Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Anatoly Petel с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

Путевые записки
(Продолжение)

                  Через Фрунзе - в Джамбул!

  …Рано утром Алексей отвез меня в Джалал-Абад, в район автовокзала, откуда отправляются бусики-такси в столицу Киргизии – Бишкек. Мне повезло: через полчаса отходит семиместная  «тойота». Пассажиры, как я понял, подъезжают сюда по предварительной договоренности. Но для меня местечко в машине нашлось. Предстоял долгий путь – в 550 км. И это через горы, через крутые перевалы. Благо, день летний – длинный, а то бы за день и не доехать.

   Но мы доехали. Для меня это были сильные впечатления, перемежающиеся острыми ощущениями. Только представьте: разноцветные горы – от белых ледников до голубых от тяньшанских елей. Красота неописуемая!  А еще скалы – фиолетовые, рыжие, иссиня-черные, белесые… А еще  горные травы и цветы. А еще бурные горные речки с ледяной водой. Одна такая речка петляла рядом с дорогой несколько десятков километров. И хотя вода бурлила далеко внизу, ее рев перекрывал даже гул мотора нашей машины. А тут еще толстомордый шофер подсадил к себе, на первое сидение, молодку, стал заигрывать с ней и одновременно смотреть кино по видику, прикрепленному над лобовым стеклом «тойоты». Смертельных эксцессов избежать удалось. Не ведаю, каким чудом. Но не все легко перенесли это путешествие. Не раз останавливались у скал, чтобы две девушки и паренек лет 14 опустошили свои желудки через рот: уж слишком большой была скорость, да и перепад высот, наверное, сказывалась. А еще наш водила поразил своей наглостью. При въезде в один из тоннелей  военные не впускали машины: по нашей стороне велись дорожные работы. Так наш толстомордый поехал по встречке, наплевав на солдат, дорожников и тех, кто ехал навстречу. В Узбекистане за такое безобразие можно было бы и пули схлопотать.

  В Бишкеке (раньше этот город назывался Фрунзе – по фамилии красного военоначальника) вышел в центре. Конечно, столица Киргизии изменилась (последний раз я здесь бывал в начале 80-х). Но не так уж и сильно – ориентироваться можно. У прохожих спросил о ближайшей гостинице. Мне указали путь. Так я попал в «Семетей» – гостиницу Министерства Обороны Кыргызской Республики. Самое любопытное, что при устройстве даже паспорт не спросили, а ведь рядом, буквально через забор находится оборонное ведомство. Номер дали супершикарный, наверное, генеральский. Причем с видом на заснеженные горы. И за относительно невысокую плату – чуть больше тысячи рублей в сутки. В этих апартаментах провел две ночи.

  В столицах не как в провинции: все гораздо дороже. В столице суверенного Кыргызстана жить можно припеваючи, если получать питерскую зарплату. И если не ходить в злачные места, где по вечерам тусуется местная золотая молодежь. Я вот решил поужинать в одном летнем кафе, с живой музыкой, плясками и фонтанами, да и оставил там рублей 500. Вспомнилось примерно такое же заведение в Джалал-Абаде, где провел весь вечер, напился-наелся, но затратил вдвое меньше. А еще в Бишкеке я открыл одно кафе. В прямом смысле. Иду от автовокзала в сторону большого базара по разбитой улочке. Смотрю у одного дома растяжка, на ней надпись «Мы открылись!» Захожу, а там киргиз-старичок меня встречает. «Здравствуй, - говорит, - ты наш первый посетитель». Оказывается, этот старичок вместе со своими дочерьми арендовал у местного жителя полдома и открыл здесь кафе типа забегаловки. Ну, естественно, я тут присел ненадолго. Лагман, манты и обязательный чай обошлись примерно в 50 рублей. С чаевыми.

  Когда-то город Фрунзе был достаточно заметным культурным центром на территории Союза. Сюда, как и в столицу Казахстана - Алма-Ату, во время войны из европейской части России были эвакуированы театры, музеи, библиотеки, научные учреждения. Со всеми их служителями. Многие из них прикипели к здешним красотам и продолжали творить в этом краю. Естественно, были взращены местные кадры. В ряду самых именитых деятелей признан Чингиз Айтматов. Писатель мирового масштаба. С ним я имел честь знаться. Лично. Мудрый, мягкий, доброжелательный – таким он мне запомнился.  Где-то в начале этого лета Чингиз Торекулович умер в Люксембурге (последние 18 лет он был послом сначала СССР, а потом Кыргызстана в странах Бенилюкса). А похоронили его на родине – в Бишкеке. И я счел своим долгом посетить могилу автора «Плахи», «Буранного полустанка» и просто замечательного человека...

(Продолжение следует)

Путевые записки
(Продолжение)
                              Встреча с одноклассником

  Конечно, было бы интересно встретить хоть одного знакомого, поговорить. Помню, имя соседа-ровесника - Ибаш. На мельнице, которая  с каких-то пор появилась напротив нашего дома, про Ибаша сказали, что живет в Джалал-Абаде, но точного адреса никто не знает. «А русские-то здесь остались?» - спрашиваю мельников-джигитов. «Один есть. Примерно твоего возраста. Алексей Еременко его зовут. Но он сейчас на работе – в Джалал-Абаде. Ты его можешь там встретить…», - и в подробностях рассказали, как найти.
  Фамилию и имя ничего мне не говорили. Но все-таки решаю встретиться. Сажусь на поджидавшую машинку и назад – в Джалал-Абад. Златозубый курд не очень разговорчив. Спрашиваю: «Не притесняют ли сейчас киргизы». «Нет, -отвечает. – Всё нормально». «А если б государство Курдистан, которое на севере Ирака и на юге Турции образовалось, ты б туда уехал?». «Конечно! Все бы здесь бросил и уехал! Но там сейчас война».
 Водитель оставляет меня у проходной завода железобетонных изделий, где работает Еременко. «Через полчаса Алексей выйдет», - говорит старый узбек-вахтер и рассказывает, что завод выкупили богатые киргизы и что благодаря таким, как Алексей, немного работает. Пока сижу в под навесом, знакомлюсь с директором завода, какими-то крутыми, судя по одежде и иномаркам, на которых приехали, дядьками (может, владельцами завода?), еще какими-то работягами. И вот подходит ко мне светловолосый, крепкий мужик. «Алексей, - протягивает руку, - ты меня ждешь?». Объясняемся, и выходит, что мы с ним не только сверстники, но и одноклассники. Вместе учились в первом классе. Сначала ходили в школу в Октябрьское. Затем, под руководством Натальи Степановны Мазуренко, в Багише. «Если ты свободен, - говорит Алексей, - то на сегодня и завтра ты – мой!» Я с удовольствием соглашаюсь.

