В школу я пошёл с некоторой боязнью. Во-первых это была полноценная средняя школа районного масштаба, а не семилетка или начальная школа, в которых я учился раньше, во вторых я не был уверен в своих собственных знаниях, всё-таки меня учили мать с отцом и в оценке моих знаний субъективный фактор не исключался.

Необходимо отметить, что собственная недооценка своих личных качеств постоянно преследовала меня на протяжении всей жизни. Видимо это качество передалось мне от мамы. По жизни она была вечная «трусиха», сильно переживала замечания от окружающих, никогда не была довольна результатами своей деятельности и всегда старалась «уйти в тень» в отличии от моего отца, который скромностью в этих вопросах не отличался.

Переживал я зря, в первые же дни моя личность стала предметом споров между двумя учительницами четвёртых классов. Первоначально я был направлен в 4Г класс, учительницу звали Варвара, отчества уже не помню. Это была интеллигентная и очень добрая и спокойная женщина, которой в то время было «за тридцать». Замужем она не была. Обладая мягким и застенчивым характером, не смогла она среди нашего «мужичья» найти себе достойную пару. Проучился я у неё всего один день, она мне сильно понравилась потому, что на всех уроках она меня подвергла мягкому, неназойливому испытанию на предмет оценки моих знаний. Видимо мои знания её вполне удовлетворили, по крайней мере, с занятий я шёл радостный, я отвечал на всех уроках и отвечал, по оценке моей новой учительницы, неплохо. Но зря я радовался, на следующий день, прямо на уроке, в класс «ворвалась» другая учительница, Татьяна Николаевна, грубая и, видимо, плохо воспитанная, довольно «хабалистая» женщина. Не обращая внимания на нашу учительницу, она велела мне быстро собраться и перейти в свой класс. Мне жалко было расставаться, я увидел смущённый и как бы извиняющийся взгляд моей учительницы, но был вынужден собрать свой портфель, жалкое пальтишко, шапку и идти за новой учительницей. Ребята в новом классе (4Б) были под стать своему учителю, встретили меня громким, унижающим хохотом, который оно, мне показалось, даже поддерживала и поощряла. Оказывается, что накануне в учительской Татьяна Николаевна инсценировала скандал, упрекая Варвару в подборке в свой класс хороших учеников, когда ей, Татьяне Николаевне, достаются «одни уроды», как она выразилась. Завуч промолчала и это послужило основанием для последующих активных действий.

Впоследствии мне часто в жизни встречались такие люди и, что характерно, всегда такие люди были «наплаву», всегда они достигали явно незаслуженных результатов, тогда как скромные и работящие руководители и исполнители, как правило, «звёзд с неба не хватают» и вечно прозябают в нищете и бесправии. Видимо такое положение вещей сложилось в доисторические времена, в момент осознания разумным человеком права собственности, в пору появления и развития классового общества, когда активными, но не всегда праведными действиями, определённые люди, обладающие такими качествами, достигали возможностей и прав перераспределения собственности. А религия, как инструмент порабощения угнетённых классов, проповедовала рай, страждущим в этом мире. Коммунистическая идеология с её моральным кодексом строителя коммунизма, ничем от основных постулатов религии не отличалась, «имущие власть» жили, остальные существовали и, в отличии от верующих людей, не ожидали каких-либо компенсаций за нищенское и унизительное существование.

В четвёртом и пятом классе мы учились ещё в старой школе. Детей в посёлке было много, нового, двухэтажного здания не хватало, поэтому старые здания школы, их было несколько, использовались. Четвёртых классов было пять, А,Б,В и Г с русским языком обучения и класс Д с казахским языком. Все дети с казахским языком обучения были собраны из аулов и жили в интернате. В старших классах на казахском языке уже не учили, куда делись преподаватели и ученики мне до сих пор непонятно.

Ничего особо примечательного в школе не запомнилось. Учился неплохо, знания были достаточно глубокие. Особых талантов во мне никогда не было, звёзд с неба не хватал, хотя и был на хорошем счету. В общественной жизни, в работе пионерской организации тоже ничем не отличился, как отличника меня вполне могли бы выдвинуть на должность председателя совета отряда, но, почему-то, дальше звеньевого я не пошёл, организаторских и руководящих способностей не было изначально, да и откуда они могли появиться, ни отец, ни мать никогда не были руководителями даже среднего звена.

