А я хочу туда где солнце, я так хочу в другое время года...

	Никогда не бойся ошибаться — ни увлечений, ни разочарований бояться не надо. Разочарование есть плата за что-то прежде полученное, может быть несоразмерная иногда, но будь щедр. Бойся лишь обобщать разочарование и не окрашивай им все остальное. Тогда ты приобретешь силу сопротивляться злу жизни и правильно оценишь ее хорошие стороны. (Александр Грин)

	Если уж заблуждаться, пусть это будет по велению сердца. (Джордж Байрон)

	http://button.dekel.ru/

	Мужчины не знают как расстаться, а женщины - когда...

  Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  ... ... с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

	Хотелось бы верить, что в следующей жизни мы будем красивее, счастливее, удачливее, успешнее... Но, к сожалению, другой жизни уже не будет, есть только эта...

 В бешеном ритме современной жизни, где царит всеобщее взаимное равнодушие и процветает одиночество, только любовь кажется непререкаемой святыней, панацеей и терапией от невыносимой боли существования. 
 Кажется, стоит найти кого-то... Родного, близкого - и все проблемы оглушительной разобщенности рассеятся, как туман. Только найти - и все!
 Это жгучее желание провоцирует нас на необдуманные поступки и невзвешенные решения.
 Мы торопимся, нам надоело неприкаянно скитаться по свету, нам некогда разбираться в деталях и вдаваться в подробности. Мы хватаемся за первое, что подвернется под руку.
 И старательно сочиняем свою историю любви усилиями фантазии, подогреваемыми потребностью заполнить тот душевный вакуум который не позволяет нам жить гармонично.
 Но зачастую это всего лишь выдумка, которая лишь ненадолго способна отвлечь нас от этого невыносимого состояния...

	Я так боюсь не успеть хотя бы что-то успеть... (Земфира Рамазанова)

	Оказывается, чудеса бывают. Но только всё как-то мимо, мимо.....

       Любовь


 Это больше, чем мое сердце
 Это страшнее прыжка с крыши
 Это громче вопля бешенного
 Но гораздо тише писка забитой мыши
 Это то, что каждый всю жизнь ищет
 Находит, теряет, находит вновь
 Это то, что в белой фате со злобным оскалом
 По белому свету рыщет
 Я говорю тебе про любовь
 Она сама по себе невесома
 Она легче, чем твои мысли
 Но вспомни как душу рвало,
 Когда она уходила
 Как на глазах твоих слезы висли
 Она руками своими нежными
 Петлю на шею тебе набросит,
 Не оставляя ничего от тебя прежнего,
 Cама на цыпочки встать попросит
 Ты даже не сможешь ее увидеть
 Ты никогда не заглянешь в ее глаза,
 А думаешь о том как бы ее не обидеть
 Не веря в то, что она действительно зла
 Ты можешь с ней расцвести и засохнуть
 Она сожрет тебя как цветок тля,
 Но все равно лучше уж так сдохнуть,
 Чем никого никогда не любя
 С ней хорошо, без нее как-то странно
 Мне не хватает ее слез радости
 Если она пришла, то тут же уходит плавно
 Бросая в лицо какие-то гадости
 Я держу свою дверь закрытой
 Чтобы стучалась она перед тем, как ко мне войти
 Чтобы не оказалась она той, мною давно забытой,
 Той, с которой мне не по пути.

       
         О любви

Рыдает дождик с самого утра, 
А на озябшем, мокром перекрестке 
Стоит Любовь, забытая вчера, 
И кутается в жалкие обноски. 
Недавно лишь кружилась на балу, 
Смеялась, пела, в счастье утопая... 
Но вдруг вчера пришлась не ко двору, 
И вот стоит как нищенка простая. 
Какой абсурд: лохмотья из парчи 
И до крови искусанные губы. 
Она не плачет, нет…она молчит 
И только крепче стискивает зубы. 
Любовь стоит с протянутой рукой, 
Она не просит денег и нарядов.. 
Ей просто нужен кров над головой, 
Тепло и сердце, бьющееся рядом.

    Андре МОРУА.