  За эти пару дней я столько увидел и узнал, что и за неделю не расскажешь. Но главный вывод, пожалуй, в том, что люди-то не изменились! Сразу же после работы на Алексеевом «москвиче» мы втроем (в машину сел немолодой киргиз) поехали на стройку. Там, на окраине Джалал-Абада, этот киргиз строил себе дом. Большой, глинобитный, с высокой террасой. И, как это там принято, ему помогают все друзья, соседи (это называется «хашар»). В том числе и Алексей. На сей раз он подвез ему железные скобы для стропил. Потом мы поехали к одному инвалиду, обитающему в пятиэтажке. Он татарин. А его жена – немка, она уехала навестить внуков в Германии. У татарина парализованы ноги. Передвигается по квартире с помощью табуретки. На улицу, а тем более в магазин выйти не может. И его готов приютить на время бывший коллега, тоже пенсионер. Вот мы с Алексеем спустили этого татарина с четвертого этажа, перевезли в другой микрорайон и подняли на второй этаж, где нас уже ждали.
  Здесь, в скромно обставленной квартире, мы весь вечер общались за накрытым столом. Говорили о жизни. Никто ни на что не жаловался. Напротив: шутили, смеялись, произносили тосты. Казалось, что собрались самые близкие родственники, хотя они совсем не родственники, просто работали раньше вместе. И мне с ними было покойно и уютно. 
  В этом микрорайоне у Алексея своя квартира. Как он мне поведал, его супруга долго болела и умерла. Вдовец взял в спутницы подругу жены. Вместе и колготятся, идут по жизни уже не один год. У Алексея два сына, оба со своими семьями в России. Еще есть дочь и две внучки, живут у отца-деда, пока муж и папа (кореец по национальности) зарабатывает квартиру в Москве… Если по большому счету, то судьба моего одноклассника Еременко – типична для старшего поколения среднеазиатских русских. Оно, это поколение, оставлено там, теперь уже на чужбине, выживать. Оно старается сделать жизнь своих детей и внуков чуть лучше, выталкивая их подальше из родных, но теперь уж таких неприглядных мест.
  Следующим вечером Алексей забирает меня в Багиш. Привозит в свой дом. Единственный дом русского в этом бывшем станционном поселке. "Лет пять назад, - говорит он, - похоронил бабушку Марию, которая жила в доме за огородом. Совсем одинокая была. А вообще-то многих я здесь хоронил». Вспоминаем фамилии: Степаничев, Штефан, Бурдун, Мазуренко, Волков… Молодежь из этих семейства давно покинула эти края, старики (а это деды и прадеды) – на здешнем погосте. «Все могилы заросли бурьяном, - продолжает одноклассник. – Никто не приезжает ухаживать». Но я переключаю его с грустной темы: «Слушай, Алексей, вот ты держишь два борова. А как же соседи? Мусульмане же запахи чушки не переносят». «Они сами вселялись в эти дома, я их сюда не звал, пусть терпят. Но пока никто не возмущается, кое-кто даже сальце прикупает…» Кроме продуктов свиноводства у него еще покупают самогон. Знатный самогон всегда варили в Багише. Лучше «казенки». И Алексей, похоже, не утратил традиционные рецепты. Как только подъехали, к его дому потянулись местные любители выпить.


  Чтобы доказать самим себе, что мы действительно одноклассники, Алексей вынес из дома (расположились мы, как обычно летом на Востоке, в домашней импровизированной чайхане под виноградом) фотографию. Вот он, наш первый класс! Даже с фамилиями под каждым портретом. Ушастенький, конечно, я. Алексей уже тогда был коренастым, выделялся взрослостью. У меня нет этой фотки. Но есть другая: мы с нашей учительницей Натальей Степановной в цветущем школьном саду. (Там, в Ферганской долине, сады начинают цвести уже в марте). А кто и где сейчас из нашего класса, ни он, ни я не знаем. Оно и понятно: чай, полвека прошло.

  На ужин-шашлык к нам приехала еще русская пара из села Октябрьское. Муж и жена немного младше нас с Алексеем. Но Алексей и его новая супруга с ними дружат. О себе рассказывают мало, больше о детях и внуках. И опять та же история: дети и внуки в России, помогаем им, чем можем. Как зацепятся там, надеемся, нас не бросят… Но ведь скольких уже бросили! Раньше, в благополучные времена, было проще: не нравилось здесь жить, перебирались на другое место кланами. Без особых материальных потерь. Например, наш клан (дед с бабушкой и их семейные дети) переехали в казахский город Джамбул. Потом, через Джалал-Абад, туда же  приехали и мы: отец добился перевода по железнодорожному ведомству.

(Продолжение следует)

Путевые записки
 (Продолжение)

Откуда есть пошел я

  Следующий день посвящаю месту, где родился. А место это называется станционный поселок Багиш. Вообще, родители рассказывали, что родился где-то в горах у Кок-Янгака. Что в тот день пошел сель – грязекаменный поток. Что отец перенес меня – новорожденного и мою маму в безопасное место. Было это в мае. Ну а позже, когда меня зарегистрировали, в графе место рождения записали Багиш.  
Сговорился со златозубым курдом-таксистом за 130 сомов прокатиться в Багиш. Всего туда и обратно примерно километров 45. Проезжаем село Октябрьское – райцентр. Сюда за 4 километра из дома я ходил первоклассником в школу. Но только первые полгода: позже открыли начальную школу и в нашем поселке. А вот и он – Багиш. Конечно, сразу ничего не узнаю: так все изменилось. Много новых глинобитных домов. Улочки унавожены выходящим на выпас скотом. В Кара-Су (речка под таким именем когда-то бурлила через поселок) теперь совсем нет воды…


  Подъезжаем к нашему дому. Кажется, он. Но за кустарниками и деревьями видно плохо. Между прочим, лет 50 назад я посадил здесь целую тополиную рощу. Навтыкал в землю срезанных отцом веток и все они прижились! Сажал вишни, сливы, яблони… Вырос большой сад. Родные удивлялись, а отец говорил: «Тока, у тебя легкая рука, быть тебе Мичуриным!» (он меня Токой называл). Наш дом крайний от железной дороги. А через «железку», чуть наискосок, - казарма. Это и была станция. Здесь же в трех комнатах и располагалась школа. Кстати, и сейчас там школа. А станции нет: поезда-то давно уже не ходят. Нет и ореховой рощи. Вырубили. А были орешины – настоящие великанши: мы, бывало, впятером дерево не могли обхватить. Влезть по гладкому стволу тоже невозможно, и мы сбивали плоды с почерневшей кожурой палками.
  Помню: у нас в доме всегда были бумажные кули с грецкими орехами. Но это больше заслуга моего деда по матери – Павла Никифоровича Коломейца Раньше он жил в орехосовхозе, который находился в горах, в нескольких десятках километрах от Багиша. Там орешины росли по 500-800 лет. Так природа распорядилась, и люди пользовались ее дарами. И еще дед всегда, сколько его помню, содержал пасеку. Меда было не просто много, а очень много: бочки. Пахучего, целебного. И еще в нашей семье рассказывали, что в конце 50-х мед от частных пасечников потребсоюз почему-то перестал принимать. И люди закапывали бочки с медом прямо в урочищах, где стояли пасеки. Где-то и наш такой клад, наверное, лежит: именно тогда дед переехал из орехосовхоза в Багиш. Работал начальником охраны в Заготзерно.
  Вообще, Павел Никифорович – личность незаурядная. Родился в семье уездного мытаря в Жашкове (его отец ездил на пролетке и собирал налоги). Поскольку Никифор являлся представителем власти и был человеком образованным и достаточно влиятельным, то и отправил сына в Петербург, в школу юнкеров. После нее мой дед служил при императорском дворе. А когда случилась революция, перешел на сторону красных – в 1-ю Конную, Буденновскую армию. С ее частями и попал в середине 20-х в Среднюю Азию. О нем – комэске П.Н. Коломейце, есть целая страница в книге «Борьба с басмачеством на юге Киргизии».  Дед был стройный, с особой статью и выправкой. Всегда носил усы, мощные, как у самого С.М. Буденного. А на затылке, почти у самой шеи желтела круглая проплешина – след от острой сабли басмача. О своей азиатской эпопее дед рассказывал скупо: «Захожу в кишлак со своим эскадроном. Спрашиваю: «басмач бар?», «Ёк, ёк!» - отвечают. Только уходим, а из-за дувалов по нам из пулеметов, винтовок... Мы возвращаемся и рубим. Всех, кто под шашку попадет…» Во время Великой Отечественной дед служил в Иране.
  Известно, что борьба с басмачеством шла до середины 30-х. Но эта была борьба Советов с англичанами за сферы влияния, ведь басмачей подпитывала как идеологически, так и оружием Британская империя. Как-то летом мы, пацанята, забрались аж до Синих гор – такие скалистые, отливающие синевой, а  на верхотуре и летом – снежные шапки. Так далеко мы забирались редко: здесь мы ловили птенцов беркутов, чтобы сбыть их беркутчи (киргизам-охотникам) или самим воспитать. И вот среди скал набрели на полузасыпанную осколками гранита пещеру. А в ней нашли длинные, похожие на гробы ящики, в которых в промасленных тряпках лежали ручные пулеметы, винтовки, наганы, патроны… Весь этот арсенал, как узнали от взрослых, был английского производства. Потом его спустили на ослах в долину. Замечу, что это было в конце 50-х. Тогда же, в конце 50-х, ходили еще караваны в Китай, в Кашгар. Помню эти длинные вереницы верблюдов, мерно шагающих по тропам у наших предгорий. Это был Великий Шелковый путь, который когда-то пытались контролировать англичане. Чего греха таить, мы, ребятишки, конечно, хулиганили: воровали головки сахара, еще чего-то. Ведь караван-баши за всей вереницей не уследят…


