В пятом классе меня «отдали» в кружок баянистов, который успешно функционировал в районном Доме пионеров. Теперь я понимаю, что выдающимся музыкантом я бы не стал, даже если бы посвятил музыке всю жизнь, однако первые успехи вскружили мне голову. Присутствовал кое-какой слух, я мог повторить несколько услышанных тактов, наверное, были зачатки музыкальной памяти, чувство ритма, но первоначальные неплохие успехи стали возможными только благодаря усидчивости, играть я не ленился. Инструмент отец сразу покупать не стал, неизвестно, «будет ли из меня толк», поэтому я учился на выданном в Доме пионеров стареньком баяне марки «Крименчуг». Баян нам выдали на двоих с соседом Толей Нестулеевым. Он учился в том классе, из которого меня забрала Татьяна Николаевна, а жил рядом, в соседях. Занятия проводились два раза в неделю, стоило это 50 рублей в месяц «старыми деньгами». Отец постоянно следил за моими занятиями дома, соизмерял мои достижения в музыке с возникающими в связи с этим расходами, постоянно напоминал мне, что жизнь очень дорогая, особых достатков нет и пора прекращать это баловство. Я сильно обижался, но учиться старался, музыка мне всегда нравилась.

К концу первого года обучения я освоил несколько красивых, на мой взгляд, пьес, полонез Огинского, Киевский вальс. Звучала эта музыка примитивно, но задушевно. Отец, скрепя сердце, выделил сто рублей, уже новыми деньгами, на баян. Баян выписывали по почте, из Тулы. Инструмент, несмотря на свою дешевизну, был очень качественно изготовлен и неплохо звучал. Соседу Толе тоже выписали баян, но не тульский, а Вологодский. По внешнему виду он был гораздо красивее, однако был очень тугой, играть на нём было труднее, звук мне тоже не понравился, хотя в то время мои оценки были, конечно, весьма и весьма субъективными.

На втором году обучения, уже в шестом классе, совершенствовалась техника игры. Меня пригласили играть уже в составе квартета и небольшого оркестра, который состоял из ребят, учившихся в кружке уже по три-четыре года. Играли техничные, даже виртуозные, пьесы, такие, например, как «Карусель» или «Полёт шмеля». Выступали на вечерах в школе, на танцах в клубе, несколько раз выезжали с концертами по посёлкам Бурлинского района.

Отец, наблюдая за моими успехами, делал свои выводы. Он никогда не хотел, чтобы я был музыкантом. Достижений высокого уровня я, конечно, достичь бы не смог. Делать ставку на гены дяди Поликарпа, который, по словам отца, был регентом в храме Василия Блаженного, было наивно. С настоящей музыкой в семьях отца и матери никто по-настоящему не прикасался. Ни отец, ни мать настоящей музыки не понимали, когда по радио транслировали оперу, либо балет, все стремились быстрее приёмник выключить, такая музыка сильно действовала на нервы моих родителей. Я, честно признаться, до настоящего времени тоже не понимаю этих вещей. Обстановка, атмосфера, общий культурный уровень семьи, не позволяли развиваться имеющимся музыкальным зачаткам. Но самый главный аргумент был тот, что все музыканты пьяницы, что не заработают, всё пропивают. Необходимо подбирать серьёзную профессию и чем дольше заниматься музыкой, тем труднее будет от неё отвыкнуть. Примерно такой логикой руководствовался отец. Был он прав, или нет, однозначно ответить нельзя, история не знает сослагательного наклонения. Как бы сложилась моя жизнь, если бы я занялся музыкой, как профессией, трудно сказать.

По истечении своей жизни я понимаю, что выбери я любую профессию, результат был бы такой же, нищета и бесправие. В каждом человеке заложен определённый жизненный потенциал. Большой жизненный потенциал позволяет раскрыться возможностям человека вне зависимости от выбранной профессии и занимаемой должности, а отсутствию такого потенциала не помогут ни выдающиеся способности человека, ни благоприятно складывающиеся обстоятельства жизни. В жизни я пробовал заниматься многими вещами, музыкой, слесарными работами, длительное время проработал на инженерных и даже руководящих должностях. До определённого уровня все работы осваивал неплохо, порой даже лучше, чем моё окружение, товарищи по работе и учёбе. Но выдающихся успехов не достиг ни в чём. Обострённое чувство справедливости, унаследованное от моих бедных родителей, не позволяло иногда поступиться своими принципами, ради достижения карьерных целей, результат в этом случае известен: тяжкий труд, отсутствие перспективы, нищенское существование, годами копящееся недовольство окружающим и окружающими, неудовлетворённость жизни, полное безразличие к качеству жизни и, как результат, искусственное снижение умственных и физических действий, для достижения каких либо целей. Успокаивает один вывод, жизненный результат для всех один, человек рождается для того, чтобы умереть, а когда умрёт сознание, для человека становится всё равно, как он прожил жизнь. Правда, это не всё равно для окружающих, в частности, для потомства. Ни дед отцу, ни отец мне, ни я сыну, ничего не оставили, не в моральном, не в материальном плане. Всем приходится начинать с нуля, а поскольку человеческая жизнь сильно ограничена во времени, постольку за это время трудно, даже невозможно, чего-либо достичь без первоначального потенциала. В этом отношении все мои предки, да и я сам, несколько эгоистичны по отношению к детям, самому дорогому, что может иметь даже очень бедный человек. Своим безразличием и ленью я и мои предки, вот уже несколько поколений, снижаем возможности наших детей, делая их неконкурентноспособными в окружающем мире. Такое положение вещей было не смертельно при социализме, многие «серенькие» и малоспособные люди могли неплохо жить и ничего не делая, рыночные же отношения этого не приемлют, «выживает сильнейший», отсутствие жизненной активности, каких-либо способностей и лень, ведут к вымиранию рода.