      "Вы существуете, и вместе с тем  вас нет. Когда один  мой друг предложил
мне писать вам раз в неделю, я мысленно  нарисовал себе ваш образ. Я  создал
вас прекрасной -- и  лицом,  и  разумом. Я знал: Вы не  замедлите возникнуть
живой из грез моих, и станете  читать  мои послания,  и  отвечать на них,  и
говорить мне все, что жаждет услышать автор.
     С первого же дня я придал вам определенный  облик  --  облик  редкостно
красивой и юной женщины, которую я  увидал в театре. Нет,  не на  сцене -- в
зале. Никто из тех,  кто был со мною рядом, не знал ее. С тех пор  вы обрели
глаза  и  губы, голос  и стать, но,  как  и  подобает, по-прежнему  остались
Незнакомкой.
     В печати появились два-три моих письма, и  я, как ожидал, стал получать
от  вас  ответы.   Здесь  "вы"  --  лицо  собирательное.  Вас  много  разных
незнакомок: Одна  -- наивная, другая --  вздорная,  а третья  --  шалунья  и
насмешница.  Мне не терпелось затеять  с вами переписку, однако я удержался:
вам надлежало оставаться всеми, нельзя было, чтоб вы стали одной.
     Вы укоряете  меня  за сдержанность, за мой  неизменный  сентиментальный
морализм.  Но что  поделаешь?  И самый  терпеливый  из людей пребудет верным
незнакомке  лишь  при  том  условии, что однажды  она откроется  ему. Мериме
довольно быстро узнал о том, что его незнакомку зовут Женни Дакен*, и вскоре
ему позволили поцеловать  ее прелестные ножки. Да, наш  кумир должен иметь и
ножки, и все остальное, ибо мы устаем от созерцания бестелесной богини.
     Я обещал, что стану  продолжать эту игру до той поры, пока буду черпать
в ней удовольствие. Прошло больше  года, я поставил точку в нашей переписке,
возражений не последовало. Воображаемый разрыв совсем не труден. Я сохраню о
вас чудесное, незамутненное воспоминание. Прощайте. А. М."

 Андре МОРУА. Письма незнакомке
    
            Об одной встрече.