  Вот такие воспоминания о детстве. И еще, там, в Багише, нахлынуло, как мы со старшим братом охотились зимой на лис. Вот на этой горке Шурик шлепнул из ружья по рыжей. Она упала замертво. На коротких горных лыжах подбегаем, а она – тю-тю! И ни кровинки на снегу. Хитрая бестия, видать, знает, что ружье уже за спиной… Или еще: как скатывались с той же горки на лыжах, а внизу, под горкой был прорыт канал. И если ты вовремя не притормозишь, то рухнешь в этот канал... Канал строили то ли военнопленные, то ли уголовники. Они содержались в спецлагере в отдалении от поселка, с вышками, колючкой и собаками и ходили под конвоем. А когда их стали выпускать на волю, то эти скелеты не могли передвигаться. Одного такого бедолагу накормили местные жители, а он сел на рельсу и сидит. Тут поезд. Человек дернулся с рельса и готов… Заворот от еды.

(продолжение следует)

Путевые записки
(Продолжение)

                                  Жизнь курортная


  В конце концов, я – беззаботный отпускник или щелкопер-морализатор?! Пора отдохнуть. Благо, тут, над Джалал-Абадом, есть одноименный замечательный курорт. С целебными грязями и водой. Почему «над», а не «под»? Потому что курорт находится на горе, на высоте примерно в километр. Мне из гостиницы его хорошо видно. Но взобраться пешком по жаре – себе дороже. Угостиницы сажусь в такси, которые курсируют каждые 15 минут. И через полчаса там.


  На курорт частные машины не пускают, а такси - чуть ли не к бювету. Я попадаю как раз к раздаче вод – слабо и сильноминерализованных сульфатно-гидрокарбонатных  натриево-кальциевых (это я списал с
планшета). Многие здешние источники, известные еще со второго века до нашей эры, считаются священными. По преданию их посещал пророк Аюб (библейский Иов). Бьющие из-под земли воды лечат практически все внутренние органы, а также кожу. Потому и народу на курорте много. И не только киргизов. Встретил нефтяников из Тюмени. Зело рады благодати. Купаются в термальных источниках и бассейне.
Обкладываются торфяно-иловой грязью. Пьют воды. Но, пожалуй, главное – климат. Сам горный воздух, прокаленный нещадным солнцем, но остуженный в густых окрестных садах, тоже лечит. Я брожу по тропинкам босиком и наслаждаюсь. Там, где тень, еще идти можно, но, где солнце – остро жжет ступни. Приходится прыгать зайцем. Меж деревьев зреют маленькие, с мизинчик, плоды, всем своим видом похожи на арбузики, а когда созреют и лопнут, похожи на крупную ежевику. Это очень вкусные и полезные дикие плоды. Не помню, как они называются, но в детстве я их наелся вдоволь. Сейчас, говорят, их собирают и отправляют заграницу. Как лечебный деликатес.

  Пытаюсь взять курсовку. В приемной говорят: пожалуйста, но только не меньше, чем на неделю. Жить можете в здешней гостинице. Конечно, тут недельку провести хорошо. Но это мною не планировалось.
На всякий случай интересуюсь тарифами в гостинице, кстати, весьма приличной. Цены для местных одни, а для россиян – другие, в два раза выше. Такая вот дискриминация…
  Курорт построен при советской власти. С той поры развития практически не получил. Это видно по фундаментам, заложенным в стародавние времена, но так и не воплотившимся в новые лечебные корпусы. Да и забор из плит с пятиконечными звездами вокруг здравницы кое-где повалился.  Нет теперь здесь и существовавшей некогда кролиководческой фермы. Помню, мой старший брат ловил в горах разбегавшихся из
фермы кролей и приносил домой. Они быстро расплодились и тоже разбегались из клеток. Отец ругался, соседи – тоже, ведь прожорливые грызуны губили деревья и огороды.…


  Обратно в город спускаюсь пешком. Вдоль извилистой дороги в горном саду. Примерно на полпути сворачиваю на тропу в ущелье. Ба, да здесь тоже курорт! Только дикий. Бьющие прямо из горы целебные
ключи, маслянистые грязевые лужи в кустах. Хочешь - пей, хочешь - в грязь ложись. А хочешь поесть, отдохнуть – тут же две чайханы. Нахожу многоместную кабину для принятия водных процедур – это такая загородка из плоского шифера. Разделена она на женскую и мужскую половины. Раздеваюсь и под одобрение голой детворы омываюсь. Освежившись жутко горько-соленой водой (потом соль долго сыпалась с тела), выхожу. Сидящая на старых одеялах бабушка что-то мне кричит по-киргизски. Слышу только «акча берч, акча берч!», что означает «денег дай!». Но разве так милостыню просят?! Один из пареньков, который купался со мной, поясняет: «Она требует заплатить за пользование кабиной». «Сколько?» «Пять сомов». Даю 10 – на развитие курортного бизнеса.


(Продолжение следует)

Путевые записки
(Продолжение)

Было родным, стало чужим 
    
   Убей, не помню эту гостиницу. Ну, на фига мне, пацану, гостиница, когда у меня были папка с мамкой с их уютным домом! Но ведь она была, когда я в этом городе жил. Полвека ей, не меньше! Тесноватый холл. Скрипучая лестница. Узкий коридор. Номер простой: деревянный крашенный пол, кровать, санузел и балкон с видом на горы. Сутки жилья в таком номере на наши деньги примерно 200 рэ. Но не в цене счастье… Наконец-то я один и могу никого не слушать и не отвечать на вопросы. После душа выхожу на балкон. Еще теплый от дневного зноя кафельный пол. С близких гор тянет прохладой. А в черном небе такие крупные звезды, что хочется дотянуться рукой и снять их… Блаженство!
  С утра – экскурсия по городу. Гостиница в центре. Значит, рядом базар. И точно – вот оно, кишащее людьми торжище! Сразу подмечаю: что-то здесь не так, как в соседних узбекских городах. Но что? Не вижу нищих. Это раз. Люди больше улыбаются. Это два. Они одеты более цивильно и ведут себя спокойней. Это три. Ну и, наконец, - товар здесь гораздо дороже.  Виноград, например, стоит 40 сомов. Да это же грабеж – аж 28 рэ за 1 кэгэ! Но надо торговаться. На Востоке если ты не будешь торговаться, то, значит, не уважаешь ни себя, ни продавца. Только не надо охаивать товар, это оскорбляет продавца, и он сразу тебя побранит и прогонит.


