означенного бесёнка по имени Ивашка обратно к нам, туда, где он и должен быть – в подземное царство, а иначе берегитесь - у вас будут большие неприятности!
Жана словно ударило чем-то по голове. Он слушал всё это и ничего не мог понять – абсолютно ничего, потому что был страшно удивлён и испуган. Ему не удалось при этом вставить ни одного словечка в непрерывную речь говорящего. Но вот он всё-таки дождался паузы и спросил:
- Вы кто? Алё! Кто вы? О чём вы говорите? Объясните пожалуйста…
- Вот болван! – раздражённо сказали в трубке. – Ты что, русского языка не понимаешь? Олух царя небесного! Тебе надо дважды повторять?..
   А Жан действительно ничего не понимал: о каких рожках и каком хвостике идёт речь, и при чём здесь чертенята с бесенятами и подземное царство ещё какое-то? Приплели чёрт знает что. Какие шутки дурацкие!
- Простите… - снова попытался что-то выяснить Жан. – Вы даже не представились мне, и поэтому я не знаю, с кем говорю!
- Не представились? – злобно прошипел скрипучий голос, и тут же из трубки вылезла мохнатая чёрная рука и схватила Жана за горло.
- Вот тебе наше представление! Что, достаточно или ещё?
Жан почувствовал, как железные пальцы сомкнулись на его гортани. Ему стало нехорошо.
- Слушайте, молодой человек. Мы не любим шутки шутить. Если мы сказали, что что-то надо делать, то вы будете это делать! Ваш мальчик – это наш мальчик! Он – самая большая наша надежда, и вы вернёте его нам. А чтобы вам стало всё до конца ясно – раз и навсегда: как стемнеет, мы пригласим вас к нам в гости на собеседование. И не вздумайте отказываться! – чёрная рука отпустила шею Жана и показала ему могучий волосатый кулак. – Вот видели это? С нами шутки плохи!
    И тут же рука исчезла, втянувшись обратно в телефонную трубку, будто и не было её вовсе…
  

Главы из сказки...






Моему отцу посвящается,
А также его внукам и внучкам,
Правнукам и правнучкам,
Пра-пра-внукам и пра-пра-внучкам
И пра-пра-пра …
 Правдивая история :   


“ С К А З К А   О   С В Я Т О М   О Т Ц Е
                                            Р О М А Р И О ,
     В О И Н С Т В У Ю Щ Е М   М О Н А Х Е
                                                   Т А Л Г А Т Е
     И   К Л Ю Ч Н И К Е   А Н Д Р И А Н Е ,
     И   п р о   м н о г и х  д р у г и х  . . . “                                           