В тот вечер я был не один в "Комеди Франсез". "Давали всего-навсего
Мольера", но с большим успехом. Владычица Ирана* от души смеялась; Робер
Кемп, казалось, блаженствовал; Поль Леото* притягивал к себе взоры.
Сидевшая рядом с нами дама шепнула мужу: "Скажу по телефону тетушке
Клемансе, что видела Леото, она обрадуется".
Вы сидели впереди, закутавшись в песцовые меха, и, как во времена
Мюссе, покачивалась предо мною подобранная "черная коса на дивной гибкой
шее". В антракте вы нагнулись к подруге и оживленно спросили: "Как стать
любимой?". Мне в свой черед захотелось нагнуться к вам и ответить словами
одного из современников Мольера: "Чтобы понравиться другим, нужно говорить с
ними о том, что приятно им и что занимает их, уклоняться от споров о
предметах маловажных, редко задавать вопросы и ни в коем случае не дать им
заподозрить, что можно быть разумней, чем они"*.
Вот советы человека, знавшего людей! Да, если мы хотим, чтобы нас
любили, нужно говорить с другими не о том, что занимает нас, а о том, что
занимает их. А что занимает их? Они же сами. Мы никогда не наскучим женщине,
коль станем говорить с нею о ее нраве и красоте, коль будем расспрашивать ее
о детстве, о вкусах, о том, что ее печалит. Вы также никогда не наскучите
мужчине, если попросите его рассказывать о себе самом. Сколько женщин
снискали себе славу искусных слушательниц! Впрочем, и слушать-то нет нужды,
достаточно лишь делать вид, будто слушаешь.
"Уклониться от споров о предметах маловажных". Доводы, излагаемые
резким тоном, выводят собеседника из себя. Особенно когда правда на вашей
стороне. "Всякое дельное замечание задевает", -- говорил Стендаль. Вашему
собеседнику, возможно, и придется признать неопровержимость ваших доводов,
но он вам этого не простит вовеки. В любви мужчина стремится не к войне, а к
миру. Блаженны нежные и кроткие женщины, их будут любить сильнее. Ничто так
не выводит мужчину из себя, как агрессивность женщины. Амазонок
обожествляют, но не обожают. Другой, вполне достойный способ понравиться --
лестно отзываться о людях. Если им это перескажут, это доставит им
удовольствие и они в ответ почувствуют к вам расположение.
-- Не по душе мне госпожа де..., -- говорил некто.
-- Как жаль! А она-то находит вас просто обворожительным и говорит об
этом каждому встречному.
-- Неужели?.. Выходит, я заблуждался на ее счет.
Верно и обратное. Одна язвительная фраза, к тому же пересказанная
недоброжелательно, порождает злейших врагов. "Если бы все мы знали все то,
что говорится обо всех нас, никто ни с кем бы не разговаривал". Беда в том,
что рано или поздно все узнают то, что все говорят обо всех.
Возвратимся к Ларошфуко: "Ни в коем случае не дать им заподозрить, что
можно быть разумней, чем они". Разве нельзя одновременно и любить, и
восхищаться кем-то? Разумеется, можно, но только если он не выражает свое
превосходство с высокомерием и оно уравновешивается небольшими слабостями,
позволяющими другим в свой черед как бы покровительствовать ему. Самый умный
человек из тех, кого я знал, Поль Валери, весьма непринужденно выказывал
свой ум. Он облекал глубокие мысли в шутливую форму; ему были присущи и
ребячество, и милые проказы, что делало его необыкновенно обаятельным.
Другой умнейший человек и серьезен, и важен, а все же забавляет друзей своей
неосознанной кичливостью, рассеянностью или причудами. Ему прощают то, что
он талантлив, потому, что он бывает смешон;и вам простят то, что вы красивы,
потому, что вы держитесь просто. Женщина никогда не надоест даже великому
человеку, если будет помнить, что он тоже человек.
Как же стать любимой? Давая тем, кого хотите пленить, веские основания
быть довольными собой. Любовь начинается с радостного ощущения собственной
силы, сочетающегося со счастьем другого человека. Нравиться -- значит и
даровать, и принимать. Вот что, незнакомка души моей (как говорят испанцы),
хотелось бы мне вам ответить. Присовокуплю еще один -- последний -- совет,
его дал Мериме своей незнакомке: "Никогда не говорите о себе ничего дурного.
Это сделают ваши друзья". Прощайте.

  Андре МОРУА. Письма незнакомке

      О пределах нежности.  