Немного отвлёкся, вернусь к музыке. Первый преподаватель у меня был Алексей Габдулович. Казах по национальности, пришёл он к нам после армии, до армии учился в Уральском музыкальном училище, училище заканчивал заочно, уже будучи преподавателем в Бурлинской средней школе и Доме пионеров. В школе он преподавал пение, строго следовал программе, скрупулезно изучал с нами основы музыкальной грамоты, песни и музыку народов мира. В частности мы тогда ещё не поссорились с Китаем и программа рекомендовала китайскую песню, написанную в духе вечной советско-китайской дружбы и в которой были следующие слова:
Силили, салала, сололо тай
День нашей славы хохай.

Пели мы и финскую песню, которую на радио и в записях потом исполняла Эдита Пьеха, припев тоже был незамысловатый, но не совсем понятный.
Рулатэ, рулатэ, рулатэ, рула,
Рулатэ, рулатэ, рулалала,
Рулатэ, рулатэ, рулатэ, рула,
Рулатэ, рулатэ, рулалала.

Дети смеялись, молодой Алексей Габдулович сильно смущался, волновался. Наблюдая его слабость, отдельные «сорвиголовы» выводили его из себя, на уроках стоял шум и скандал, на педсоветах и родительских собраниях звучали мотивы о его несоответствии занимаемой должности, мне было его жалко. В результате, кто-то надоумил нашего учителя и он, плюнув на программу, стал разучивать с нами современные и популярные песни. На уроках стало здорово и интересно, все были увлечены, появились даже ученики, которые всерьёз возомнили себя способными певцами, такие мнения он активно поддерживал и всё встало на свои места.

К сожалению, такой приём он применил и в нашем баянном кружке. Для родителей и учеников нужны были конкретные результаты, а не гаммы, упражнения и совсем непонятные этюды. Нужны песни, например «Коробочка», аккомпанимент для гуляночных плясок, «Цыганочка с выходом» и т.п. От результатов зависела активность учеников и финансирование со стороны их родителей, что было немаловажно для руководства Дома пионеров, да и для самого учителя, т.к. система оплаты преподавателя музыки напрямую зависела от количества учеников и внесённых денег. Мы с удовольствием разучивали такой репертуар, что привело впоследствии к отсутствию необходимой для исполнения техники и ограничений в музыкальной культуре в целом.

Проработав один год, Алексей Габдулович неожиданно поменял место жительства и уехал. Нам, конечно, было жалко расставаться, да и он едва сдерживал слёзы при прощании, мы были его первые ученики. Когда я уже учился в институте, на каникулах дома, мама однажды рассказала, что у неё в классе учится сын Алексея Габдуловича. Его мать прижила его, когда Алексей Габдулович работал у нас. Отчасти стала понятной причина неожиданного его отъезда, хотя по моему разумению, так он поступить бы не смог, человек он был достаточно порядочный.

Уже на закате моей трудовой деятельности, после всех «перестроечных» явлений и массовых переездов жителей в Россию, соседнюю с нами квартиру заселила одна казахская семья. Сами родители были родом из с. Долинного, отец семейства видимо был в колхозе «непоследний» человек и после приватизации где-то организовал фермерское хозяйство и купил квартиру в городе, для учёбы детей. Дети поочерёдно заканчивали те или иные учебные заведения, определялись в жизни, женились. Одна дочка привела зятя, тихого и застенчивого молодого человека. Видимо он возил какого-то начальника, ездил на очень богатой иномарке. Работали они вместе на Карачаганаке, оба хорошо зарабатывали. По стечению обстоятельств, зять этот оказался сыном Алексея Габдуловича, настолько оказался тесен мир.

Вторым и последним моим учителем по музыке был Каймашников Евгений Георгиевич. Судя по фамилии, внешнему виду и поведению, он был из местной «казары» (каймак по казахски сметана). Это был молодой человек весьма привлекательной внешности. Довольно высокий, стройный, кудрявый, он напоминал Григория Мелехова, каким мы видели его в фильме «Тихий Дон». Сколько девичьих и женских сердец он разбил, можно было только догадываться. Приехал он в Бурлин с молодой и очень красивой женой, которая только что окончила медицинский институт и приехала работать в районную больницу в качестве терапевта. По словам сослуживцев и больных, врач она было довольно грамотный. На молодую семью все смотрели с восхищением, они очень модно и красиво были одеты и явно стоили друг-друга. Евгений Георгиевич по профессии был музыкант, в школе все места были заняты, поэтому он устроился в Дом пионеров, в котором освободилась должность после ухода Алексея Габдуловича.