Система подготовки в школе тогда была единая для всего Союза, отсидев несколько уроков, шли домой, делали домашние задания. Причём в понятие домашнее задание вкладывалось то, что надо было обязательно приготовить, так называемые, письменные задания, то есть то, что можно было проверить объективно. Устные задания по литературе, биологии, истории, географии я никогда не делал, было достаточно почитать материал перед опросом. Такая система подготовки несколько усложнила мою учёбу на первом курсе института, где материал всё-таки надо было читать, но я быстро перестроился, кое-какие знания уже были. Надо сказать, что подобная система хорошо прижилась и на производстве, на каждом уровне, каждый исполнитель и руководитель стремиться выполнять ту работу, подтверждение которой требует документального оформления, потому, что это легко проверяется, полноту и качество повседневной работы проверить достаточно сложно, поэтому её объёмы и стараются сокращать, естественно в разумных пределах, всё равно никто не проверит, а заработную плату тебе никто не прибавит, горишь ты на работе, или лодырь несусветный.

В пятом классе у нас была очень хорошая учительница по ботанике, она организовала кружок, на котором мы практически осуществили ряд опытов по выращиванию картошки. У школы был небольшой садик, на котором росли несколько очень старых яблонь и было несколько грядок. На двух небольших грядках весной я посадил по полведра проросшей и обычной картошки. Всё лето ухаживал за грядками, записывал в дневник, поливал из колодца. На мой взгляд урожайность картошки была одинакова на обоих участках, но уже тогда, руководствуясь неписанными правилами социалистического производства, в отчёте я завысил урожай одного участка, соответственно уменьшив урожайность другого, который я засеял непроросшими клубнями. Осенью, в начале первой четверти, состоялся районный слёт юннатов, на котором, по итогам проведённого опыта, я занял первое место и меня наградили почётной грамотой.

Надо прямо сказать, что талантливых преподавателей в школе было мало. Уроки, за редким исключением, проходили довольно скучно, было заметно, что преподаватели сильно не переживали за наши знания, в сельской местности голова чаще забита другими делами, как привезти сено, выкопать картошку и т.п. Амбициозных учеников тоже было мало, в селе дети рано взрослеют и, хотя многие, наверное, хотели бы стать министрами, но с ранних лет понимали, что ни гены, ни уровень преподавания, ни материальное обеспечение не позволяли прогнозировать такое развитие событий. Как минимум нужно было во что бы то не стало закончить 8 классов, отслужить в армии и стать трактористом. Те, кто учился получше, думали поступать в сельхозинститут и стать механиком, а если повезёт то можно дойти до главного инженера и даже председателя колхоза. Хорошо подготовленные и способные ребята умудрялись поступать и в довольно приличные Московские ВУЗы, но это было уже большой редкостью. Я никогда не поддерживал с одноклассниками отношений после школы, но всю жизнь прожил в Уральске и судьба многих ребят мне была известна, профессором не стал никто, некоторые дослужились до должности парторга колхоза, основная масса работала механизаторами и шоферами, некоторые пошли в авиацию и работали диспетчерами, техниками, был даже один лётчик (Коля Путилин) и несколько диспетчеров управления воздушным движением (это те, кто не смог поступить учиться на лётчика по различным причинам, в основном по состоянию здоровья). Жизненный путь наших девушек тоже довольно типичный, в своей основной массе они закончили после школы наш техникум, и работали бухгалтерами и экономистами на селе. После перестройки, как и основная часть сельского населения, оказались невостребованными, занимались мелкой торговлей и растили детей.