Поль Валери превосходно рассуждал о многом, и в частности о любви; ему
нравилось толковать о страстях, пользуясь математическими терминами:
Он вполне резонно считал, что контраст между точностью выражений и
неуловимостью чувств порождает волнующее несоответствие. Особенно пришлась
мне по вкусу одна его формула, которую я окрестил теоремой Валери:
"Количество нежности, излучаемой и поглащаемой каждодневно, имеет
предел".
Иначе говоря, ни один человек не способен жить весь день, а уж тем
более недели или годы в атмосфере нежной страсти. Все утомляет, даже то, что
тебя любят. Эту истину полезно напоминать, ибо многие молодые люди, равно
как и старики, о ней, видимо, и не подозревают. Женщина упивается первыми
восторгами любви; ее переполняет радость, когда ей с утра до вечера твердят,
как она хороша собой, как остроумна, какое блаженство обладать ею, как
чудесны ее речи; она вторит этим словословиям и уверяет своего партнера, что
он -- самый лучший и умный мужчина на свете, несравненный любовник,
замечательный собеседник. И тому и другому это куда как приятно. Но что
дальше? Возможности языка не безграничны. "Поначалу влюбленным легко
разговаривать друг с другом... -- Заметил англичанин Стивенсон. -- Я -- это
я, ты -- это ты, а все другие не представляют интереса".
Можно на сто ладов повторять: "Я -- это я, ты -- это ты".
Но не на сто тысяч! А впереди -- бесконечная вереница дней.
-- Как называется такой брачный союз, когда мужчина довольствуется
одной женщиной? -- Спросил у американской студентки некий экзаменатор.
-- Монотонный, -- ответила она.
Дабы моногамия не обернулась монотонностью, нужно зорко следить за тем,
чтобы нежность и формы ее выражения чередовались с чем-то иным.
Любовную чету должны освежать "ветры с моря": общение с другими людьми,
общий труд, зрелища. Похвала трогает, рождаясь как бы невзначай,
непроизвольно -- из взаимопонимания, разделенного удовольствия, становясь
неприменно обрядом, она приедается.
У Октава Мирбо есть новелла*, написанная в форме диалога двух
влюбленных, которые каждый вечер встречаются в парке при свете луны.
Чувствительный любовник шепчет голосом, еще более нежным, чем лунная
ночь:
"Взгляните... Вот та скамейка, о любезная скамейка!" Возлюбленная в
отчаянии вздыхает: "Опять эта скамейка!" Будем же остерегаться скамеек,
превратившихся в места для поклонения. Нежные слова, появившиеся и
изливающиеся в самый момент проявления чувств, -- прелестны. Нежность в
затверждениях раздражает.
Женщина агрессивная и всем недовольная быстро надоедает мужчине; но и
женщина невзыскательная, простодушно всем восторгающаяся не надолго сохранит
свою власть над ним. Противоречие? Разумеется. Человек соткан из
противоречий. То прилив, то отлив. "Он осужден постоянно переходить от
судорог тревоги к оцепенению скуки", -- говорит Вольтер. Так уж созданы
многие представители рода человеческого, что они легко привыкают быть
любимыми и не слишком дорожат чувством, в котором чересчур уверены.
Одна женщина сомневалась в чувствах мужчины и сосредоточила на нем все
свои помыслы. Неожиданно она узнает, что он отвечает ей взаимностью.
Она счастлива, но, повторяй он сутки напролет, что она -- совершенство,
ей, пожалуй, и надоест. Другой мужчина, не столь покладистый, возбуждает ее
любопытство. Я знавал молоденькую девицу, которая с удовольствием пела перед
гостями; она была очень хороша собой, и потому все превозносили ее до небес.
Только один юноша хранил молчание.
-- Ну а вы? -- Не выдержала она наконец. -- Вам не нравится, как я пою?
-- О, напротив! -- Ответил он. -- Будь у вас еще и голос, это было бы
просто замечательно.
Вот за него-то она и вышла замуж. Прощайте.

 Андре МОРУА. Письма незнакомке

       Об оптимизме.