А
Ключник не питался с этой кухни…  Рыцари-то любили себе кабанчика –
нет–нет, а заказать! На откорме свинки на дальнем дворике в хлеву
«хрюбкали», пятаками своими сквозь решётку вонь распространяли, но и
что с того? Батюшка Ромка конечно же проклинал всё это свинячество на
чём белый свет стоит, но и сам любил мяска с сальцом отведать! А когда
кабанчика печённого на стол подавали, так тут без Святого отца во главе
угла не обходилось! Святое дело в хряка первому свою вилку воткнуть и
проверить – хорошо ли прожарился мордастенький? Тут уж тётка Олыга у
всех на устах была, как первая героиня и стряпуха непревзойдённая! Да
вот тут, правда, последнее время  без неких неприятностей никак не
обходилось. Чёрти что и с боку бантик происходить повадилось! То свин
печённый заговорит, прямо на столе, и ругаться на всех матом примется,
то барашек языки показывать примется и глазками подмигивать! После
таких обедов многие почему-то во сне похрюкивать и повизгивать
принимались, словно их в стадо поросячье кто-то принял и хвостиками
крючками позади хребта снабдил. Ощущения не из приятнейших. Отец
Ромарио так сразу после первого же случая от рыцарского стола наотрез
отказался. С криками и молитвами убежал к себе и больше - ни-ни! – ни
ногой, ни рукой обратно! А воинству задубевшему, чего бояться? Они и не
такого на своём веку безобразном повидали. Злились, конечно, на чьи-то
пакости демонические, но от удовольствий своих отказываться никак не
собирались! Только - то и дело - Олыгу звали и объяснений требовали:
Говори
сейчас же – что это такое? Почему этот хряк на нас варёными глазами
смотрит и требует, чтобы мы вилки другим концом в руки взяли? Отвечай
сейчас же – чего молчишь?!
А Олыга к блюду своему знатному подойдёт и платком его столовым по хребту как треснет, приговаривая:
Вот
же черти проклятые! Озорники бесстыжие! Да бросьте вы это, оставьте
кабана-то в покое – он и так в печи натерпелся, а вы ещё и тут ему
проходу не даёте!
Рыцари-то всё это на свой счёт принимают, и на кухарку смотрят и говорят вразнобой от удивления:
- А что ты нам прикажешь делать?
- Целовать его, что ли?!
- Ты зачем тогда его приготовила?
- Смотреть на него, что ли?
Бугай
Бирючина вилочку-то ради эксперимента на другую сторону перевернёт и
ткнёт свина этого, в петрушках и укропах разлёгшегося: Тык, тык! - И
смотрит, что теперь этот сальный тушканчик вякнуть соизволит.
Ну, а тот не гу-гу – в ответ!
- Олыга! - Только пригрозит  вилкой своей Павелгерм поварихе распоясавшейся:
 – Знаем мы тебя! Твои штучки. Смотри: балуй, балуй, да знай меру!
А та об передничек свой руки вытрет:
Ну
ладно… Вы тут кушайте, а у меня и на кухне дел хватает – нечего здесь с
вами свинством заниматься! Ешьте, господа хорошие, своего брата
хрюшечку, пока не остыл он, а то с холодного с него проку – право –
никакого, как с козла молока! - развернётся и уйдёт к себе в коптильню,
дальше по кастрюлям черпаком размахивать.
А от большой тушки
кабаньей уже через полчаса ничего не оставалось – одни кости, да и те
до такого блеска обглоданы всегда были и обсосаны, что из них при
желании можно целиком первозданный скелет свина загубленного
восстановить, как рисунок карандашный вычертить.
Ключник пару раз
это занятие творческое на дворе и проделывал: детворе на потеху, а
рыцарям насупившимся в суеверный ужас! Возьмёт Ключник поднос,
хлебушком рыцарским, до блеска вычищенный, а на него и косточки со
всего стола сметёт, да ещё не поленится под скамьи залезет и там всё,
что не попадётся в большую ладошку и в общую кучечку. Вынесет всё это
во двор и начнёт там порасятину эту, мосёл к мослу, рёбрышко к рёбрышку
укладывать,  и так у него это ловко получается. Детишки вокруг него
собирутся и смотрят с любопытством. Вроде должен хряк получиться – по
крайней мере – внешностью своей костлявой на него должен был бы
походить монстр сочленённый! А чем дальше работа шла, тем у детишек
восторгу прибавлялось, а у рыцарей хмурости на лбах кудрявых:
- Что это, Андриан?
- Кого ты ту собрал из объедков?!
А Ключник на корточках сидит, руками работать продолжает, а в ответ ничего не отвечает, мол: «Смотрите… Сами видите!»
А рыцари плотно покушавшие и видят!
Из
кухни Олыга – выйдет – подойдёт, посмотрит и только головой покачает,
но тоже ничего не скажет, а только на Ключника так озлобленно взглянет,
а тот на неё посмотрит и ещё косточек под руку подгребёт и далее
скелетик сожранного оборотня собирает. У многих-то рыцарей в животах от
этого толчки непроизвольные происходить начинают.
- Бе-бе! - и в
горле что-то всплывало и булькало. А мылышне-то смеху от этого, когда
видят как взрослые дяденьки руками рты свои зажимают и бегут за кухню
громко рычать и бурчать, рыдаючи... А перед Ключником вместо
здоровенного кабана, какой-то кикиморыш с лапками когтистыми, ножками
кривыми и головёшкой круглой, но с челюстями полными хищных острых
клыков! Ах! – как страшно малышне и противно мужикам пожравшим!
Не выдержит кто-нибудь из них и крикнет:
- Ты, Андриан, эти фокусы свои брось! Всё равно не убедишь нас, что мы именно это… чучело ели!
Хватит гадостями-то заниматься! Если детишек потешить хотел – так вон что-нибудь другое придумал бы!
А
ребятки вокруг прыгают, пальчиком страшилище тронуть хотят – протянут
ручки, коснутся и тут же одёрнут в испуге: «А вдруг кусается?»
- Дядя, Андриан!
- Дядя, Андриан! А можно его оживить?
- Он опять ходить сможет?
- А головой вращать будет?
Ключник
кости в одну кучу сгребёт, на руки их возьмёт и отнесёт к свинарнику,
там их вытряхнет в загон. И вот вам – хряк съеденный опять по загону
носится – глаза ошалелые, клыки торчат, а хвостик меж задних ляжек к
брюху поджат – со страху видимо!
А рыцари меж собой собирутся и не знают как к этому делу относиться, всё решают один и тот же вопрос злободневный:
- Так кого же мы с вами ребятки съели-то сегодня?!
- Кого, кого – ясное же дело – свина обыкновенного!
- А что ж тогда Ключник там у порога вытворял?
-
Что… Что… Вы Ключника, что ли не знаете – та ещё зараза! Нахватался
где-то магии дешёвенькой и пудрит нам мозги фокусами глупыми!
- Но ведь пойди в загон посмотри – хряк-то нами скушенный – живой! Среди свиней носится!
- Почему ты думаешь, что это именно тот хряк?
- А какой же?!
Да
это всё Андриановские глупости – одну свинью другой подменил, и нам
головы морочит, чтобы мы во всё это поверили, что будто бы нельзя мяса
этого кушать!
- А что тогда есть?!
- Себя есть!
И все на эту шутку ржать принимались, страх свой перед случившимся пряча за громким весельем.
Но
с каждым разом следующего кабанчика всё реже и реже заказывали. Только
после полной забывчивости, да оголодавши на кислых щах, не
сговариваясь, молчаливо кивали головами, когда кухарка Олыга предлагала
им свининкой побаловаться...
  Святой отец Ромарио, как узнал про
Андриановы фокусы, к себе его потребовал, за закрытыми дверьми кельи
побеседовал с ним, выскочил оттуда с глазами красными, веками вздутыми
и долго по двору носился требуя уничтожения всего племени свинячьего.
Готовил он долго казнь показательную и аутодофе устрашающее! Но до
конца и этого дела не довёл, потому что сам панически боялся вида
крови, а рыцари на это дело не соглашались - упирались, и не в какую
резать братву свиную не хотели! Батька Ромка и ногами стучал и
кулачками размахивал, а результата никакого. Покричит, покричит и
успокоится! Плюхнется на крылечко задом и заскучает. А после всех этих
переживаний Андриан его на диванчике долго марганцовочкой отпаивал.
Батенька Ромка сделает несколько глоточков и всё в ведёрко: ры-ы-ы! –
да – ры! Выйдет бледненький, как стеночка, на коллег рыцарей посмотрит,
в сторону кухни носом шмыгнет и так входной дверью хлопнет, что два дня
его после этого никто увидеть не мог... Даже шепоток по кельям
пробежал: «А не покинул ли Святой отец нашей обители навсегда?» -
предположения всякие поступали о том, что, мол: «Может он в
странствующие монахи записался и в святые места пешком, паломником
потопал?» Но все эти домыслы досужие не имели почвы под ногами, а
потому рассыпались, как карточный домишка, так как через сорок восемь
часов, появился батенька грустный-прегрустный, худой и жёлтый, но
успокоившейся. На своё заведение посмотрел отсутствующим взглядом и к
себе в келейку опять шмыг и там затих на неопределённое время! Но к
столу рыцарскому после этого больше никогда близко не подходил, только
издали ручкой махнёт или головушкой покивает - и всё! А рыцарям что и
надо? У них за трапезой на столе и кое-что, из запрещённого святой
жизнью, появляться стало – вылезет, как-то так невзначай, и исчезнет,
постоит и испарится. Да только не надолго такие привилегии случались с
братством охамевшим – находились сексоты разного толку и докладывали
кому следует - то есть Батьке Ромке в уши жужжали, приходилось от
этого, губу прикусив, всё в обратное стойло вертать и на том деле на
какое-то время успокаиваться…
А вот косточек после очередного
кабанчика они уже ни на столе, ни под столом не оставляли, всё
собирали, по карманам своим распихивали и выносили кто куда, только
чтобы Ключнику этому больше не удалось их на такую шутку глупую
поймать! Но а хряк-то этот бессмертный всё равно каждый раз в
свинарнике сызнова появлялся! Он - не он, точно сказать нельзя было,
конечно, а всё же число морд свинячих никак не уменьшалось и на убыль
не шло! И Андриана обвинить трудно было, потому что "скелетной
мазаикой" своей он перестал заниматься, ввиду полного отсутствия
послеобеденных костей! Магии нет, и обвинять вроде некого…
А между
тётей Олыгой и Ключником, после этого всего, будто чёрная кошка
пробежала. Ключник на кухню не хаживал и доброго здоровья тёти Ольге не
желал, а та ему только улыбалась стеснительно, но в разговоры с ним не
вступала, отведать стряпни своей никогда не предлагала. А на дружбу
Марьяшечки, доченьки своей, с Катариной как-то косо смотрела с тех пор,
но терпела кое-как, вздыхала и жалела бедную девушку, что ей отец такой
непутёвый попался: монстр и колдун – лучшие чувства в человеке
оскорбить способный!..


Глава

       А на утреннем дворике закричал петух, и можно было считать официально, что день уж точно начался…
Петух
этот жил в палестре и был самым голосистым среди городских петухов, и
именно он всегда кукарекал первым на заре. После того, как он
заканчивал свою сольную арию, можно было услышать голоса и других,
менее именитых городских певцов, а те вторили ему уже из-за
городищенских стен, но всё это было уже запоздалым кукареканьем. В
конце-концов петушиные голоса сливались в один большой шумный хор, и
городищенские улицы, плетнями, заборами и  оградами, принимались петь
на все голоса гимны восходящему светилу. Каждый хозяин гарема надрывал
петушиную глотку стараясь перекричать соседа, а серые курочки скромно
ходили вкруг да около, и то и дело любовно поглядывали на своих
властелинов, выражая тем самым им своё полное супружеское одобрение.
Они вскидывали гребешки и любовались своими красавцами. Курочки верили,
что это кукареканье, милых их сердцу властелинов, являлось главной
причиной тому чуду из чудес, которое носило имя «Рождение нового дня».
 