Запомнился Николай Александрович Данилов, он преподавал историю и был мужем моей учительницы в 4 классе (Татьяны Николаевны). Предмет он знал хорошо, историю рассказывал свободно, без конспектов, однако дальше школьной программы не заходил. Было заметно, что он много знает, но обучать нас ему было не особенно интересно, понимал, что это незачем, всё равно эти знания никому в жизни не пригодятся. Сильно старалась обучить нас математике Нина Андреевна. Она была прекрасным педагогом, её уроки отличались дисциплинированностью учеников, тишиной в классе, напряжённостью в учёбе. Но у неё была только средняя подготовка в педучилище, а в старших классах мы учились по новой программе, которая подразумевала изучение некоторых азов высшей математики, в частности это были производные и основы дифференциального и интегрального исчислений. Было видно, что она сама слабо себе представляла, что это такое, несмотря на то, что длительное время училась заочно в Уральском пединституте. По учебнику мы знали всё, точка в точку, а практически не понимали и не могли применить при решении задач. В девятом классе, как отличник, я поехал на математическую олимпиаду в Казахстан. В числе других, в задании была одна задачка, которую можно было решить, только используя производные. Решить я её не смог и подумал, что эту задачу мне дали специально, чтобы «завалить», на мой взгляд она была нерешаема известными и изученными мною математическими приёмами. Когда я приехал домой и дал порешать эту задачу Нине Андреевне, она также сказала, что в программе средней школы таких задач быть не может. И только в институте, на первом курсе, я вспомнил об этой задаче, когда начали изучать дифференциалы, я понял, что задача была простейшей, просто мы изучали весь новый материал механически и не представляли, что с помощью этого материала, можно решать практические задачи. Тем не менее, Нину Андреевну я уважал и уважаю до сих пор, как настоящего педагога, она могла объяснить и заставить выучить свой предмет, даже очень ограниченным и малоспособным детям, в том объёме, в котором знала предмет Нина Андреевна, все дети её класса предмет знали. Другая учительница физики и математики, уже не помню, как её звали, имела высшее образование, отлично знала предмет, но учиться у неё было очень сложно, она не обладала педагогическим даром, слушать её было скучно, неинтересно и, самое главное, ничего не было понятно. Впоследствии она уехала в Уральск, училась в аспирантуре, защитила кандидатскую диссертацию, работала преподавателем в пединституте.

Хорошим учителем был наш директор школы, Фёдор Семёнович Солянкин. Он учил нас химии. Знаниями химии наша школа отличалась не только в районе, но и в области. Даже самый сложный материал он мог дать так, что не понять его было невозможно даже самым ограниченным детям. Методика изложения материала была настолько выверена и совершенна, что всё казалось очень простым, как таблица умножения. Помню, в нашем классе училась девочка-казашка Катя Сарсенова. Она была из бедной семьи, способностей к учёбе у неё не было никаких, выше тройки она никогда ничего не получала, а когда стали изучать химию, по моему мнению долго не понимала, что это за наука и для чего она нужна вообще. Фёдор Семёнович с отстающими занимался индивидуально и после двойки в первой четверти он стал заниматься с Катей после уроков. К концу второй четверти Катя стала главным консультантом по химии не только в нашем классе, но и в школе вообще. Закончила она восемь классов с единственной пятёркой в свидетельстве, естественно пятёрка была по химии. Как-то, когда Катя училась уже в техникуме, на одном из занятий в старших классах, Фёдор Семёнович сказал, что Катя исключительно одарённый и способный ребёнок, просто ни в школе, ни дома с ней никто и никогда не занимался.

Грамотной учительницей считалась Дора Фёдоровна Полтавец, мать моего школьного друга Коли Полтавца. Она преподавала физику. Хорошо знала азы, но от жизни не отставала, была в курсе всех современных достижений науки в этой отрасли знаний. Достаточно убедительным фактором, подтверждающим её высокое профессиональное мастерство, было то, что все её трое сыновей были отличниками в школе, старшие Гена и Володя, закончили МАИ, оба работали в космической отрасли, защитили кандидатские и докторские диссертации. Младший Коля тоже учился отлично, но в старших классах из семейной колеи «вылез», с отличников «съехал», занялся спортом, особых результатов не добился.

Особых способностей к физике у меня не было, но благодаря Доре Фёдоровне, я кое-чему научился, по крайней мере, основы физический явлений знал хорошо, что и позволило на отлично сдать физику в институте.