 Прохожу мимо дедушки-Ленина. Как без него? Особенно сегодня?

 
А мои ноги сами несут к известному адресу: Железнодорожная, 171. Эта улица шла вдоль железной дороги, по которой когда-то пыхтели паровозы в шахтерский городок Кок-Янгак. Но теперь по ней не ходят составы с углем: стальная колея  проходит прямо по базару. На ней торгуют запчастями к технике, скобяными изделиями, старым хламом.  Рельсы заржавели, шпалы и насыпь заросли травой. По ней и топаю. Вот кончился базар, начинаются дома, которые почти вплотную подступают к «железке». А ведь помню, что от железнодорожного полотна до усадеб было метров 50 свободного пространства. Так называемая полоса отчуждения. Она давно захвачена и застроена. Потому дом свой, увы, не нахожу. Не нахожу и полянки, где мы играли в лапту, чижа, кости и лянгу, по вечерам разжигали костры и жарили кукурузу или картошку. А когда совсем стемнеет, подброшенными вверх белыми тряпками ловили летучих мышей: эти гадкие цепкие твари летели на белое и вместе с тряпками падали на землю.
 Стучусь в ворота, где, как я предполагаю, должен бы стоять наш дом №171. Выходит хозяин – немолодой киргиз (примерно, мой ровесник). Объясняю, что я здесь жил до 1963 года. «А я тут живу с 68-го», - отвечает он. И добавляет: «Но я всех старожилов знаю». Заводит меня в расписанную нежными красками беседку, стоящую у ворот, но уже во дворе. Двор, между прочим, ухоженный, с продуманным дизайном: кусты роз, другие цветы, виноградник, аккуратные каменные дорожки, дальше – основательный дом с крыльцом  Видать, зажиточный хозяин. И в правду он, как оказалось, - фермер. Держит скот в районе Багиша – станционного поселка, где я родился. «Завтра я туда еду, если хочешь – поедем вместе», - говорит он. Я отвечаю неопределенно, поскольку не знаю, как построю день. На этом, в принципе, его гостеприимство и кончилось. Даже чаю не предложил. Да и не услышал от него ничего о соседях-старожилах. Правда, сказал, что в бараках напротив, через железнодорожное полотно, живет одна русская бабушка и что она может что-либо рассказать.
     Дряхлая бабка из барака тоже никого не могла вспомнить. У нее было два сына, но младше меня. Так вот, один лет 20 назад принес домой боевую гранату, да и взорвал себя. Другой сын где-то пропал давно. Бабка плачет, причитает: очень плохо ей одной…Жалко старушку. Но чем ее утешишь? Словами? Не скажешь же: все образуется…. У каждого своя жизнь, свои радости и свои печали, свое начало и свой конец. Вот здесь когда-то стоял наш дом. В нем было тепло и сытно. Было весело и беззаботно. Были заботливые, но строгие родители (помню: после какой-либо шалости отец заставлял меня и старшего брата писать расписки о том, что такое больше не повторится)… А вот теперь не нахожу даже следов того дома...
  Назад, в центр иду знакомым улицам. Вот разветвляется улица Калинина. Здесь, на развилке я больно врезался на новеньком, только что купленном мне велосипеде «Орленок» в кусты карагача. Здесь же, на развилке, до сих пор стоит магазин, куда бегал за хлебом (сейчас этот магазин частный, полупустой, торгуют водой и водкой на разлив). Дальше – родная школа №4, где я учился до четвертого класса. Она и сейчас стоит, но закрыта – каникулы. Нахожу «шаштараз» – парикмахерскую, где когда-то старый узбек стриг и брил мне, мальцу, голову…
  Вроде, и улицы те же, и многие дома остались теми же, и даже дух того городка детства тот же, но все это стало другим. Чужим. Раньше, к примеру, в Джалал-Абаде была лишь одна мечеть. Сейчас едва ли не в каждом квартале! И еще строят. (В узбекских городах старинные мечети сохраняются, а новые строятся очень редко). Позже мне расскажут, показывая на возводящиеся мечети, что эту, мол, строит такой-то киргиз, который держит фирму в Москве, а ту – киргиз-«фирмач» из Самары.…

  Но главное отличие в другом. Город, который, по сути, находится на восточной оконечности Ферганской долины, стал почти сплошь киргизским. Нет, административно он всегда входил в состав Киргизии. Но жили здесь раньше в основном узбеки - торговцы, ремесленники, если не считать русских, которых было больше половины всех горожан. Русскими, по общему разумению, здесь считались не только собственно русские, но и украинцы, евреи, немцы, поляки, чехи, венгры и прочие-прочие. Бурная индустриализация Средней Азии и этого края при царизме и, особенно,  Советах потребовала специалистов. Сюда ехали авантюристы, отправляли добровольцев,  ссылали репрессированных – «врагов народа», «изменников Родины», военнопленных. Это были великие подвижники и сыграли свою цивилизаторскую роль. Все, кто потом здесь оседал, жили в городах или рабочих поселках. Коренное же население – киргизы, как правило, обитали в горах, занимаясь скотоводством.
  Мой отец, например, прибыл по так называемому «оргнабору», после раскулачивания его большой зажиточной крестьянской семьи на Украине в начале 30-х. Так вот, приехал по направлению на угольную шахту в Кок-Янгак (имел опыт, подрабатывая в межсезонье на шахтах Донбасса). За время почти недельного пути весь изголодался. А тут – фруктовое изобилие. Залез он в какой-то сад и наелся незрелого урюка. Вот у него и схватил желудок. «Лежу, корчусь на земле в саду, - рассказывал он мне. – Сквозь пелену в глазах вижу:  надо мной стоит человек с огромным кетменем. Ну, думаю, конец мне пришел. Но нет, притащили меня в дом, отпоили айраном, выходили». Позже перевез семью, правда, две  мои старшие сестренки уже умерли от голода…
  Все мы, пацанята, росли, играли и учились вместе. Никогда не дрались по национальной принадлежности. Брали пример с взрослых: они всегда выручали соседей, сослуживцев, знакомых и незнакомых. А тут, с перестройкой, началось деление: кто есть узбек, кто есть киргиз, кто есть русский или немец….  В 90-м году, как я раньше читал в газетах, а здесь рассказали очевидцы, в соседнем киргизском городе Оше произошла массовая, кровопролитная стычка между узбеками и киргизами. Народ против народа пошел из-за земли. Спустившиеся с гор на лошадях киргизы прогнали узбеков. Теперь в приграничных с Узбекистаном городах владычествуют киргизы. Ну и пусть себе, только зачем было убивать друг друга!