Вы порицаете меня, querida, за мой оптимизм. Да, я оптимист. Я склонен
думать, что все уладится. "Если бы ты летел в пропасть, -- говорил мне на
войне один из моих товарищей, -- то, наверное, считал бы, что дно ее устлано
стегаными одеялами, и был бы относительно спокоен до тех пор, пока не
ударился".
Преувеличение! Я не считаю, как Панглос у Вольтера', что все к лучшему
в нашем лучшем из миров. Мне ведомы страшные стороны и тяготы жизни, я не
был ими обделен.
Однако, во-первых, я не думаю, что жизнь совершенно дурна. Это далеко
не так. Я отказываюсь считать условия человеческого существования
"ужасными". Правда, они весьма необычны; правда, что мы вращаемся на
комочке грязи в бесконечном пространстве, не слишком понимая для чего;
правда, что мы непременно умрем. Таково действительное положение вещей, и
его нужно принимать с мужеством. Да, мы вращаемся на комочке грязи. Проблема
в ином: что мы можем и что должны сделать, обретаясь на нем?
Во-вторых, я оптимист, ибо считаю возможным что-то совершить на земле,
улучшить свою собственную жизнь и -- в более широком смысле -- жизнь рода
людского. Я считаю, что огромный прогресс уже достигнут. Человек в большой
мере покорил природу. Его власть над миром вещей несравненно возросла.
Пессимист возразит: "Да, но все эти замечательные открытия используются
исключительно для военных целей, и человечество находится на грани
самоуничтожения". Не думаю, что это неизбежно. В какой-то степени это
зависит от нас самих, и в конечном счете мой оптимизм покоится на вере в
человеческую природу. Я знаю, что человеку присуще величие, что можно
взывать к тому лучшему, что есть в каждом из нас. Словом, лучше говорить с
человеком о его свободе, чем о его рабстве.
В-третьих, я признаю, что мое первое побуждение перед лицом какого-либо
события -- это стремление понять то хорошее, что оно несет с собой, а не
плохое. Пример: по воле обстоятельств я поссорился с влиятельным человеком.
Пессимист подумал бы: "Какая незадача! Это повредит моей карьере". Я же
говорю себе: "Какая удача! Я избавился от этого болвана". Такова суть моего
относительного оптимизма. Мы оба -- Ален, а вслед за ним и я -- поклялись
оставаться оптимистами, ибо, если не поставить себе за правило во что бы то
ни стало быть оптимистом, тотчас же будет оправдан самый мрачный пессимизм.
Ибо если человек впадает в отчаяние или предается плохому настроению, то это
неминуемо ведет его к невзгодам и неудачам. Если я боюсь упасть, то
непременно упаду;
это именуется головокружением, и оно присуще как целым народам, так и
отдельным людям. Если я считаю, что ничего не могу изменить в делах моей
страны, я и впрямь ничего не смогу. Порядок, вещей таков, что я сам создаю и
ясную погоду, и грозу -- прежде всего в себе самом, но и вокруг себя тоже.
Пессимизм заразен. Если я полагаю, что мой сосед непорядочен, и отношусь к
нему с недоверием, он и будет таким по моей вине. Вселять в людей надежду, а
не страх -- вот в чем секрет античных мудрецов. Наши нынешние мудрецы,
напротив, вселяют в людей отчаяние, но я не думаю, что они так уж мудры.
-- Вот как! -- возражает пессимист. -- Вы считаете, что вера в людей, в
жизнь и есть мудрость? А не стала ли она для вас причиной ужасных
разочарований? Не сделалась ли она для вас источником слабости в
непрекращающейся битве, чье имя -- жизнь? Не станови
лись ли вы жертвой людей злых, так долго отказываясь считать их злыми?
Да, признаю, я испытал немало жестоких разочарований. В особенности за
последние десять лет, отмеченных ужасами нацизма, кровавой пропастью,
разделившей надвое мою страну, изгнанием, арестом близких, разграблением
моего дома, предательством -- в тяжелые минуты -- со стороны некоторых
друзей; все это дало мне немало веских оснований для того, чтобы усомниться
в совершенстве этого мира.
Но ведь я никогда и не верил в его совершенство. Я всегда знал, что
есть скверные люди (кстати, как правило, это глупцы или неудачники); я
всегда знал, что в годину бедствий толпа может сделаться свирепой и тупой.
Мой оптимизм заключался и поныне заключается только вот в чем: я верю, что
мы способны в известной мере влиять на события и что, если даже, несмотря на
все наши усилия, нам придется пережить беду, мы можем восторжествовать над
нею, если достойно ее перенесем. Декарт сказал об этом лучше, нежели я: "Я
взял себе за правило стараться одолевать не столько судьбу, сколько самого
себя, и изменять не столько мировой порядок, сколько свои собственные
устремления". Любить окружающих меня хороших людей, избегать дурных,
радоваться добру, достойно сносить зло, уметь забывать -- вот в чем мой
оптимизм. Он помог мне в жизни. Да поможет он также и вам. Прощайте.

 Андре МОРУА. Письма незнакомке 

           Так где же счастье?