С высоты своего жизненного опыта и возраста, на истоке жизни, я могу теперь себе представить, что ожидать от всех учителей такой самоотверженности и таланта, было бы весьма опрометчиво. Во- первых, в учителя шли люди, которые не полностью были уверены в своих способностях и знаниях, работа учителя никогда не была престижной, об этом мне неоднократно говорили мои родители, да и сам я это прекрасно понимал, а в художественной литературе работа учителя, даже в царское время, когда грамотных людей можно было «пересчитать по пальцам», считалась подвигом, и, как правило, не подкреплённым материально. Всю жизнь на Руси учителя были в нищете и бесправии, плоды этого несоответствия, мне кажется, мы сейчас и пожинаем. К шестидесятым годам прошлого века уже сформировалась когорта преподавателей, которые не отличались передовыми знаниями; это были обычные, серые троечники в школе, из которых никогда бы не получились ни хороший врач, ни талантливый инженер. И вспоминая основную массу учителей, я не нахожу в них ничего, кроме довольно слабых знаний, отсутствия педагогических способностей, одетых довольно примитивно, иногда даже неряшливо, «по достаткам», одетых. Кроме того, жизненный фильтр уже отобрал более талантливых людей в другие отрасли, крупные столичные города, а в деревню никто, кроме местных жителей не ехал, да и местные ребята и девушки возвращались домой только в исключительных случаях. Работали старики, которых переучить по-новому было уже невозможно, да молодые специалисты, которые считали недели и дни, когда заканчивался их срок обязательного пребывания в селе. От такого контингента трудно было ожидать прогрессивных методов обучения, поэтому, если кто-то из учеников, после окончания школы в жизни чего-либо добивался, то причиной тому были его личные способности, вклад сельских учителей в это был самый минимальный. Причём это понимали все и на всех уровнях, начиная от ОблОНО, руководства школы, самих учителей, да и учеников.

Довольно много учителей в школе меня учили, но кроме вышеперечисленных, убей, никого не могу вспомнить, видимо из-за серости и ординарности основной массы преподавательского состава.

Были откровенные пьяницы, которые выпивши приходили на урок, а иногда и совсем не приходили. Таких быстро увольняли, особого дефицита преподавательских кадров не было. Несколько месяцев проработал у нас алкоголик Завольницкий, кроме фамилии, ничего больше о нём не помню, даже предмет, который он преподавал.

Запомнился учитель физкультуры по фамилии Бугай. Работал он у нас после службы в армии и учился заочно в Уральском пединституте. Помню его в связи со скандалом, который учинили родители, нашим девочкам показалось, что Бугай щупает их во время отработки тех или иных физических упражнений.

В старших классах нам нравилось, когда приезжали на практику студенты-старшекурсники на преддипломную практику, у нас они работали по несколько месяцев. Они качественно готовились к занятиям, обладали более современными знаниями по сравнению с нашими учителями, но ещё смущались, терялись на занятиях, что вызывало неописуемый восторг у наших двоечников, а мне в этих случаях было их жалко, я им сочувствовал и старался учиться и отвечать на их уроках лучше.

Одна из таких практиканток была родом из Бурлина, преподавала она зоологию. Однажды она принесла на урок препарированного голубя, мы в то время изучали внутренние органы птиц. Это было довольно неожиданно для всего педагогического коллектива, а для учеников и подавно. И хотя каждый из нас неоднократно видел внутренности кур и гусей, распятый булавками на дощечке голубь привёл нас в неописуемый восторг, многие сразу захотели стать медиками, или на худой конец, ветеринарами. У этой студентки впоследстии сложилась довольно неординарная судьба, не знаю по какому случаю, она встретилась с лётчиком, который потом стал космонавтом и она до настоящего времени проживала в космическом городке. Добавлю, что внешне она была очень красива, ощущалась в ней и какая-то особая внутренняя красота, она говорила мягким и проникновенным голосом, выглядела несколько застенчивой и была очень привлекательна.

Особой яркой красотой обладала ещё одна практикантка по фамилии Гердо. Высокая, стройная, с правильными чертами лица и ярко рыжей, кудрявой натуральной причёской. Кроме того, она обладала очень властным непоколебимым характером, была бойка на язык, в связи с чем, все местные парни старались обойти её стороной, несмотря на её привлекательность. Уже после её практики, на следующий год, в школе прошёл слух, что Гердо выгнали из института и едва ли не посадили. Слух этот прошёл в связи с так называемым «Балом оборванцев». Несмотря на то, что официальные власти по поводу нашумевших «шестидесятников» и диседентов, сильно не распространялись, дух свободы не мог ограничиться Садовым кольцом Москвы, элементы движения проходили и областных городах, другое дело, что масштабы борьбы с засильем административно-командной системы, были несоизмеримы со столичными, а используемые для этих целей способы и методы, доходили до абсурда. Так в Уральске, на очередной новый год, был организован бал, гости которого были наряжены в откровенную рвань, были несколько и абсолютно голых молодых людей и девушек. Можно предположить, что всё это символизировало абсолютную нищету, до которой довела людей Советская власть. Говорили, что все участники этого мероприятия, в основном это были студенты и преподаватели пединститута, были, в той или иной степени, репрессированы.