  Известно, национализм – огромное зло. Он как ржа разъедает некогда монолитное общество. И если по правде, то катализатор ржавчины – власть имущие. Зачем было, например, Узбекистану переходить на латиницу, когда другие республики пользуются привычной кириллицей? Одна ведь тюркская группа языков. Не обходится и без курьеза. Тот же город Джалал-Абад за последние 15 лет 5 (!) раз менял свое написание: Джалалабад, Жалалабат, Жалал-Абад, Джалалабат (а на узбекской карте и вовсе– JALOLOBOD). Придумали легенду, что город основал батыр по имени Джалал (или Жалал). Хотя известна другая история (и она более реальная): лет сто назад здесь стоял пыльный кишлак, но потом пришла большая индустрия (мануфактуры, хлопкоочистительные и другие заводы, железная дорога) и был построен город. Джалал-Абад.  Принесли ли пользу упражнения в лингвистике?

(Продолжение следует)

Путевые записки
Продолжение
 Такие разные границы
  День клонится к вечеру. А вечер, по моему плану, я должен встретить в Киргизии. Сажусь в бусик «Форд» в сторону Уч-Кургана – там, по слухам и карте, удобный пограничный переход. От жары и усталости веки слипаются.  Хоть водителя и предупредил, что мне нужно выйти вблизи погранперехода, но тот проехал мимо. И вот я - в Уч-Кургане, то ли городе, то ли поселке, ничем не примечательном. Там срочно ловлю колымагу – чихающий «Москвич-408», и - к границе. Высадил меня шофер у самих ворот погранперехода и, получив несколько сот сум, дал деру.
  И вот представьте себе такую картину. Человек стоит у ворот, в который упирается дорога, а ворота – на замке. Натурально - на огромном висячем замке! Вокруг пустынные поля, а вдоль границы – ограждение из сетки. Нахожу едва приметную калитку. Но и она, похоже, заперта. Что делать? Не лезть же через забор? Прошел в одну сторону метров 200, в другую – столько же, нет прорехи. Снова к калитке. Толкаю, дергаю – не открывается. Разозлился, да ногой по торцу –раз! Калитка со скрежетом приотворяется.
  Топаю по дороге к виднеющимся вдалеке строениям. Подхожу – ни души! Заглядываю в низенькие окна: никого! И вот, наконец, вижу: в одной из комнат торчат босые ноги. Стучу в оконце. Там, внутри, зашевелились.
  Разбудил на свою голову! Мятые служивые, заведя в комнату, учиняют форменный допрос. Пограничник: откуда приехал, где был, что делал, с кем встречался? Таможенник, роясь в моей сумке, интересуется: это что такое (достает фирменный пакетик кофе)? А это что (вытаскивает пакет с влажной салфеткой)?  Так дошел до запасных трусов и носков. Наконец, один ставит штамп в паспорте, другой отбирает декларацию, - иди!
  Теперь к киргизскому погранпереходу, который примерно в километре. Где-то посреди пути по нейтральной полосе вижу фуры дальнобойщиков. Рядом, на кромке поля - беленый дом. Почти впритык к нему, над арыком помост чайханы. На ватных одеялах полулежат шофера. Как с ними не поболтать?! Тем более что у меня, по словам узбекского таможенника, могут быть в Киргизии проблемы с узбекской валютой. Мол, там сумы не меняют. Шофера, они оказались узбеками, подтвердили, что выгоднее поменять сумы на сомы здесь, в Узбекистане. «Эх, только что уехал уртак (товарищ, значит), который хотел поменять сомы, - сказал один дальнобойщик. – Но ничего, сейчас что-нибудь придумаем!» Позвали хозяина дома (он же чайханщик), спросили, сможет ли тот совершить обмен, но он ответил, что сомов у него сегодня нет. Но это можно сделать в Уч-Кургане. За это и ухватились. В общем, отдал я чайханщику оставшиеся  сумы, тот сел на велосипед и покатил.
  А мы тем временем неспешно, как и подобает на Востоке, беседуем за жизнь. Я честно поделился впечатлениями о поездке по благодатной Ферганской долине, сделав особый упор, что уж очень народ узбекский бедствует. Причем, незаслуженно, ведь он, народ, испокон веков работящ и предприимчив. Шофера согласно покивали и заявили, что во всех бедах виноваты узбекские власти. «Вот смотри, брат, - горячился один шофер, - мы узбеки, а работаем в Киргизии, Казахстане, ездим даже в Россию. А почему? А потому, что нам не дают работы на родине. Ничего из Узбекистана нельзя вывозить. Понимаешь, урожай всякий – фрукты, овощи, бахчевые – даром пропадает, а мы это вывезти не можем. Если бы в Россию наши арбузы отвезли – кому плохо бы стало?!»
  Мы уже второй арбуз съели и третий чайник выпили, а нашего посланца все нет. Я уже чуток заволновался – начинает смеркаться, доберусь ли  сегодня до Джалал-Абада? Мужики, правда, предлагают ночевать прямо тут, в чайхане. (Сами они здесь третью ночь – груз ждут). Можно, конечно. Но тут подъезжает запыхавшийся чайханщик, бросает пачку киргизских сомов (это вместо почти полусотни пачек сумов!).  Один из водителей пересчитывает  деньги, говорит: «Все правильно», и отдает мне. Я премирую какой-то купюрой чайханщика, всех благодарю, прощаюсь и спешу к киргизам.
  Киргизские служивые  встречают радушно. Без всяких вопросов выполняют формальности, объясняют, где и как поймать машину на трассе, которая идет вдоль границы. Минут 20 спустя, уже почти в ночи, я катил на шикарной иномарке в город своего детства – Джалал-Абад. Мои новые спутники –  интеллигентная пара средних лет, особо не интересовались мной. Да и я не склонен был к разговору: устал. Но просьбу мою – подбросить в городе до гостинице уважили. За 80 кэмэ пути взяли 100 сомов (около 70 российских рэ).
(продолжение следует)

Путевые записки 
(продолжение)
   
 Беда с кровью вперемешку

 Тут же, на базаре, несмотря на протесты Юлдаша (так зовут моего нового знакомца) я купил пару килограммов баранины для плова и дыньку. Затем неспешно двинулись по городу. Здесь многоквартирные, в основном двухэтажные, дома и общественные здания перемежаются частными особняками. В одном из таких  особняков и жил Юлдаш со своей старушкой. Дети их разъехались: одни живут отдельно,  другие где-то на заработках в России. В доме чисто, тихо и сумрачно, поскольку окна снаружи прикрыты картоном – чтоб не пускать жару. Я расположился на деревянном помосте под виноградником, а хозяин стал хлопотать у очага во дворе. По восточной традиции только мужчина должен готовить плов. Жена Юлдаша принесла мне горячий зеленый чай и сладости. В наши разговоры, как и положено мардже, не вмешивалась, и вообще старалась держаться в стороне. Не стала она с нами и ужинать… 
А за ужином, который затянулся далеко за полночь, Юлдаш поведал о сегодняшней жизни Узбекистана в целом и Ферганской долины в частности. Говорил, что управляют этой страной и областями кланы. Кто выбьется в хокимы (по-нашему - главы администраций), тот и ставит всю свою родню на руководящие посты. А это значит, что правды здесь не найдешь, что всё под контролем одного человека и что все деньги стекаются в один карман. Людям это не нравится, что и приводит к взрыву народного негодования. Таковой случился три года назад в Андижане. Тогда, в мае 2005 года, андижанцы поднялись против местного хокима. На улицы вышли все: молодые и старые, мужчины и женщины…. Они захватили почти все административные здания, открыли тюрьму, где сидели в основном невинные, но неугодные хокиму. Все сошлись на центральную площадь. На митинге потребовали от Каримова (президента страны) оградить от произвола. Меры были приняты - приехали солдаты, прибыли на трех самолетах из Ташкента спецназовцы. Они и постреляли народ. Было очень много убитых, тысячи раненых. Убитых увезли на грузовиках. Раненых тоже куда-то увозили и больше домой они не возвращались… «Только за это Каримова нужно отдать под суд!», - заключил  Юлдаш.
  Утром мы позавтракали великолепным вчерашним пловом и свежим чаем. Хозяин напихал в мою сумку лепешек, винограда и фруктов из собственного сада и проводил до стоянки бусиков-маршруток.