Вы написали мне, дорогая, резкое и даже чуть жестокое письмо. "Я была
немного раздражена, -- пишете вы мне, -- вашим письмом об оптимизме. Может
ли здравомыслящий человек быть оптимистом в этом шатком мире? Возможно, вы и
считаете себя счастливым, но на самом деле, говорю я вам, вы так же
несчастны, как и все. Подумайте только, сначала вас ни с того ни с сего
швырнули на шар, состоящий из суши и воды, который вертится во тьме, и после
определенного, точно рассчитанного числа оборотов на земной орбите вы
должны умереть. Можно ли, зная это, оставаться невозмутимым и довольным? Вы
утверждаете, будто достаточно преуспели в жизни и все ваши скромные чаяния
исполнились. Мой бедный друг, вам хочется этому верить, но вы не хуже меня
знаете, что юношеские мечты возносили вас гораздо выше. Вы уверяете, что
ваша жена нравится вам больше других женщин и что вы обрели счастье в браке?
Полноте! Немного откровенности! Слишком зелен этот виноград. Сознайтесь,
что порою вы жалеете о тех увлечениях, которых лишены, сохраняя супружескую
верность. Постойте-ка, у столь милого вам Виктора Гюго есть превосходное
стихотворение, озаглавленное: "Так где же счастье?" Из него явствует, что
ваше мнимое счастье -- всего лишь длинная вереница невзгод:

Мы по земной стезе проходим все мрачнее:
Как колыбель светла! Могила -- мглы чернее!..
Едва мы родились, пред нами -- скорбный путь.
Взрослеем, и нам жаль, что детства не вернуть,
На старости грустим, что молодость проходит,
Встречаем смерть, скорбя, что жизнь навек уходит!..
Так где же счастье, где? -- я вопрошал. -- Слепец!
Тебе ведь дал его небесный наш отец!


Да, вам его даровали, это счастье, но оно всего лишь грандиозный обман,
ложь, которая продолжается до тех пор, пока мы совершаем свой короткий и
бесплодный путь по земле..."
Сегодня вы очень мрачно настроены, querida; должно быть, вы начитались
зловещих книг. В чем вы меня укоряете? В том, будто я закрываю глаза на мое,
как вы выражаетесь, жалкое существование? В том, что я сам себя обманываю?
Что вы хотите этим сказать? Забывать о тяготах человеческого существования,
стараться не сосредоточивать на них все свои помыслы, выдвигать на первый
план самое отрадное в скромных радостях повседневной жизни -- первые ласки,
первые проявления нежности, обручение, медовый месяц, радостное сознание,
что дети взрослеют на твоих глазах, безмятежную старость -- не значит
обманывать себя. Это значит совершать мужественное усилие над самим собой и
принимать жизнь такой, какая она есть. Я согласен с тем, что жизнь не может
быть абсолютно счастливой, но в большой мере она может быть такой, и это
зависит только от нас самих. Счастье не во внешних событиях. Оно -- в
сердцах тех, кого они затрагивают. Верить в счастье так, как верю я, значит
сделать его истинным, ибо счастье -- это вера в него. "Так где же счастье?"
Оно рядом с каждым из нас. Оно совсем простое, совсем обычное и не может
быть ложью, потому что оно -- состояние души.
Если мне тепло, стало быть, мне тепло, это -- факт. Сколько бы вы мне
ни говорили: "Вы сами себя обманываете, вы ошибаетесь, думая, что вам
тепло" -- мне это совершенно безразлично. "Я доволен не оттого, что мне
стало тепло, -- говорил Спиноза, -- а мне стало тепло, оттого что я
доволен". Если я люблю свою жену и чувствую себя очень счастливым с нею, я
действительно счастлив. Вы мне скажете: "Это не может длиться долго. Всякая
любовь приедается, разбивается, забывается. Есть много женщин моложе и
красивее вашей жены". Какое мне до того дело. Я не испытываю тяги к молодым.
Что вы можете на это возразить? Счастье и ложь не могут сосуществовать, ибо
в тот день, когда счастье будет признано ложью, оно перестанет быть
счастьем. Что и требовалось доказать, querida. Читайте "Разговор о счастье"
Алена, берегитесь чересчур мрачных романов и наслаждайтесь этим чудесным
летом. Прощайте.

Андре МОРУА. Письма незнакомке

    О выборе книг.


