Дмитрий Кедрин был убит в сорок пятом-шестом  хулиганами в электричке. А что мог поделать, как мог обороняться тщедушный очкарик, и Что им было до того, что убивают они Поэта…

Некогда он был известен стихами про аборт и «Дивчину пытает казак у плетня…» . Мне кажется, и он незаслуженно подзабыт всеми нами.

Вот я, в частности, в поисках работ Павла Васильева нашел кедринскую,  которая, как щас бают, «стопудово» совпадает с моими переживаниями. А вдруг и вам, терпеливые мои читатели, понравится, кто знает (тут говорят «кто знат»)?!

Итак…

БРОДЯГА

Есть у каждого бродяги

Сундучок воспоминаний.

Пусть не верует бродяга

И ни в птичий грай, ни в чох,

Ни на призраки богатства

В тихом обмороке сна, ни

На вино не променяет

Он заветный сундучок.

Там за дружбою слежалой,

Под враждою закоптелой

Между чувств, что стали трухлой

Связкой высохших грибов,

Перевязана тесемкой

И в газете пожелтелой,

Как мышонок ,притаилась

Неуклюжая любовь.

Если якорь брига выбран,

В кабачке распита брага,

Ставни низкие забиты

Навсегда в родном дому, -

Уплывая, все раздарит

 Собутыльникам бродяга,

Только этот желтый сверток

Не покажет никому…

Будет день: в борты, как в щёки,

Оплеухи волн забьют – и

«Все наверх! – засвищет боцман, -

К нам идет девятый вал!»

Перед тем, как твердо выти

В шторм из маленькой каюты,

Развернет бродяга сверток,

Мокрый ворот разорвав.

И когда вода раздавит

В трюме крепкие бочонки, -

Он увидит, погружаясь

В атлантическую тьму:

Тонколицая колдунья,

Большеглазая девчонка

С фотографии грошовой

Улыбается ему.

Сундучок воспоминаний…

Не все растеряно при переезде, не все сожжено по дурости…

Апрель-71.Общага №1 ордена Трудового Красного Знамени КазГУ имени С. М. Кирова по Виноградова, 88. Ныне там живут, да ладно…какая разница…просто меня, туриста в Казахстане, не пропустит вахтура на второй этаж, чтобы хотя бы потрогать двери комнат, в которых жил с друзьями, комнаты, где жила с географинями журфаковка Рита Приб. Вот бы узнать нынешнюю фамилию, есть на родине ее предков и теперь ее родине мои друзья детства-юности, помогли бы найти…наверное, ходит в кирху, воспитывает внуков… Наверняка помнит свою Караганду, нашу с ней Алма-Ату, которая теперь как-то бесполо именуется Алматы…Помнит ли меня…есть у Тютчева подходящее к моменту стихотворение…да ладно…

Итак, апрель-71. Мы стояли в темноте под козырьком на крыльце черного хода в общагу, можно было и вернуться во двор, на скамейку, ведь дождь был теплым, на Рите был модный тогда болоньевый плащик, а мне в том году все сезоны казались благодаря ей жаркими, но из всех окон трехэтажки бил свет, кто-то , свесившись из окна, выкликивал какого-то Генку, а кто-то орал, что где там этот Серик, которого послали за водкой, ведь ушел-то он в кедах(тогда не было кроссовок)и давно должен был вернуться…А мы целовались, целовались, шепча какие-то жутко нежные нелепости, и делать все это было удобнее под козырьком, хотя мне пришлось пригнуться, а я и  так везде в А-Ате пригибался, когда целовал Риту, потому что разница в росте…Но мы потешались всегда над теми, кто потешался над нами, когда мы фланировали по столице Патом и Паташоном.

Потом ,а что потом.… И потом, и теперь – сундучок воспоминаний. Не каюсь, что ВСЕ  связанное с Марго останется уже во мне навсегда, навсегда, навсегда, хоть и

Никогда, никогда, никогда

Не попить мне такой острый воздух,

Ведь уже через год, может, два

Возвращаться сюда стало поздно.

И уже не придешь-не поймешь,

Как в апреле меня понимала,

И не будет таким теплым дождь, -

Будет все.…Но всего будет мало.

Но, ребята, - сундучок воспоминаний, сундучок воспоминаний! И

По ветшающей лестнице воспоминаний

На десятки уж лет я охотно сойду:

Там не гнусь под мешком обязательных знаний,

Там я к Рите иду, как в обкурном бреду…

Там пивные еще не побило Указом,

Там нет разницы, кто ты, - еврей иль казах –

Там я верил о Ленине синим рассказам,

Там весь мир в твоих, Рита, бездонных глазах…

Короче, как в «Доме с мезонином» почти: «Мисюсь, где ты?»

Раньше мы виделись-слышались редко,

Ну, а теперь – nevermore, грустный факт.

Как Тебе там, на земле твоих предков?

Не пригодился советский журфак?

Там , пишут мне, все спокойно и чинно,

Рад за Тебя и храни Тебя бог!

Здесь…но я жив. Правда, пью беспричинно,

А протрезвею – у горла комок.

Как там на Западе – холодно? Жарко?

Как Твои киндер,? Как строгий  Твой муж?

Дружат ли там с деревянными марки,

Кто там у вас во властителях душ?

Мне уж обрыдло скулить «надоело»,

Горек истлевшей надежды дымок;

Здесь… Но я жив, лишь подбит беспределом,

Там – не понять, но – храни всех вас бог!

…Светишься звездочкой мне издалёка,

Всё из того, чем я так дорожил?

Только – не гасни!!! А мой жребий лёгок:

Жить, где родился, погибнуть – где жил…

Последней строкой соврал, ведь и сам уехал. Но – в Россию,  которую я всегда авансированно любил, а теперь и визуально – «всею кровью, хребтом, - ее реки в разливе, и когда подо льдом»…