  Дальше я примерно знал, куда ехать. С отцом объездил всю Среднюю Азию - он был железнодорожником и всюду брал меня с собой: Бухара, Самарканд, Душанбе, Ленинабад, Ашхабад, Ташкент, Фрунзе, Алма-Ата… А Ферганскую долину мы, помнится, объездили вдоль и поперек. И не раз! Но это было с полсотни лет назад. Тогда была другая страна, был другой строй, были мир и дружба между народами. В «кровавый Андижан» ехать не решаюсь, тем более, что там, как сказал Юлдаш, уже нет погранперехода в Киргизию (его закрыли после того, как андижанцы толпами бежали в соседнюю республику), куда мне дальше надо. Направился в Фергану и Маргилан. Их объехал за один день. Города эти в столь беглом наскоке не показались отличными друг от друга. Древние мечети с голубыми куполами, шумные базары, улицы-сады, где висят груши и яблоки, абрикосы и сливы, виноград и вишни. Хочется сорвать? Рви. Ни одного косого взгляда, ни одного грозного окрика. Правда, многие люди, особенно молодые, по-русски – ни бум-бум, а моего узбекского явно не хватает, чтобы пообщаться.


  Еще я очень хотел посетить Коканд. Там, помню, большая древняя крепость. Ее русский генерал Скобелев долго не мог взять. Это было еще во второй половине Х1Х столетия. Вообще, история Узбекистана чрезвычайно богатая. Процветание эта страна  получила при знаменитом Тимуре. Тимуриды владели огромной территорией: на юге до Персии, на севере до Сибири, на западе до Дона и на востоке до Алтая. Потом, после крушения Золотой Орды, произошло размежевание среднеазиатских племен на народы. Хан по имени Узбек и считается прародителем нынешних узбеков. Но позже Узбекское ханство распалось на Хивинское, Бухарское, Кокандское, которые много позднее присягнули на верность русскому царю. Большевики затем снова скрепили всю эту территорию в Узбекскую ССР. В развитие этой республики вливались огромные деньги, и народ здесь жил одинаково счастливо. Как весь советский народ. У нынешних же правителей, судя по всему, не хватает ума организовать здесь нормальную жизнь

Конечно, люди сами пытаются организовать свою жизнь. По разному. Вот на снимке, к примеру, минимаркет у ворот. Продается здесь всякая мелочь. Здесь у детишек я отоварился кулечком жареных семечек. Он обошелся мне около 50 копеек...

(продолжение следует)

Путевые записки
(продолжение)

Здравствуй, гость дорогой!

Да, в долине жизнь веселей. Вот въезжаем в маленький кишлак. Какой тут
базар! Крутые бурты дынь, арбузов, развалы фруктов, овощей. Огромный
лепешечный ряд. Есть тут ряды сухофруктов, халвы, пастилы. А еще здесь
можно одеться и обуться, купить пива, сигарет, да и всего, чего душе
угодно. «А все потому, - объясняет водитель, - что рядом курорт. Сюда
люди много приезжают. Джюда яхчи, хорошо здесь! Хочешь, оставайтесь?».
В мои планы остановка в этом неизвестном мне месте не входила. Хочу
туда, где я когда-то бывал. Хочу в Наманган. В тот город, про который
когда-то пели: «В Намангане яблоки спеют ароматные, на меня не смотришь
ты – неприятно мне…». Это по-русски звучит не очень складно, а вот на
узбекский мотив, поверьте, очень даже красиво.
И вот въезжаем в Наманган. Мои попутчики вышли раньше, и теперь водитель, остановившись
у многоквартирного дома, с кем-то разговаривает по мобильнику. Ждем
кого-то. Наконец, в машину подсаживается опрятный и, что интересно, в
галстуке на выглаженной сорочке с коротким рукавом, аксакал.
Оказывается, водитель решил познакомить меня со своим отцом. А отец,
видимо, по такому случаю приоделся. «Карим, - представился мне
старичок, - бывший совпартработник, сейчас на пенсии». «А я думал
мугалим»,- сказал я. «Да я и сейчас учительствую, учу наших бала
русскому языку, разве только на пенсию проживешь!». Карим приглашает в
свой дом, хочет оставить ночевать, и вообще сделать гостем на несколько
дней. Чтобы я мог погулять на свадьбе его дочери. «Вот сейчас выдаю
последнюю дочь замуж, - говорил он. – Этот сын, - он ткнул пальцем в
водителя, - в прошлом году женился. Купил ему эту машину, пусть
зарабатывает. Другой сын давно женат, живет отдельно… Давай, оставайся.
Со всеми познакомлю!»   
  Но я вежливо отказался.  Не знаю, почему. Может быть, назойливость менялы Гулама сыграла роль. Карим даже оставил мне номер мобильника, чтобы в случае, если я передумаю, мог ему
позвонить. Он со своим сыном отвез меня, как я и просил, до
центрального городского рынка, то есть, до главного базара. Поскольку
Наманган, как и всякий другой восточный город, и есть базар. Но здесь –
в Чорсли, жизнь кипит-бурлит с утра до ночи. Да и теплой южной ночью
тут можно всегда что-нибудь купить: многие торговцы спят рядом с
прилавками.
Вот она, с детства памятная стихия: безобидная
базарная толкотня, гомон толпы, крики зазывал, веселые и протяжные
песни. Тут, кажется, нет покупателей. Все что-нибудь да продают,
предлагают, меняют. Вот мальчишка стоит у помятого, но
свежевыкрашенного еще советского аппарата газводы, дашь монетку –
нальет стакан. Много нищих. Закутанные в ватные стеганые халаты, они
что-то бубнят, выклянчивая денежку. Встречаются побирушки женщины с
детьми. Но это совсем не те, что время от времени наезжают в российские
города, добираясь аж до Питера. К нам, как правило, приезжают люля –
таджикские цыгане, народность такая, чей извечный удел -
попрошайничество. Узбеки очень трудолюбивый народ. И если кто-то из них
«становится на паперть», то только от  безысходности. Узбеки –
прекрасные земледельцы, ремесленники. Народ с многовековой
самобытностью и культурой…