Зашумели калитки, загремели вёдра, застучали какие-то колотушки и
закричали проснувшиеся ослы, закидывая скуластые головы с длинными
ушами, чтобы никого больше не слышать. Город ожил. По палестре носились
просыпающиеся ученики, передразнивая друг друга и ослиный повадки.
Глаза у многих были ещё полуоткрыты и заспанны. Кое-кому так не
хотелось просыпаться. Сладкие утренние грёзы только-только покинули их
юные головы, и новый день ещё путался с ночными фантазиями. Через
десять больших капель на медный таз в монастырском дворе должен быть
общий сбор, и все торопились поскорее привести себя в порядок, чтобы не
опоздать.
 Капля бухнула в медную чашу, как камень на боевой щит.
Долго гремела пустая посудина по монастырским коридорам. Многое должны
успеть ученики за оставшиеся доли погрохатывания водяных курантов:
одеться, умыться и разбудить своё ещё плутающие в ночных лабиринтах
воображение.
С утра в палестре начиналась новая неделя и, как
всегда, перед утренними делами всех ждал завтрак за большими дубовыми
столами, уже расставленными Ключником посреди палестры ещё со
вчерашнего вечера. Эта неделя была «Свободной Солнечной Неделей», когда
вместо утренних тренировок все, поднявшиеся раньше обычного,
отправлялись в дальний бросок по лесным тропкам и горным скалам. Горные
вершины обступали городище полумесяцем, и за голубой дымкой виднелись
их скалистые пики покрытые ледниковыми шапками, а ниже располагались
леса могучих Шанских елей, голубеющих бахрамой чёрной сумеречной
зелени. Будущим воинам надо было проверять свою выносливость на этих
вершинах. Одним помахиванием меча посреди палестры душу свою не
раскроешь. Меч слушается того, кто жизнь и без него видит, кто цену
самому себе уже знает. А где, как не в походе, молодые ученики и себя
поймут, и силы свои опробуют?
      На кухне гремели посудой, и из
печной трубы шёл дым. Готовился завтрак для всех, кто жил при
монастыре. И не только ученики Воинствующего монаха дневали и ночевали
в нём. Помимо молодых учеников монастырь, сооружение по возрасту ветхое
и по ширине стен своих убедительное,  чуть ли не в руку толщиной,
приютил в себе и бывших воинов на «пенсии» - матёрых, в боях
задубевших, в драках обмочаленных вояк. Эти вояки занимали верхние
этажи духовной обители, жили под самой её крышей, а крыша была с
дырочками на просвет и с тазиками на случай дождевых струй, способных
затопить изрядно ветхие монашеские кельи. Нестерпимая жара стояла над
городищем вот уже половину лета, и ещё ни одна капелька небесной влаги
не сорвалась за это время с небосвода. А воины-рыцари и рады были тому,
что на них не бежало с потолка и не пахло сыростью от портянок и
зацветших носков. Вояки вставали чуть-чуть попозже молодой
«монастырской поросли». Они разленились «маленечко». А чего вскакивать:
ни свет, ни заря? Всё равно делать было нечего. Все они давно были на
заслуженном отдыхе, и побоища-рубища как-то ушли из их жизни в
безвозвратное прошлое. Многое, за последнее время, необъяснимым
каким-то образом крутанулось совсем в не ту сторону, да так дико
изменилось, что рыцари-вояки просто-на-просто опешили от всех этих
перемен и повесили носы. Они отвели своих коняг в конюшни и с обиды
легли на монашеские кровати брюхами к верху. Легли и надолго там
задумались, впав в полнейшую житейскую обездвиженность. Уважение к
ратному делу вокруг стало почему-то какое-то не такое, право… Боевые
подвиги старой походной жизни стали превращаться в легенды и
заколосились неправдоподобными выдумками. Раньше-то без них,
рыцарей-то, не одно празднество в городище не обходилось, а теперь? А
теперь: так, если вечерами и вспомнится ими что-нибудь героическое на
завалинке, да и то, будет большей частью своей уже на сказку похоже,
чем на быль настоящую. Этак, примутся вояки, сами того не замечая,
тешить себя байками. И хорошо, если слушатели найдутся - болтовне их
старческой внимать станут, а так - что ж это такое! - кому
рассказывать-то? Детишкам, что ли, малым? Ну-у конечно же… Вон - полный
двор бегает, только начни трепаться, так они и рты разом пораскрывают и
слова лишнего мимо ушей своих пропустить побоятся. Какие не на есть, а
слушатели! Глянь ты на них: мигом одним вокруг собрались и слушают всё
что им рассказывают: всякую чушь за чистую монету принимают! Дети ж
одним словом – несерьёзный народ…