С первых дней новый учитель нам понравился. Был он, по нашим понятиям, гораздо грамотнее нашего предыдущего преподавателя, более уверенно, даже виртуозно, играл на баяне, несмотря на то, что, как мы потом узнали, полной музыкальной подготовки у него не было, он учился заочно в Оренбургском музыкальном училище. Прошли первые занятия, методика преподавания отличалась в лучшую сторону, многие, непонятные ранее вещи, становились более понятными. Был организован квартет баянистов и даже небольшой оркестр. Надо сказать, что тяга к музыке у детей в ту пору была. В Доме пионеров занимались только на баяне около 30 детей, для посёлка это было довольно много.

Спустя некоторое время, наш новый преподаватель неожиданно перестал ходить на занятия. Было это очень непривычно для нас. Алексей Габдулович никогда, ни по какой причине, занятий с детьми не пропускал. Однажды, когда опять на занятия преподаватель не пришёл, уходя домой, во дворе Дома пионеров, я услышал какой-то шум неподалёку. Кто-то громко и матом ругался на соседнем дворе. Голос показался мне знакомым и я, проходя мимо, заглянул в щель забора. Соседний двор был двором «пожарки», как у нас называли районное отделение милиции, которое было совмещено с пожарной командой. Во дворе один мужик, в котором я не сразу признал своего преподавателя музыке, под наблюдением милиционера в форме, колол дрова и громко ругался со своим конвоиром.

Надо сказать, что во времена Хрущёва Н.С., руководством страны производились поиски современных методов воспитания. Если ранее, даже за мелкое хулиганство могли без особых разговоров посадить в тюрьму на длительный срок, то Указом Председателя Совета министров, за незначительные проступки следовали наказания на 15 суток исправительных работ по месту совершения того или иного мелкого нарушения. По рассказам очевидцев, в городе такие нарушители мели улицы, тунеядцев и проституток стригли наголо и так водили по улицам, у нас чистых улиц не было, все провинившиеся кололи дрова в «пожарке».

Я не мог поверить своим глазам, такого я мог ожидать от кого угодно, но не от Евгения Георгиевича. Когда вечером я рассказал об увиденном родителям, то по их глазам понял, что они об этом знали, в посёлке такие новости разносятся очень быстро. Оказывается, что мой учитель был настоящим алкоголиком, несмотря на свой молодой возраст.

Под стать своему мужу оказалась и его молодая жена. В злоупотреблении спиртными напитками её никто попрекнуть не мог, у неё была не менее порочная страсть – воровство. С первых же дней её пребывания на работе, у сотрудников больницы стали пропадать вещи и деньги. Поначалу никто не связывал это явление с появлением молодого специалиста, но вскоре тайное стало явным, молодую женщину поймали с поличным. Совсем недолго после этого Каймашниковы проработали и уехали в неизвестном направлении.

Уже будучи инженером, однажды в Уральске, на остановке «Юбилейная», я увидел знакомого мужчину, долго не мог понять, где я его видел, потом вспомнил своего преподавателя по музыке. Евгений Григорьевич сильно сдал. У него было лицо типичного алкоголика. Одет он был довольно модно, но это была мода десяти-пятнадцати летней давности, всё было сильно поношено и выглядело несвежим. По видимому он тоже узнал меня, по крайней мере, мне так показалось, но ни он, ни я не подали вида, что были знакомы раньше.

Отец не приветствовал моё увлечение музыкой, в дни моих занятий задерживался на работе, в результате чего я постоянно на занятия опаздывал. Пошли задержки финансирования. Директор Дома пионеров неоднократно предупреждал об отчислении, в случае, если родители не погасят долг за обучение. В конце концов, занятия мои в Доме пионеров прекратились, о чём я сильно сожалел, мне было стыдно, что дети, чьи родители были гораздо беднее нас, могли себе позволить учиться музыке, а я нет.

Когда уехали Каймашниковы, занятия в Доме пионеров вообще прекратились, не было преподавателя. Но в это же время в Бурлине открылась музыкальная школа, по окончании которой выдавали свидетельство общесоюзного образца. Меня в эту школу «не отдали». Многие ребята, которые со мной занимались, окончили полный курс этой школы, а некоторые даже стали профессиональными преподавателями музыки (Виктор Рябченко). Закончил школу по классу баяна и Толя Нестулеев, но в музыканты не пошёл, после окончания средней школы он поступил на спортивный факультет пединститута. Дальнейшую его судьбу я не знаю, родители вскоре уехали жить в Павлодар и мы с ним больше не встречались.