Вы спрашиваете меня, незнакомка души моей, что вам надлежит читать. Мои советы вас, наверно, удивят. И все же следуйте им. Мой учитель Ален говорил, что каждому из нас нужно прочесть не так уж много книг, и собственным примером подтверждал бесспорные преимущества этого принципа. Его библиотека состояла главным образом из сочинений нескольких выдающихся авторов: Гомера, Горация, Тацита, Сен-Симона, Реца, Руссо, Наполеона (его беседы с Лас Казом), Стендаля, Бальзака, Жорж Санд, Виктора Гюго и, разумеется, философов: Платона, Аристотеля, Декарта, Спинозы, Канта, Гегеля, Огюста Конта. На протяжении своей жизни он прибавил к ним Ромена Роллана, Валери, Клоделя, Пруста, а также Киплинга.
Выбор предельно строгий, но уж эти великие произведения он знал превосходно. Постоянно перечитывая их, он всякий раз открывал в них новые красоты. Он полагал, что тот, кто не способен сразу же отыскать нужную страницу, не знает автора. В каком романе Бальзака описана первая встреча Вотрена и Рюбампре? В каком романе читатель вновь встречается с Феликсом де Ванденесом, когда тот уже женат? В каком томе Пруста в первый раз упоминается септет Вентейля? Того, кто не может ответить на эти и подобные вопросы, истинным читателем не назовешь. «Важно не найти, а сделать найденное своим достоянием», – говорил Валери. Та женщина, что прочла и усвоила несколько бессмертных произведений, может считать себя более образованной, чем та, что рассеянно и бегло просматривает в день по три новинки.
Следует ли из этого, что не надо уделять внимания современным авторам? Разумеется, нет; к тому же не забывайте, что некоторые из них завтра станут знаменитыми. Но ни к чему и слишком разбрасываться. Как же поступать? Прежде всего надо дать отстояться литературному урожаю года. Сколько книг, провозглашенных издателем или литературным кружком шедеврами, через шесть месяцев уже забыты! Не станем напрасно перегружать память. Обождем. Внимательно наблюдая за происходящим в мире книг, выберем себе друзей. У любого из нас среди современных авторов есть свои любимцы. Пусть же каждый следит за их творчеством! Я прочитываю все, что публикуют несколько молодых писателей, в которых я верю. Я не прочь открыть для себя и других, но не хочу, чтобы их было слишком много. Еще захлебнусь. Как только мы убедились в духовной или художественной ценности книги, следует ее приобрести. Близко и всесторонне можно познакомиться только с теми произведениями, которые у нас всегда под рукой. Для первой же встречи с автором вполне уместно и даже разумно одолжить книгу на время. Коль скоро мы решили «усыновить» ее, нужно даровать ей права гражданства. Жениться следует на той и книги те купить, с которыми тебе всю жизнь хотелось бы прожить. А как следует читать? Если книга нас захватывает, то в первый раз мы читаем ее быстро и увлеченно. Мы просто глотаем страницы. Но в дальнейшем (а хорошую книгу читают и перечитывают много раз) нужно читать с карандашом или пером в руке. Ничто так не формирует вкус и верность суждений, как привычка выписывать понравившийся отрывок или отмечать глубокую мысль. Нужно дать себе слово ничего не пропускать при чтении писателей, которых по-настоящему ценишь. Тот, кто в книгах Бальзака пропускает длинные описания улиц или домов, не может считаться его истинным ценителем. Весьма эффективный метод чтения – «звездообразный»: читатель расширяет круг интересов, двигаясь в разных направлениях – как бы по лучам звезды – от основной книги или сюжета. Пример: я читаю Пруста и восторгаюсь им. Углубляясь в его книги, я узнаю, что сам Пруст восторгался Рескиным, Жорж Санд. Приступаю к Рескину и Санд: то, что такой читатель, как Пруст, находил хорошим, не может оставить равнодушным и меня. Благодаря Шатобриану я познакомился с Жубером. А Шарль Дю Бо натолкнул меня на «Дважды потерянную Эвридику». Морис Баринг в свое время приобщил меня к Чехову, к Гоголю. Таким образом и возникают узы духовной дружбы. Пора и вам определить свое место. Прощайте.

  Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Оксана Битадзе с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.