Глава

    Мама Марьям была поварихой при Воинской палестре…
В
специальной отведённой для этого избушке, сложенной из брёвен
неподалёку от рыцарской конюшни, помещалась она, эта кухонька
монастырская. Место, где готовились завтраки, обеды и ужины, было
выбрано самим Святым отцом Ромарио. Снаружи: домик как домик, с большой
трубой в пол крыши, с черепицей наискосок от венца. Изнутри всё
заставлено огромными котлами, казанами и кастрюлями, стены обвешаны
медными черпаками и сковородами разных размеров: от больших праздничных
жаровен, с ручками в виде изогнутых шей лебединых, до маленьких
чугунных блюдец, на которых и уместиться-то могло всего-то два яичка,
пожаренные самому Святому отцу на полдник, в виде питательного омлета.
А до него дядька Ромка был большой охотник…
Посреди кухни на
высоких столбах висела жестяная воронка, уходящая одним своим концом
под потолок, а там сквозь чердак вылезала на крышу. На большой печи,
сложенной из кирпича и камня, лежали выкованные, местными
молотобойцами, тяжёлые железные круги: мал-мала больше! Помещались они
один в другом и, уменьшаясь, росли стенками к центру большой плоской
поверхности всегда раскалённой до красна от дровяного жара. Жар на этой
поверхности был такой, что, если плюнуть на неё, то слюна сразу-то и не
испарялась. Она превращалась сначала в маленький шарик, который
принимался бегать по железным обручам и сердито шипеть при этом, а
потом начинал подпрыгивать и скакать как угорелый, и только после всего
этого громко лопался и исчезал, превратившись в горячий пар. Малиновый
отсвет исходил от всех этих кругов и дышал малиновым жаром. Душно в
этой избёнке было до невозможности. Кухня походила на один большой
бурлящий котёл, того и гляди, готовый взорваться. И хозяйкой всего
этого пекла являлась тётя Олыга, мама Красавицы Марьям. Она там
находилась постоянно и ничего – терпела, привыкла и даже, вроде бы, не
замечала всей этой кухонной духоты. А ведь пекло-то было самое
настоящее! Пылало, коптило и трещало дровами. Только тётя Олыга могла
проводить там весь день не сжигаясь до тла, а так, если кто и
заскакивал невзначай в эту преисподнюю, так тут же мигом и обратно
вылетал, как пробка из бутылки. А тёте Олыге в фартуке, в платье и
чепце – ничего себе – терпимо! Привыкла. И то и дело было видно за
открытыми дверями, как она ходит вокруг плиты и что-то переставляет тут
и там, двигает с места на место, подсыпает и помешивает. Стенки у кухни
были прокопчённые, а высоко находящиеся окна всегда были открыты и
никогда не закрывались, даже ставни на ветерке давно уже перестали
гулять и качаться, потому что усохлись, прокоптились и потеряли
подвижность в суставах. Они только скрипели иногда жалко, когда внутри
что-нибудь тяжёлое опускали с плиты. И вместе с ними дрожали стены,
когда большие бронзовые крышки с кастрюль умудрялись соскользнуть на
кухонный пол и, упав, кататься там, создавая столько грохоту и шуму,
что слышен он был даже в дальних городищенских переулках. Бревенчатый
домик отвечал на это гулом и дрожал всеми брёвнышками, попадая в
резонанс с обеденными принадлежностями.
Дядька Ромка всё время
боялся, что свершится, рано или поздно, большой пожар в этой горячей
зловонной избушке и поэтому был уже не рад своей затее, а мама Марьям
то и дело шутила по поводу всех этих страхов, отвечая на пустые
опасения отца Настоятеля ласковыми словами: «Ромочка, милый – отец ты
наш родной - не бойся, не волнуйся ты так, голубчик! Бесы никогда не
позволят этому случиться!»  – «Какие бесы?!» - всякий раз чертыхался
святой отец Ромулька, при упоминание чертовского семени.
Какие,
какие? - На полном серьёзе удивлялась Олыга, - Да те, что у тебя в
обители в подвалах водятся! Они то и дело ко мне по ночам греться
бегают. У них там холодно и сыро. Любят скотики эти жар и чад
удушливый! Выскочат из подземелья каменного и ко мне: из-под дувала
огоньков наберут, на плиту вскочат и катаются меж кострюль пятки салом
намазывая. Удовольствие-то им какое! А мне-то что? Мне и не жалко. Тоже
ведь бедный народец, хоть и с рогами!
Олыга, ты что, совсем меня за
дурака считаешь? - возмущался батька Ромка и не зная что и делать: то
ли верить, то ли не верить своей кухарке, в её россказни чертовские, а
потому делал серьёзное и строгое лицо, чтобы успеть подумать, прежде
чем ответить что-нибудь вразумительное. - Как они могут кухню нашу от
пожара уберечь, черти-то эти – тобой выдуманные? Смотри – жара-то какая
стоит! Не дай-то господи – искорка ли какая или головёшка не погасшая в
щепу попадут? Вот тогда мы и попляшем! Такой фейерверк будет, что бесам
твоим и не снился!
Да не будет этого, Рома! Чертяки эти всегда
дежурного от себя оставляют. Чтобы следил за порядком в пекле-то моём!
Вон он и сейчас там сидит у задней стеночки греется, хвостик в
поддувало засунул – нежится! Молоденький бесёнок, но серьёзный –
внимательный! – и Олыга повариха рукой, с тряпочкой столовой в ладошке
зажатой, в сторону печи пышущей показала, да пальчик один вытянула при
этом, чтобы точней Отцу Ромарио на место указать. А дядька Ромка глаза
выпучил и усы раздул, как будто веер у себя под носом раскрыл – смотрит
– косится и верит и не верит:
Ничего там нет, Ольга! Брось ты меня
разыгрывать, ишь повадки взяли себе надо мной надсмехаться – и ты туда
же? Право! От кого, от кого, а от тебя не ожидал. Где ты там чертей
видишь? Нет там никого! Издеваешься, да? – и отец Ромильон кулачок
покажет ей и усами зашевелит, а сам при этом всё шейку вытягивает по
направлению пальца кухаркиного и стреляет глазёнками чертёнка этого
стараясь разглядеть во мраке кухонной утробы.
А Олыга руку уберёт и как примется смеяться:
Да
чего ты шею тянешь, Ромыч? Зайди лучше внутрь, оттуда виднее. Сам же
видишь, что ничего не видно! Отсюда ты его не разглядишь, он тебя
боится. Как-никак Святой отец – сотворишь ещё крёстное знамения, он и
того - палённым запахнет! Вон посмотри – хвостик из-за плиты
выглядывает, а сам-то он не высовывается, от тебя хоронится!
Батька Ромка на Олыгу взглянет, потом в кухонную дверь зыркнет, потом снова на кухарку покосится:
Ну,
ты ведьма, Олечка! Знаешь же, что я внутрь не пойду! У меня от жару
твоего сразу икота начинается и тело по всей длине потеть и чесать.
Специально дразнишь мя, будто и не знаешь этого?
А тётя Ольга ещё пуще прежнего смеётся и руками от смеха всплескивает и об передник свой ударяет:
Ну,
тогда, Ромчик, поверь мне на слово! Охраняет кухню твою чертово племя!
Ой, как охраняет – ночами не спит, а всё бдит и смотрит. Так что будь
спокоен, дорогой, ни один уголёчек мимо жаровни не пролетит, всё на
своём месте окажется!
А отец Ромарио губками подёргивается, видно
что-то сказать хочет, а никак слов подходящих подобрать не может, а
потому только ртом погримасничает и промолчит.
«И зачем я тогда взял
эту шутницу в монастырь поварихой?» - мыслится всякий раз ему при этом.
А сам как вспомнит, какие вкусные пирожки и хрустящие вертушки приносит
ему Олыга по утрам и поперхнётся: «Да-нет, что это я на хорошую женщину
напраслину выдумываю? Вон дочка её, Марьяшечка, с мечом-то как
управляется! Украшение обители! А вежливая какая?» - Зайдёт… Святого
отца увидит и зовёт его всегда уважительно: «Батюшка Настоятель, не
хотите ли отведать маминых печённостей-верчённостей? Специально для вас
приготовили!» И передаст в руки кулёчек… А батька Ромка сдобу-то любил,
ой - как не зная что! Возьмёт – поблагодарит мамашу и шмыг к себе в
келейку, сразу Ахметыча с Квасцом крикнет и из подпола позовёт, чтобы
самовар несли, а сам трясущимися руками кулёчек откроет: «А там такое,
такое!»  Аромат, запахи и звуки под пальчиками сквозь кулёчек – хрусть,
хрусть! Самое настоящее песочное, засахаренное, как следует
пропечённое, именно такое печеньеце о котором и мечталось святости
монастырской! «Ну как тут устоишь?» - Прикормила эта мама Олечка
святого отца Ромочку, как бельчонка в скверике. Что не утро, так Святой
отец ждёт угощеньеца. Даже спрашивает у Марьяшечки про маму: «Зайдёт ли
она сегодня или нет к нему? И что у них там с утра готовится
вкусненького – не печеньеце ли? А может тортик на окошечке уже стоит
пудрой глазированной посапаный?» Ну как тут после этого мысль-то эту
терпеть в себе о ненужности кухоньки обительской? И повариха-кухарочка
нужна воинской обители самая что не на есть настоящая! Чтобы всю братию
рыцарскую кормила, да и детишек этих, что при палестре воинскому
искусству обучаются, тоже, хотя их-то можно было и по домам разогнать!
Хорошее же дело и мысль правильная… – собственная кухарка и
ресторанчик… Тьпфу-ты-ну-ты! – Дядька Ромка заболтался. – Не
ресторанчик конечно же, не ресторанчик – а столовая! Да и самому себе –
нет-нет – да и позволительно же закатить пир, пусть и скромный, но от
щедрот душевных обильный: с друзьями, с врагами, да и просто так с
проезжими купцами потрапезничать, чтобы видели все, что вот он какой