Вижу надпись кириллицей (официально власти суверенного Узбекистана перевели грамматику на латиницу, а
почему не на арабскую вязь? Это было бы естественней) на приземистом
здании: «Китаб дукени». Книжный магазин! Захожу в просторное, но с
низенькими потолками помещение. «У вас есть карта Ферганской долины?»,
- интересуюсь у старенького щупленького продавца. Тот суетится, роется
в бумажных ворохах, потом спрашивает у молодого коллеги. Они вместе
ищут, а я пока рассматриваю книги. Абсолютное большинство из них – на
узбекском языке. Но есть и на русском, те, правда, не новые, уже
пользованные - зачитанные. «Нет!» - сокрушенно разводят руками
продавцы. «А подробная карта или атлас Узбекистана?». «Эта – пожалста!»
– отвечают они и спрашивают: «А вы откуда приехали?». «Из Питера… из
Санкт-Петербурга». Молчание. Никаких тебе эмоций! Как будто и не
слышали о таком городе… «Да из Ленинграда!», - заполняю неловкую паузу.
«А-а-а!» - хором заакали-закивали не только книготорговцы, но и вся
публика, находящаяся сию минуту в лавке. Естественно, как-то сразу речь
потекла о Ленинграде. Кто-то в этом городе был, кто-то учился, а кто-то
просто о нем читал, а один даже вспомнил про «Аврору». «А что, «Аврора»
там еще стоит?» «Стоит, на Неве, недалеко от моего дома». «А-а-а! Вот
хорошо!»
После такого разговора с картой-простыней под мышкой
покидаю магазин. Иду снова по базарным рядам. И вдруг замечаю, что все
со мной здороваются: «Здрасть!», «Ассолом алейкум!» Ну, я - человек
воспитанный, конечно же, всем отвечаю: «Привет!» - (молодым), «Алейкум
ассолом!» - (старикам). А сам думаю: с чего бы это, с незнакомцем
здороваться? Убеждаю себя: вот она, славная восточная учтивость!
После долгой дороги любому путешественнику одна дорога – в туалет. Извините,
но про это место не могу не рассказать: уж больно оно необычное.
Туалетные заведения здесь почти что храмы. Поражают чистотой. Даже если
они находятся рядом с  многолюдным базаром, как это. Итак, захожу. На
входе, где в кабинете возлегает на топчане старый узбек, отдаю сотню
сум. Мне вручают высокий кувшин с узким длинным носиком и большое
бумажное полотенце. После нужных дел – омовение теплой водой, которая
набирается в титане. Тут же можно принять душ – для этого отдельные
кабинки. А можно просто помыть ноги, сидя на персональном стульчике
перед струйками воды. Писсуаров и унитазов нет. Нужду (даже малую)
справляют вприсядку и манипулируют только левой, «неверной» рукой…
А теперь - в кафе. Выбираю знатное - с видом на базар. Интересно же
наблюдать сутолоку: дехкан, гончаров, точильщиков, снующих туда-сюда
перекупщиков, носильщиков с тележками и без, женщин в черной парандже,
тех же нищих…  Заказал шашлыки, лагман, салаты, зеленый чай в большом
фаянсовом чайнике и с маленькой пилой. Все стоит по нашим меркам  сущие
копейки. Некоторые посетители кафе, наверное, стесненные в средствах,
заказывают лапшу без мяса или отварной рис, а то и просто чай с
лепешкой… Сижу, жую, наблюдаю. Как-то незаметно ко мне подсаживается
благообразный веселый старичок – очень похожий на фольклорного Ходжу
Насреддина. И начинает на чистом русском разговаривать со мной: о жаре,
о кок-чае, который я пью и который только и может спасти в такие часы,
о том, о сем. Как будто мы давно знакомы. «Как тут тебе жизнь?», -
спрашивает. «Нормально, только вот народ очень бедно живет. Нищих
много... Да я не местный, я из Ленинграда». «Знаю, - говорит старичок.
- Уже весь базар знает! У нас русских очень уважают. Жалко, все они
уехали. А теперь наши дети в Россию на заработки едут. Россия – хорошая
страна!»
  Хочу я этому Ходже дать отлуп: что, мол, уже возлюбили
русских и Россию, а еще лет 15-20 тех же русских прогоняли, не давали
здесь житья?! Даже грозились устроить против них «ночь кривых ножей».
Как порезали турок-месхетинцев (была такая резня в конце 80-х). Но
чувство гостя удерживает меня от скандала, и я только слушаю аксакала.
А тот продолжает: «Да, у нас совсем плохо. Работы никакой нет. Пенсии
хватает на три дня. Правители совсем о народе не думают». Он переходит
на шепот: «Тихо надо говорить - здесь каждого подслушивают. Потом за
такие разговоры в зиндан посадят. Вот народ и молчит, не бунтует».
Испугавшись собственной крамолы в общественном месте,  старичок (он
точно не Ходжа – тот был храбрым, мог и с падишахом поспорить) зовёт:
«Пойдем ко мне домой, гостем будешь!». Я соглашаюсь: близится вечер, и
надо подумать о ночлеге

(продолжение следует)

Путевые записки
(продолжение)

Через перевалы в долину

На озаренной
первыми лучами июльского  солнца площади меня ждали таксисты: «Куда,
брат?». А, узнав, что в Ферганскую долину, наперебой стали предлагать
тарифы: «Сто тысяч сум и мухой долетим!». «А я за восемьдесят довезу,
пэхали!»… Женщина-меняла, оказавшаяся рядом, сильно расстроилась,
услышав, что я уже обменял рубли, и обиженно сказала: «Я бы тебе по 52
отдала». «Ну ладно, - думаю про себя, - теперь меня не проведете!».
Сговорился с одним водилой, чтоб за три сотни сум  доставил меня до
Кулюка. Кулюк – это самый крупный базар на окраине Ташкента. А базар –
это средоточие всей экономической жизни Востока. Так было всегда, так
осталось и поныне. Здесь, на  Кулюке, продают все:  домашнюю живность,
машины, арбы на резиновом ходу, утварь, одежду и обувь, овощи и
фрукты.  Здесь же и стоянка частных извозчиков с разномастными
машинами: старые «Волги» (еще с оленем на капоте), такие же древние и
такие же ухоженные «Москвичи» и, разумеется, гордость узбекского
автопрома – «Дэу-Нексия». Вот на такой машинке я и покатил в Наманган
за 10 тысяч сум. По нашим деньгам – это 200 рублей, а ехать-то в этот
город больше трехсот километров! Хотя были и другие варианты, например
в Андижан (тоже мне знакомый город, который тоже рядом с моей малой
родиной) – 15 тысяч.
В дороге вглядываюсь в мелькающий за стеклом
окрест. Хочу увидеть приметы нового Узбекистана. И увидел: заброшенные
предприятия, зияющие черными пустотами окна панельных многоэтажек.
Водитель –  улыбчивый парнишка  и наш попутчик – возрастом чуть старше,
но по приветливости такой же рассказали (были в машине еще марджа –
женщина с ребенком лет восьми, но они стеснительно молчали), что все
сломалось давно, что работы здесь нет. Авиационный завод в Чирчике
«поломат» и даже новый корейский завод скоро «поломат».  Ребята сносно
говорят по-русски. Мне они стали симпатичны. И вот в одном из кишлаков,
где перед крутыми перевалами обычно останавливается проезжий люд, я их
решил угостить. Купил огромный арбуз за 200 сум (это четыре рубля!),
который в чистеньком очень даже современном кафе официантка вымыла и
порезала на металлический поднос. Принесли еще манты, другую восточную
снедь. Парень-попутчик заказал графинчик водки и настойчиво стал
угощать меня. Пить я, конечно, не стал – наступала яростная полуденная
жара, но приличия ради пригубил: та еще гадость!. В такие часы по
местным обычаям люди прячутся в свои глинобитные кибитки (дома) или в
тенистой чайхане, которая устраивается над журчащими арыками. Только
там спасительная прохлада.
Дальше начались горы. Подъем, еще подъем,
и еще выше! Асфальт с одного бока обрывается кручей, огражденной хилыми
столбиками. Глянешь вниз – там бирюзовое озеро.  В ущельях делается
запруда и с весны, когда тают снега, озера наполняются. Вода здесь
ценится, как, наверное, нигде. Расходуют ее экономно. Из-за нее дерутся
и даже убивают. Так было всегда. Из-за нее сегодня ссорятся
государства. Известны конфликты между Узбекистаном и соседней
Киргизией, которые перекрывают водостоки  друг от друга. Такая же
ситуация между Узбекистаном и южным Казахстаном.