Поразила меня способность одного из практикантов рисовать. Он учился на физмате, а когда приехал на практику ему поручили и рисование, видимо в это время у нас учителя по рисованию не было. Это был невысокий парнишка-казах. По-русски он говорил с сильным акцентом, видимо был с юга. На уроке рисования он поставил стул на стол и велел нам изобразить это. Способных к рисованию в классе не было, получалось у всех «не очень». Практикант ходил между рядами, поправлял, критиковал, пока один из наших, не очень щепетильных в отношении к учителям, двоечник, не предложил нарисовать это самому практиканту. Расчёт был прост, практикант физик и математик и на рисовании может опростоволоситься. К нашему общему изумлению, студент взял мел и, в течении нескольких минут, изобразил на доске совершенно «живой», натуральный стул. Только потом, изучая в институте начертательную геометрию, я понял, что таланта художника у нашего практиканта не было, он просто изобразил технический рисунок стула в изометрии, а начертательную геометрию на физмате тогда наверняка изучали.

Яркой личностью в Бурлинской средней школе был преподаватель немецкого языка Антон Павлович Дош. Это был типичный представитель немцев, переселённых с Волги в наши степи, после начала Великой Отечественной войны. Его семья была переселена в казахский посёлок недалеко от Уральска, где располагался конезавод и имел такое же название «Конезавод» (в настоящее время знаменитый при советской власти совхоз имени газеты «Правда») Джамбейтинского района. В войну Антон Павлович работал, как тогда говорили, «на трудфронте», затем, его знания немецкого языка пригодились для других целей, ему разрешили преподавать язык в школе, с чем он, по меркам того времени, неплохо справлялся и даже закончил заочно пединститут.

По-русски оно говорил с явным немецким акцентом, ребята его дразнили. Тяги к изучению немецкого языка у детей нашего поколения не было, свежа в памяти была война, отцы некоторых детей воевали, многие погибли. Уже в то время чувствовалось, что мировым языком становится английский, а немецкий учили в школе «по инерции». По моему анализу, аналогичное отношение у детей в то время было и к изучению других иностранных языков, английского и французского. Все подсознательно понимали, что рядовому советскому человеку иностранный язык вряд ли в жизни пригодится.

Антон Павлович хорошо понимал психологию детей и сильно не переживал за уровень знаний, который мы должны были получить, откровенным лодырям ставил тройки «не за что», дисциплинированных ребят поощрял, занимался с ними индивидуально. Был он в то время, по нашим понятиям, довольно пожилым человеком, несколько рассеянным, несобранным. Перед его уроком, кто-нибудь из хулиганов, пачкал мелом стол, Антон Павлович всегда ходил в костюме, испачканном мелом. Не понимая почему, поддавшись общему настроению, я тоже намазал нижнюю доску стола преподавателя мелом, да переусердствовал, при соприкосновении в течении урока, нижняя часть костюма учителя была испачкана настолько, что оперативно очистить всё это не представлялось возможным, случился скандал, меня сильно подозревали, хотя я это сделал довольно подло, на перемене и без свидетелей. Было это уже в старших классах, наш директор Фёдор Семёнович, вызвал нас, нескольких одноклассников, подозревая меня одного, думал, что так я легче сознаюсь. Испытание я выдержал, не сознался. Тогда он вызвал меня одного, было страшно стыдно, но сознаться я не смог, держался на своём, что это было сделано до меня. До настоящего времени я испытываю в связи с эти некоторые угрызения совести.

У Доша был сын, довольно способный к литературе и наукам, однако, как члену семьи репрессированного, органы ему не давали разрешения поступить в институт, только к концу «Хрущёвской оттепели» он закончил пединститут, проявил недюжинные способности к журналистике, работал в Уральске корреспондентом газеты «Огни Приуралья» и дружил с известным писателем Приуралья, тоже выходцем из Бурлина, Корсуновым, который, в свою очередь, был лично знаком с Шолоховым, неоднократно принимал его у себя и даже был в гостях в станице Вёшенской.