батька Ромка хлебосольный покровитель, душа-человек! Весь  нараспашку и
всё такое прочее!..
Собрал отец Ромарио рыцарей да и сказал им
прямо, без всяких там намёков ненужных, чтобы монеты они собирали
каждый месяц в его фонд Ромаринский, из которого он, Батька святой,
станет черпать… то есть брать эти самые средства на заведение
приусадебного монастырского хозяйства, и в первую очередь откроет кухню
с кафетерием особливо, где и повариху заведёт и обедами всех желающих
снабжать станет: «А то что вы, мужланы мордастые, неизвестно чем
питаетесь – на подножном корму живёте, всякую гадость по округе жрёте,
организмы свои засоряете! Это мы прекратим раз и навсегда! Нечего
отбросами и недоброкачественными продуктами святое место портить!» А
рыцарям что? Не спорить же с Ромкой? У того, если что в голову
втемяшилось, то оттуда уже никаким инструментом обратно сие не
выковыряешь! Знали уже – не первый день под Отцом настоятелем ходят –
чем все эти дела кончаются. Нехотя полезли в карманы, в носки, да
запазухи за своими средствами сохранными. Каждый по монетке выудил и
выдал её в ладошку Ромашке-какашке, на его новую идею паршивую.
Вымогатель чёртов! А то ведь не дашь – выгонит к чёртовой матери,
собака! Постоя лишишься, крова и всего такого прочего к сему
прилагающегося…
А вот надо же – всё оказалось на этот раз вполне,
вполне даже прилично с этой никчёмной затеей. И всё таким удачным
образом само сложилось, что даже рыцарям по вкусу новая затея пришлась!
Только вот дядька Ромка сарай, где мастерские помещались, от ненужных
ему инструментов, по своему крутому норову, освободил одним махом – то
есть выкинул весь «хлам» напрочь вон! Да и то, право, кому он был нужен
сарай этот, если даже коней уже давно не подковывали, а не то чтобы там
ещё чего посерьёзней? А Отец святой со словами: «Всё равно вы своих
коняг уже забросили, а по хозяйству, гады, давно ничем не помогаете, а
потому…» – и заставил всех на дальний двор железо всякое ненужное
перетаскивать, да там в одну общую кучу и свалить его, до лучших
каких-нибудь времён: «Может и пригодится когда ещё, - и батька Ромка
ладошки испачканные отряхивал. - А пока пускай здесь полежит, оно
кушать не просит и много места не занимает. И подковы вам не нужны – и
так счастливы! И пилки, молоточки, ножовочки вам тоже по рангу
рыцарскому не полагаются. А будет у нас кухня теперь! Будете скоро
жрать от брюха и меня добрыми словами поминать, паразиты…»
 Ну,
инструмент кое-какой по разным местам от батюшки Ромарио кое-как
порастащили, да пара-другая молотобойцев, (что помещение до этого
снимала и кованные ограды, рядом разжиревшим Лохомаринам, выковывала),
убираясь со двора, наковальни с собой прихватила. Дело своё свернули,
поругались-поругались с батькой Ромкой, шиши ему по показывали, да и 
вон сгинули, вместе с кованным железом. А на замену им: сперва Лохики
прибежали, окончания работы над оградами требуя, но их Святой отец ни в
грош не поставил, а потому послал куда подальше и предложил заборчики
из штафетника сколачивать и коттеджики свои ими доогораживать. Крутой
был Дядька Ромка, когда ему на любимую мозоль давили и учить жить
принимались, разные там пузыри чужеземные. Он, Батенька, тогда сразу на
крик переходил и бойцовского петушка начинал из себя изображать. Бегал
по двору и камнями швырялся: " Всё равно, мол – кричал сорвавшимся
фальцетом, - Мы вас скоро всех из нашего городища попрём гадов этаких!
Турнём в зашей поганцев! Так что вечного вам тут ничего не надо – и так
сойдёт – вместо чугуния теперь, пользуйтесь плетнями, пока я добрый!"
Лохи-то, набежавшие, сперва конечно же поругаться удумали и в бочку
даже полезли, чтобы Дядьке Ромке на безобразия его указать, да дядька
Ромка рыцарям на чердак свистеть начал, два пальца в рот сунувши, и
ручкой махать, чтобы спускались. Вот же Соловей разбойник какой в
сутане нашёлся?!  У Лохов глаза из орбит от таких выкрутасов отца
Настоятеля повылезали, и они спорить далее не стали, а получив от ворот
поворот и чуть ли не пинка в догонку, убрались восвояси насупив брови,
головы свои яйцеобразные на ходу почёсывая в большом недоумении. Ну, а
после Лохиков перед бывшими мастерскими и кухарочка появилась. У отца
Ромарио даже личико, чёрными усиками облагороженное, в широкой
приветливой улыбочке растеклось при виде такого благолепия: "Вот чего в
обители-то не хватало - так это такой женщины толковой, что на себя всю
чёрную работу на заднем дворе возьмёт!" - И Батька Ромка даже сбегал
ручки помыл, чтобы поздороваться с новой работницей, которая, с первого
взгляда на неё, так ему понравилось, что даже захотелось обнять
ядрённую женщину и к груди отцовской прижать... А кухарочка уже
появилась, и посуду завозить стала корзинами да мешками,  со всеми тут
же перезнакомилась - обласкала взглядом, и пыль во всех углах мокрой
тряпочкой протёрла, даже кое-где у рыцарей, в комнатушка их
просаленных, прибралась: старые сапоги и порванные рубашки в одну кучу
посреди двора снесла, облила чем-то горючем и устроила костерище под
самые небеса, а рыцари только гыкали при этом от удовольствия, что
вокруг них такая мамочка кружиться и непосильную для них работу, по
наведению чистоты и опрятности, на себя взяла... За это ей и печку
рыцари камешками выложили, чтобы накладных расходов поменьше было. Сами
из камней и кирпичиков, на улице подобранных, сложили. Кряхтели конечно
же, потели - пузом друг о друга тёрлись в тесном-то помещении, а
всё-таки вышла печь, большая-пребольшая, высокая и широкая: хоть спи на
ней, хоть кувыркайся, хоть устраивай кипящий вертеп и туши всё подряд,
жарь, да выпаривай... Раз-два… Чики-чик! И с миру по нитке, а монастырю
– нате вам – здрасте – кухонька приличная и в меру опрятная!
«А
теперь вот тебе – нате! До чего дожили?» - Батька Ромка почёсывал свои
лысеющие кудряшки: «Кухарка его Святого отца чертями пугает, издевается
и хвосты их показывает! Вот делай после этого людям благородные
поступки – сядут на шею и смеяться над тобой примутся! Все надо мной
что-то последнее время хихикают. Что ж это такое? Никак завидуют чему?
А может врагами подосланы, чтобы в могилу меня побыстрее свести? А что?
И такое может быть! Я лицо известное и в жизни городищенской не
последняя величина!» Так-то думал Святой отец и очень нервно ему
становилось от мыслей таких: всюду всякие заговоры сразу мерещиться
начинали, убийцы наёмные из-за каждого угла кинжалами грозили и тому
подобная мерзостная нелепость вокруг в воздухе витала! Батька Ромка
спасался от этих наваждения, как только мог: «Ты только дай волю
страхам этим, так они тебя разом на корню заграбастают, и из лапищ
цепких ни в жизнь – не выпустят! А потому держаться надо – не
поддаваться на провокации! Делать вид для всех, что ничего
такого-подобного со мной не происходит! Пусть думают, что я ничего не
знаю, а на самом-то деле я всё вижу и придёт ещё моё время – я всем им
покажу кузькину мать!» - И Святой отец Ромарио тихо пырхал в край
широкого рукава, пряча своё злорадство от посторонних взглядов:
«Ничего… ничего! И на нашей монастырской улице будет ещё праздник! Мы
это знаем точно! И мы заслужили большего!..»  А сам возле Олыги уже
больше стоять не хотел, что он чертей что ли не видел этих? Пусть эта
кухарка сама в своей таверне печки кочегарит, а он пошёл по своим
делам. Мало ли их у него, что ли?
А потому пошёл себе Отец Ромарио
по монастырскому дворику проминад совершать, поглядеть что там ещё у
него в хозяйстве имеется такого, на что глаз положить следует и ценное
указание руководящее дать. Да и то ещё может быть: не надо ли чего
срочно на новый лад переиначить, чтобы ветхостью кругом не пахло?
Иногда руки так чешутся – чего-то такого хотят – необычного, чтобы
одним размахом своим удивило, а ему Отцу Ромарио славу прижизненную
доставило! Главное найти точку приложения своим способностям! А в спину
ему повариха про рыцарей уже что-то рассказывала, про какие-то кучи
навозные за конюшней, мух разведённых и странные тайные дела в этих
самых местах организованные! А Святой отец всё это мимо ушей
пропускает, что ему за дело до этого дерьма? После чертей разве можно в
чём ещё этой мамаше верить? Брешет же ведьма! С мыслей праведных сбить
желает – голову всё морочит.  А та ему: и про окурки, и про пожар, и
про колодец с водой ключевой, а всё мимо. Дядьке Ромке, что об стенку
горох…
Отец Ромарио уже далеко - ничего не слышит, ничего видеть
не хочет: «Ух! Освободился я от бремени забот житейский. Чего ко мне
все привязались с самого утра? Пусть сами что хотят то и делают, а я
свою миссию выполнил - озабоченность выразил и на том достаточно! А эта
ведьма с кухней своей пусть потом за всё сама и отвечает, своей головой
бестолковой, если что случится. Вон из трубы как дым у неё валит, будто
не кашу варит она, а кости человеческие жжёт!»