Ну а сейчас справа от нашего пути всего-то в десяти километрах –
неспокойный Таджикистан, а еще южнее и того более – Афганистан! Едва ли
не на каждой развилке стоит усиленный пост милиции или военных. А вот
перед перевалом Камчик дувал нас, как, впрочем, и всех проезжающих,
остановили. Водитель немедленно тормозит машину и трусцой бежит к
офицерам, сидящим у стола прямо посреди дороги. Кругом  с автоматами
наизготовку стоят солдаты. Водитель что-то говорит офицеру, а потом
машет мне рукой. Мне стало тревожно. Но вида не подаю. Спокойно подхожу
к офицерам, отдаю паспорт, также спокойно отвечаю на пару вопросов,
типа: куда едете, зачем и есть ли недозволенные вещи в багаже. Говорю,
что русский турист, хочу повидать красоты Ферганы, оружия и наркотиков
нет. Верят на слово, но, правда, посмотрели отметку ташкентских
погранцов в паспорте.
Но самая  впечатляющая картина была впереди.
«Сейчас будем проезжать тоннель, - уже в третий раз предупреждает
водитель, - спрячьте  фотоаппарат и мобильник».  Я, естественно, давно
уже спрятал в чехлы и еще прикрыл курткой. И вот он – стратегический
объект. К  черным ноздрям белой горы, куда заводит дорога, подступают
обледенелые снега. А из них торчат артиллерийские и зенитные орудия, из
блиндажей мирно тянется в небо дымок. На высоком постаменте меж двух
дырок тоннеля (одна дырка - въезд, другая – выезд) в полной экипировке
(бронежилете, каске и с «калашом» на груди) стоит часовой. Как тут
такую картинку не снять?! Но нельзя.
Дальше поехали веселей. Потому
что начался спуск в долину. После суровой природы гор начинается
буйство зеленых красок. Свечками стоят знаменитые пирамидальные тополя,
кругом сады, квадраты и прямоугольники кукурузных и хлопковых
плантаций. Хлопок и раньше был главой узбекских полей. Сколько я,
будучи еще юным школьником, собрал этой пушистой ваты! Пальчиками 
достаешь ее из  разверстой пасти коробочек и - в фартук. И так целый
день на жаре. Из нее, ваты, между прочим,  делают не только ткани, но и
порох, а из семян выдавливают замечательное масло. Розоватые цветы
хлопчатника – отличный медонос. А знаете, как эти коробочки, из которых
вата вылезает, раскрываются? Надо выйти на заре на хлопковое поле и тут
услышишь сухие выстрелы. Точно где-то идет бой.  Который, впрочем,
перебивается мирным посвистом перепелов: фьють-пуру, фьюить-пуру… В
смысле: вставать пора, вставать пора!.. Кстати, плохая чайхана, если
нет в ней перепела в клетке. Да и дома многие узбеки держат этих
невзрачно-серых птиц. Не для еды, а только ради их песен.

(Продолжение следует)

Путевые записки

Возвращение в страну детства

Наверное, это уже близость к старости, когда вдруг хочется вернуться в далекое-далекое детство. Вернуться туда, где родился, где сделал первые шаги и потом босоногим бегал по горячей пыли и острым колючкам. Вернуться, чтобы удостовериться, что все, что помнишь, было с тобой и что сегодня, в этой круговерти бытия ты – это ты. Словом, замученный ностальгией решился: взял билет на самолет, да и вперед! Туда - в Ташкент, в Ферганскую долину.

Хочешь стать миллионером? Лети в Ташкент!                   
 
Ташкент меня встретил предрассветными сумерками. Надо было сделать три подхода к таможеннику, чтобы выйти из зоны прилета. Еще до покупки билета я знал: для поездки в суверенные восточные, бывшие некогда братскими, республики нужен всего лишь заграничный паспорт. И все! Летел я из Питера транзитом через Москву, а можно было через Ригу – так вышло бы на тысячу рублей дешевле, но с большим крюком. Еще в Шереметьево-2 пожилой узбек, который гостил у дочери в Вирджинии и теперь возвращался из Америки домой, дружески проинструктировал меня о курсе валют, о том, где лучше обменять рубли и как лучше добраться до Ферганы. Оставались  неясными еще некоторые вопросы моего предстоящего путешествия, но в  шереметьевской сумятице, когда вместо Ташкента я едва не улетел в Пекин (оба «Боинга» стояли рядом и после общего накопителя на посадочных «кишках» пассажиров уже никто не проверял), мы с этим приятным аксакалом потерялись. А тут, в Ташкенте, сонный таможенник сначала послал заполнять декларацию, затем еще одну – надо в двух экземплярах, а уж потом, поковырявшись в моей дорожной сумке, вяло махнул рукой: свободен!
Встречающих меня, в отличие от других, не было. Я – вольный странник, дервиш. Куда хочу – туда заворочу. Но сначала надо оглядеться-осмотреться. Последний раз  в этом аэропорту бывал лет 30 назад. После питерских и московских  самолетных гаваней, где вечно тьма народа, тут совсем малолюдно. И во всем – грустные следы запустения. Кафельная плитка, очевидно положенная еще в годы Союза, отвалилась, на площади меж полуразрушенных плит  выросла трава… Но главное – нигде никакой информации. Нашел, наконец, exchange, но в  будочке под этой вывеской рубли не меняют, только баксы.
Тут и подкатился ко мне тип, торопливо отрекомендовался: «Гулам, полковник, воевал в Афганистане, вот весь в рубцах, поменяю рубли по нормальному курсу». Точно: выправка военного и шрамы имеются. Вежливый, но уж такой назойливый, как будто без него не будет мне счастья. «Канча, почем?», - спрашиваю. «Один к 49». «Не-а, - отвечаю, - не пойдет». Гулам не отстает, сопровождает меня всюду и сердито отгоняет таких же, как он, менял. Но я то знаю, что 49 сум за 1 рубль – это мало. Можно поменять и за 52, а в банке, говорил мне самолетный попутчик, даже за 53.Долго полковник меня опекал. При этом рассказал, кажется, про всю свою жизнь: о том, как храбро воевал, как сейчас ему туго: у него-де четверо сыновей, двух  женил, еще двух надо женить…
Я уже обследовал воздушные ворота страны, сходил даже в зданьице местных авиалиний: может быть, есть рейс на Фергану, но к сожаленью или к счастью, самолетов на сегодня туда нет. А Гулам все воркует: «Эй, зачем самолет, на такси за полдня доедешь и дешевле будет!». «Хош, - говорю ему, - давай по полтиннику за рубль, и разбежимся». «Хош! Давай!», - радостно соглашается он. И повел меня мимо знакомой ему охраны, назад - в главный аэропорт, на третий этаж - в кафе. Там я ему вручил красненькую пятитысячную купюру, а он в ответ принес от буфета и вывалил на стол с полсотни толстых пачек узбекских сум. «Считай», - говорит. Я за голову схватился: если мне все эти замусоленные бумажки-фантики считать, то полдня потеряю: 250 тысяч! И среди этих денег самая крупная купюра 1000 сум, но в основном сотенные и двухсотенные. «Хоп майли, афганцу верю», - говорю и смахиваю кучу денег в свою полупустую сумку. Позже выяснил: не обманул.

(Продолжение следует)