Антон Павлович со своей супругой жили недалеко от нас, на Пролетарской улице, в соседях. Жена его была типичной немкой, очень плохо говорила по-русски и носила не менее типичное немецкое имя, то ли Эльза, то ли Луиза. Когда она давала нам дольку только что испечённого пирога, она говорила: «На тебе кусочек Кuch». Отличие образа жизни этой семьи, было очевидным. У Дошей была фисгармония и аккордеон, на гулянках глава семьи играл на этих инструментах и пел немецкие песни. Они очень щепетильно относились к качеству пищи, несмотря на низкие доходы, их еда отличалась не объёмом, но изысканностью. Мы привыкли, что чем пища жирней, тем она вкусней и питательней и если есть рыбу, то жирного сазана, а ещё лучше, осетра. В этой же семье предпочитали щуку, судака.

Мой непутёвый отец ревновал мою мать к Дошу. В этом он был не оригинален, где бы мы не жили, ревность к соседям для отца была характерной. Имели ли эти подозрения реальную основу, мне трудно судить, но некоторое негативное отношение к Антону Павловичу у меня в связи с этим были, сейчас думаю, что это было плохо и вёл я себя недостойно.

В школе были неплохие мастерские. Это было отдельно стоящее здание на территории школы, разделённое пополам. Половину здания занимал слесарный цех, на второй половине располагалась столярка. Трудовое обучение было налажено так, что мы переходили из одной мастерской в другую через год, год занимались слесарным делом, год – столярным. В столярной мастерской часто менялись преподаватели, и, надо сказать прямо, ничему и не научился. Душа к дереву не лежала, да и учили плохо. Один из преподавателей, пожилой мужик, пытался нас научить чему-либо, несколько занятий мы учились точить железку от рубанка, ножовку, затем заготавливали царги и проножки для табуретки. Табуретки у меня так и не получилось, сначала получилась ручка для молотка, потом и эту ручку преподаватель забраковал, велел «довести», в конечном итоге получилась палочка, которой очень удобно мешать и переворачивать бельё, когда мама кипятила его в баке. На одном из занятий одна из наших девушек неожиданно взвизгнула, а преподаватель в это время работал на электрофуганке. При резком оборачивании на крик, у него вращающимися ножами фуганка отрезало палец по вторую фалангу. Он стоял бледный, помню, что кровь текла не очень сильно, но из пальца торчала аккуратно отрезанная кость, он, пережав палец здоровой рукой, побежал в медпункт. После этого случая я вообще стал побаиваться этой мастерской и, естественно, ничему не мог научиться.

Прямой противоположностью организации работ в столярной мастерской, была работа в слесарной. Мастерская была прилично оборудована. Наряду со старинным вертикально-сверлильным ручным станком, с огромным литым колесом, изготовленным ещё в позапрошлом веке, в этой мастерской стояли три новых, токарных станка, небольших размеров и изготовленных по классической схеме. Было электроточило, стояли настоящие слесарные верстаки, оборудованные достаточным числом (по количеству учащихся) тисков. На одном из верстаков были смонтированы большие ручные ножницы. В достаточном количестве был представлен слесарный и мерительный инструмент. Был даже небольшой кузнечный горн.

Но самым большим достоянием этой мастерской, был её хозяин. Его звали Яков Евдокимович. Это был пожилой человек, на пенсии. К тому времени в школе он работал уже давно. Был это слесарь величайшей квалификации, с напильником и молотком он работал с детства и умел делать всё. На заказ он мастерил уникальные вещи для колхозной мастерской, мог изготовить любую деталь автомобиля или мотоцикла, вплоть до поршневых колец, которые умудрялся точить из чугунной болванки.

Надо отметить, что он учил нас делать нужные вещи. Мастерская была примером хозрасчётного предприятия. Весь инструмент, расходный материал и сырьё он покупал, доставал и обменивал на продукцию, которую изготавливали школьники. Как сейчас помню его первый урок, на котором мы изготавливали маленькие жестяные лоточки для детского сада. Это изделие представляло из себя деревянную ручку с фланцем, на котором крепился собственно лоток, представлявший из себя деталь, изготовленную из тонкого железа (жести), вырезанную по по специальному, уже начерченному на доске чертежу. За один первый спаренный урок мы смогли изготовить по одному такому лотку довольно приличного вида. При этом многие, и я в том числе, впервые держали в руках молоток и напильник. Это говорит о том, что квалификация и педагогические способности Якова Евдокимовича были уникальные.