 



Глава

Дядя Алексник сидел на скамеечке рядом с Ключником и вёл с ним негромкий разговор:
-
Андриан, что ты мне посоветуешь? Надо всё это обязательно менять. Надо
собой жертвовать и гадость всё эту, наш город заполонившую, под корень
изводить! Пускай я погибну, но чтобы дети мои счастливо жили без всей
этой мрази вокруг разплодившейся!
А Ключник ему в ответ:
- А
зачем погибать-то, Алек? Глупо это. Тот кто правильно всё делает до
погибели своей дело не доведёт! Можно и нужно без неё обойтись.
- А подвиг, Ключник? Ты что – подвиг отрицаешь? А герои наши, за что головы сложили? Даром, что ли? Не пойму я тебя что-то…
- А тебе бессмертия захотелось?
- Бессмертия – не бессмертия, а в памяти своих потомков хотелось бы героем выглядеть, а не трусом каким-то!
-
Для того, чтобы стать бессмертным, нужно остаться в памяти народной.
Для того, чтобы в ней остаться, нужно совершить акт служения общему
делу. В предельном случае этот акт состоит в созидании собственной
смерти! Так у тебя получается – правильно? Ничего не переврал?
- Ну, ты даёшь! Почему именно смерти?
- А чего это у тебя «герои» головы-то сложили? Да и ты, ничего не начав делать, уже погибать собрался.
- Ну, так это, если что – я имею в виду! Я и на это готов пойти!
-
Если заранее хочется пойти, то обязательно придёшь! Смерит тебе хочется
–  уже какой-то особенной. Той, что на миру красна! Да и красота-то вся
эта именно только со смертью у тебя и проявляется. Ты только о том и
думаешь как бы «подвиг» совершить и чтобы потомки твои о тебе с
«благодарностью вспоминали» слёзы на могилку роняя. И говорили: «Он
сделал всё! И даже жизни своей не пожалел на это!» Так, что ли?
- Ну, так… Только я могу и безымянным из жизни уйти, только чтобы всё хорошо было!
- И опять из жизни уйти! И всё это у тебя с «подвигом» связанно. Совершить дело и на покой в мать сыру землю!
-
Почему в мать сыру землю? Обо мне помнить будут! Так же, как и я сейчас
помню о тех, кто до меня геройские поступки совершал! Память народная…
- Бессмертие дарует! И – в мать сыру землю!
-
Да, что ты привязался с этой матерью своею? Помнить меня будут – не
забудут! И дети – внукам передадут, а внуки – правнукам расскажут…
- И то же – в мать сыру землю!
- Не зли меня, Ключник! А то я тебя ударю!
- А я тебя… И подерёмся мы – «подвиг» совершая!
- У-у-у-у! Как ты меня возмущаешь этим! Достал уже! А ты что предлагаешь, а?
-
В конечном итоге с такой философией, Алексник, у тебя крыша на голове
поехать должна! Ты же с мыслями такими избежать смерти не способен! За
что не возьмёшься всё к «подвигу» приведёшь. Ведь для тебя, в конечном
счёте, оказывается, что для того, чтобы что-то сделать особое – надо
стать бессмертным, то есть обязательно необходимо погибнуть, и тем
самым доказать, что ты что-то сделал, а не сидел сложа руки.
- Да, не может этого быть!
- Да, как же не может, если ты сам это говоришь и думаешь таким же образом!
- Подвиг! Герои – это свято! Гибнут лучшие и мы в ответе за это, что благодаря им жить продолжаем!
-
Дураки они все, Алексник, если им до этого довести всё дело пришлось!
Жизнь не прожили! Детей не воспитали! Внуков не обучили! Да, какие же
они после этого герои-то, а? Да, ещё и пример показали, как из жизни
глупо уходить надо.
- Как? Как это? Что ты говоришь, Андриан? Это же
страшно! Это же самая настоящая крамола! Ты же всё святое, без стыда и
совести, охаиваешь! Да, я после этого с тобой… Я тебя! То есть – жертвы
все эти напрасные? Так, что ли? Наше воинское братсво на этом только и
держится! А ты! Еретик! Ренегат!!..
- Да, о каких жертвах ты
говоришь и какие подвиги подразумеваешь, если даже не знаешь кто тебя и
зачем на это подталкивает подло?
- Почему подло? Я сам на них идти готов!
-
Да, потому что думать не хочешь! Задачи-то эти, что перед тобой встали,
так решать надо, чтобы не пришлось из жизни уходить! Мы и здесь ещё
нужны, а потому и без «подвигов» этих обойдёмся. И жертвенные действия
оставим без воплощений, как неприемлимые для нас!
- Нет, Ключник – я
так не могу! Воину без этого никак нельзя! Что за жизнь тогда без
геройства? Скукатища одна, и примеров для подражания не остаётся!
-
А ты не подражай всякой глупости. А скукотища от безделия и не желания
думать о её причинах! Не в драку лезть надо, а меру понимания своего
растить! Соображать и осмысливать, тогда и никто тебя в дураки-«герои»
записать не сможет, и на твоём глупом примере, после и детишек твоих к
тому же вести – жертвенному заклание агнцев безмозглых – не удастся!
- И откуда ты такой умный?
-
Оттуда откуда и все… А вот почему ты до сих пор такой тупой, а? И не
надо кипятиться и на «подвиги» лезть, Алексник! А лучше подумай, и
лучше подумай, что я сказал, что жертв никаких не надо. И военных
действий «всех против всех» с твоим участие «героическим» тоже в этом
случае не нужно. Если это поймёшь, то уже не мало для начало будет. И
время у тебя ещё есть заняться своим самопониманием.
- Да, ну тебя! С тобой чёрт голову сломит!
- Чёрт может и сломит, а человек останется целым и делом займётся, а не будет кипититься, как чайник!
- Ох, много ты на себя берешь, Андриан!
- Сколько в моих силах столько и беру.
- Смотри шею себе свернёшь!
- Постараюсь остаться целым…





 



Глава
  
  Тут на горную тропинку стал спускаться туман…
Он натекал, как колышущееся море – волна падала на волну и придавливала её своей тяжестью!  Но настоящее море было живое, а здесь не было слышно шума волн, и набежавшие клубы белого пара не отступали обратно, давая свободное место новым потокам. Всё было как-то иначе и по-другому…
Словно тяжёлая жидкость, тёк туман вниз, захватывая и деревья, и кусты, и воздух своею непрозрачной массой! Вверх по тропинке - всё исчезало из виду, заглатываемое текущим «монстром». Ученики Воинствующего монаха остановились и почему-то вынули свои учебные мечи, как будто перед ними был невидимый враг, которого ещё нельзя распознать, но который чувствуется своим присутствием и злыми намерениями. Они послали более младших вниз, чтобы те добежали до учителя, идущего последним и замыкающего шествие, и сообщили ему о непредвиденном препятствии.
Девушки догнали старших ребят и тоже, вынув мечи, стали с ними рядом, наблюдая за этим туманом, ползущим по тропинке к ним на встречу. Появился Ключник из-за стволов елей и сказал: «Ну, хватит!» И туман стал сворачиваться, как прокисшее молоко и быстро-быстро убегать вверх по тропинке обратно туда, откуда вылезло это «чудище», а на его месте оказались какие-то старцы с длинными звёздными колпаками на головах и с очень «умными» лицами. Они держали в руках сверкающие посохи, оплетённые шевелящимися змеями – змеи шипели друг на друга и попеременно кусались. Старцы шагнули вперёд, подняли вверх свои жезлы и дружно произнесли: «Стойте! Дальше дороги нет! Путь закрыт!» Ученики Монаха стали оглядываться друг на дружку в недоумении: «Всегда дорога была, а теперь что же - нет?» Но суровый вид старикашек возымел на них своё действие. Ключник подошёл к ним поближе и спросил: «Объяснитесь, уважаемые! Это что всё такое значит?» «Уважаемые» посмотрели на Ключника неприязненно и не удостоили его своим ответом. Тогда Ключник шагнул вперёд и махнул всем стоящим у него за спиной рукой: «Пойдёмте, ребята, - дедульки шутят!» Старые колдуны опешили от такой наглости и пришли в лёгкое замешательство, но тут же собрались обратно всей своей важностью и приняли ещё более суровый и неприступный вид! А Ключник и не обращал как будто на все их метаморфозы никакого внимания, а пошёл вперёд, нисколько не сомневаясь в своей правоте, уверенный что старцы расступятся и пропустят его далее.
Появившиеся из тумана вредные дедульки решили пресечь это нахальство и не пускать Ключника никуда более, а потому затрясли перед ним своими палочками, стараясь сомкнуть плечи и дать, нахалу, достойный отпор! Но Андриан легко раздвинул их в стороны своими руками, несколько не убоявшись магических змеек, при этом улыбнувшись каждому в лицо и вежливо проговорил: «Посторонитесь, аксакалы! Прошу прощения, агашки!.. Отошли бы вы все в сторонку, дедули!»
Видя, что преградить дорогу не получается, околпаченные мудрецы повысили голос:
Да знаешь ты, смерд, с кем имеешь дело?!..
Как же не знать, голубушки?! - продолжал улыбаться Андрияшка. - Вы ж колдунайцы пещерные – возомнили себя мудрецами и ходите тут - всюду вокруг да около - и всех учить берётесь своим глупостям непотребным!
- Что-о-о?!.. - сделали ужасные глаза магические аксакалы. - Что он про нас сказал?!
- А что слышали, уважаемые! Обманщики вы!
- Да, как он смеет про нас такое говорить?! - у колдунайцев затряслись щупленькие реденькие седые бородёнки. - Мы самому князю пожалуемся на это! Он тебя быстро на место поставит, баламута!
Но тут снизу послышались чьи-то твёрдые живые торопливые шаги…
Это приближался, к месту странной встречи, Воинствующий Монах. Лицо его не предвещало ничего хорошего тем, кто сейчас окажется у него на пути! За ним бежали остальные ребята, мокрые от трудного подъёма, но никак не желающие отставать от своего учителя в эти минуты.
- Что здесь такое? Кто это, Андриан? - спросил он с ходу не замедляя своего шага.
- Да вот – колдунайцы нам дорогу преградили. Говорят дальше ходу нет.
Монах посмотрел на стоящих перед ним старцев:
- Эти, что ли?!
Дедки, как увидели Воинствующего монаха, так сразу было видно, засомневались в своей правоте. Уж очень устрашающий вид был у этого Монаха.
- Все горы теперь закрыты для свободного проходу!  - стали они оправдываться, косясь на появившеюся палку в руках у детского учителя, - У них теперь появился свой хозяин! - попытались они увещивать стоящих перед ними грубиянов.
- Кто? Какой хозяин?! – Монах же шёл прямо на них и похлопывал при этом палкой по своей ладошке.
Колдунайцы, как завороженные, смотрели на его действия. Все эти манипуляции с палочкой в руках, у явно воинственного оппонента, им очевидно очень не нравились:
- Не…не… Мы не можем сказать – это секрет, но вам лучше отсюда уходить!
- Да ну?! А вы секретами своими поделитесь! - и Монах с ходу больше не о чём не говоря начал своей палкой охаживать умных «мудрецов» налево и направо да так, что его орудие труда и в воздухе нельзя было приметить, а только виден был след, похожий на раскрывшийся веер. Старички липовые сперва хотели попробовать защищаться, но получив пару раз по самым чувствительным местам и потеряв все свои знатные колпаки заверещали и бросились бежать:
- Ох!
- Да что ж это такое?!
- Помогите!
- Помогите!!..
  А Талгатушка-воин погнал их так замечательно, что у мудрых выскочек только пятки засверкали! И продолжал бы он их гнать таким образом дальше, если бы из лесу, там – куда так ретиво скакали лже-уважаемые – не появились «Голубые тюрки» со своими учениками.
Они высыпали на тропинку, словно оказались тут случайно, и стали оглядываться по сторонам, вынимая из своих чехольчиков остренькие мечи.
Монах остановился и стал вглядываться в стоящих перед ним коллег: «Чего это они здесь?! Неужто заодно с колдунайцами?!» – закрались сомнения, у поколотившего аксакалов, Воинствующего монаха. А появившееся вояки принялись спускаться вниз по тропинке всё ближе и ближе к монаховым ученикам.
Ученики Монаха смотрели на своего учителя и ждали от него дальнейших указаний. Ключник же позвал Талгата:
- Талгат! Они драться с нами хотят! Будь осторожен…
Талгат оглянулся, посмотрел на Андриана и сделал пару шагов назад, но потом увидав старших среди «Голубых Тюрков» – их воспитателей Баху и Руста, крикнул им, через головы их же подопечных:
- Вы чего это? Сдуру, али как?! Какая шлея вам под хвост попала, ребятки?
А Руста и Баха замахали Талгатику руками и принялись быстренько спускаться вниз премило улыбаясь:
- Ой, Талгатик? А мы тебя и не приметили! Ты как здесь оказался-то? Что здесь делаешь?
Монаха всего передёрнуло от такого лицемерия:
- Это вы мне скажите – что вы тут делаете?! А мы в гору идём, и лучше вам у нас на дороге не стоять!
- Ух-ух-ух! Какой ты грозный!
- Успокойся Талгатик – ничего страшного не происходит.
Но ученики «Голубых тюрков» по-прежнему стояли посреди всей тропинки и не собирались уступать дорогу – вынутые мечи говорили о том, что они не намерены пока пропускать снизу идущих монастырских учеников!
Тут из-за спин Бахи, Руста и их учеников стали выглядывать оскорблённые рожицы колдунайцев.
Они принялись подпрыгивать повыше и кричать, указуя пальцами в сторону монаховых учеников:
- Это они!
- Это они!..
- Нас избили! Захотели силой вверх пройти!
- Наших увещеваний слушать не стали!..
Баха и Руст слушали краем уха и качали головами:
- Ай-ай-ай!
- Как нехорошо получилось-то? Зачем это вы старых людей обидели, а?!
Монах стал снова похлопывать своей палочкой по ладошке:
- Вы дадите нам дорогу или как?! - спросил он уже грозно.
- Постой, Талгатик, ты же на вопрос не ответил!
Но Талгатик, видимо, и не собирался этого делать.
Он оглянулся на своих учеников и молча им махнул рукой. Потом о чём-то подумал и сказал:
- А малышей всех за спину! Рано им ещё в этом участвовать!
Старшие ученики проступили вперёд и двинулись вверх по тропинке.
Хоть мечи у них были и учебные, а опыт и хватка настоящие! «Голубые тюрки» попытались конечно посопротивляться: они стали вставать в красивые позы и делать своим оружием разные такие важные и глупые жесты, совершать замысловатые движения. Размахнутся и рубят наотмашь, а Монаховы ученики под эти лезвия ныряют и своими руками сбивают с ног нерасторопных противников, да ещё и сопровождают их в догонку пиночками, чтобы летелось вольготней и препятствия всякие этого полёта остановить не могли. Но и среди тюрков Бахо-Рустских были способные воины: тут уж по всем правилам воинского искусства скрестились мечи и началась сеча.
Удары сменялись на удары, прыжки переходили в кульбиты. Тела изгибались, приседали и обрушивались навзничь: бой шёл не в шутку! Сам же Монах кинулся с тросточкой на Баху с Рустом: те только и успели что – в разные стороны кинуться со словами:
- Талгатик, стой! Ты нас неправильно понял!!..
А Монах гнался за ними со словами:
- Да всё я правильно понял! Догоню – убью гадов!
Но как можно догнать зайцев, убегающих в разных направлениях?
Монах то одного догонит и даст ему по спине, то за другим умчится, перехватит его в кустах и лупит затрещины по глупому затылку, мозги на место вправляя. А те все орут:
- Да мы тут на службе! Пойми ты нас! Ой-ё-ёй!!..
- Нас здесь охранять поставили! Ай-я-яиньки!!..
- Нам за это денежку платят!
- А мне плевать на это! - рычал Воинствующий монах не на шутку разошедшийся в своем раздражении, и никак не желающий прекращать своих вразумляющих издевательств.
Но бой на склонах крутой горы как-то сам собою уже подходил к концу, если где ещё и был слышен лязг столкнувшегося железа, то это просто в своё удовольствие старшие ученики Монаха со знакомыми «Тюрками» отрабатывали своё умение, делясь опытом друг с другом и радуя дух свой молодецкий любимым искусством. Горное сражение само собой перешло в весёлую тренировку на свежем воздухе и приятном месте. Все были мокрые, измазанные грязью и зеленью, но были счастливы от такого сражения:
- Ух!
- Как хорошо-то вышло!..
- Побольше бы таких состязаний!
- Приходите ещё, честное слово, мы всегда вам рады!
- Да мы и сами бы были рады!..
Да и Монах уже успокоился и сидел на пенёчке. А неподалёку от него расположились Баха и Руста и ругались между собой, выясняя кому же из них пришла в голову эта дурная идея не пускать Монаха в гору идти:
- Ты!.. Ты – связался с колдунайцами! А я тебе говорил, что они мерзавцы!
- Да брость ты на меня всё сваливать! Кто меня уговаривал на службу к ним поступить?! Не ты, что ли?!
А Марьяшечка, Снежулечка и Катарина с Ленусей, Бука Рея дочкой, обнимались и смеялись заразительно, да так, что все глядя на них тоже улыбались: «Вот же встретились подружки-хохотушки – никак успокоиться не могут!»
А Талгат смотрел на них и говорит двум голубым сен-сеям:
- Отдайте Ленусю мне, а! Видите, как она к моим-то тянется? Всё равно от вас сбежит – не удержите!
А Баха с Рустом на Талгата глядят и умоляюще руки на груди складывают:
- Брось, Талгат, учениц наших переманивать! Она у нас и так одна! Если к тебе уйдёт – с кем мы останемся?!
- Со своими «Тюрками» – вон сколько у вас их! Зачем вам такая красавица – не приживётся же. И брат её у нас, а у вас только колдунайцы на уме! Не по силам вам всё это дело – воинов хороших-то воспитывать.
Два сен-сея насупились и ничего не сказали, помня про Талгатовы замашки и про его палочку выручалочку драчливую.
А сами колдунайцы из-за дальних деревьев выглядывают и руки себе заламывают: «Кто ж ожидал такого, что они общий язык найдут, а?! Вон сидят все вместе и примило разговаривают?! Да что же это такое – что они с ума все посходили?!» – смотрят колдунайцы своими жадными глазами и даже подойти бояться, чтобы колпаки свои подобрать, те так под ногами у всех и валяются и всякий пинает их как хочет, даже не замечая, что такие важные вещи без хозяев обретают: «Но ничего! Ничего!! Уйдут сейчас эти выродки – агрессоры ужасные, вот тогда мы и спросим за всё у этих «защитничков»! Пусть отчитаются перед нами и объяснение дадут! Кто наконец здесь хозяин-то?!»
Но на колдунайцев никто не обращает внимания, один Ключник в сторонке сидит и что-то палочкой хвойной на земле рисует, да - нет-нет - и взглянет в сторону «мудрецов побитых» и такое в глазах его вспыхнет, что лучше и не видеть старикашкам этим…
А Пашун сестру Лизу наконец опять за рукав поймал. Та вся раскрасневшаяся, после непосредственного участия в сражении, всё отдышаться не могла. Не смотря на запрет монахов, ух уж она и подрыгалась и поелозила: чуть башку ей не снесли, но ни один противник, в кусты улетевший, без её пакости не обошёлся! Того щипнула, этого за ногу укусила, а там кому и просто подножку подставила и сверху ещё в лоб шишкой запустила: ну просто пакостница на все руки! Как только сама цела осталась: ни свои ни чужие не зашибли, а могли бы – помня все её поступочки! Она и сейчас везде бегала и для всех была невыносима – всё выдумывала и выдумывала что-то, и надсмехалась над всеми – по-своему «красоты» прошедшего сражения представляя. Только угомонилась на секундочку, тут её Пашка и поймал, да так её локоток сдавил, что Лизавета ойкнула и уставилась на брата удивлённая:
- Ты чего, Пашка? Сдурел, что ли?!
- Слушая меня – что я тебе скажу! Я знаю как нашей маме помочь! А значит, я сейчас здесь главный и ты будешь слушать меня и всё тут!..
К ним тут же подошёл брат Димон будто чувствуя, что разговор здесь будет сейчас серьёзный, и он, как старший, принять участие в нём обязательно должен…