Он обладал удивительными психологическими способностями, знал как разговаривать с каждым ребёнком, с первого знакомства распознавал в детях такие свойства и способности, о которых не подозревали ни сами ученики, ни их родители.

Любой урок начинался с объяснения задания. На это наш преподаватель времени не жалел. Он подробно излагал технологию изготовления того или иного предмета. Слушали его с жадностью, задавали вопросы, никто, даже самые отъявленные лодыри и двоечники, не хотел в конце урока краснеть, при сдаче готового изделия. Затем все получали необходимый инструмент, несколько минут стояла «мёртвая тишина», когда все старательно размечали заготовки, после чего – только грохот молотков. Яков Евдокимович ходил от верстака к верстаку, подсказывал и поправлял, а между делом сам тоже точил какую-нибудь замысловатую ручку для мотоцикла, либо заготавливал материал для следующего класса.

Самый кульминационный момент наступал при сдаче готовой продукции. Все с большим волнением, по очереди подходили со своей «железкой», Яков Евдокимович очень серьёзно и внимательно изучал наши изделия, при необходимости мерил штангенциркулем, морща при этом нос, на котором сидели очень сильные очки и изрекал: «Это будет четыре», после чего тщательно записывал отметку в журнал. Если кто-то не успевал что-то доделать, можно было прийти после уроков, либо на следующий день, но к следующему уроку задание должно было быть выполнено. К таким он обращался со словами «Ну что, мало каши ел?». Если недовыполнение становилось системой для некоторых детей, он всё время обращался к ним со словами: «Мамака каши». Было стыдно перед ним, перед товарищами, а особенно, перед девочками, которые работали с нами наравне, причём получалось у них всё это гораздо лучше. Надо сказать, что все практические вещи русские женщины делают быстрее и лучше нас мужиков. Мужчины незаменимы в вопросах демагогии, склад ума у нас скорее теоретический, нежели практический.

На самый большой стыд переживает тот, который изготовил брак, то есть изделие, которое уже нельзя восстановить. Такую «железку» наш учитель вертел в руках долго, весь класс замирал, устанавливалась «мёртвая тишина», виновник торжества был готов провалиться под землю, некоторые сдерживали рыдания, а некоторые не выдерживали и начинали реветь прямо здесь, во весь голос. Но приговор был неумолимый: «Это будет БРАК!». На «браке» мелом записывалась дата изготовления, крупно прописывалась фамилия, изделие обвязывалось проволокой и подвешивалось под потолок, где уже висели такие же «браки», свежие и «предыдущих поколений», некоторые по фамилиям узнавали «браки» своих старших братьев и даже отцов и матерей.

Такой педагогический приём был обусловлен желание нашего преподавателя научить нас хоть чему-нибудь, по отношению к другим предметам, которые мы изучали в школе, он относился скептически, даже иногда мог сказать, что всё остальное конечно нужно, но многое изучается зря и никогда в жизни не пригодится, а то чему учит он, пригодится любому, даже министру, не говоря уже о простых людях. Кроме того, весь расходный материал Яков Евдокимович добывал «кровью и потом», поэтому каждая испорченная вещь уже имела цену, вложенный нелёгкий труд, просто так оставлять это было нельзя.

Никто никогда не жаловался на Якова Евдокимовича ни родителям, ни классному руководителю, ни директору. Он смог убедить всех, даже самых «неубеждаемых», в справедливости своих жёстких требований.

Зато как прекрасно чувствовал себя ученик, когда Яков Евдокимович говорил: «Это будет пять с плюсом», при этом он выражал элементы восхищения изделием, осматривал его, давал посмотреть другим, с улыбкой говорил, что сам бы, наверное, не смог изготовить так красиво, добротно, качественно и хорошо. Ученик был на «седьмом небе». Такие изделия тоже не шли в ширпотреб, на обмен или в продажу, они размещались на специальных стеллажах и эти изделия выставлялись как экспонаты на, так называемых, выставках, которые проводились в школе, обычно в спортзале, где выставлялись лучшие изделия учеников.

Научился я Якова Евдокимовича многому. Эти знания и практически опыт сильно помогли мне при учёбе в институте, особенно на старших курсах, когда изучали практическую технологию, основная масса моих сокурсников не знала элементарных практических вещей в обработке металлов, моим знаниям даже удивлялись преподаватели института. В начале моей инженерной карьеры мне тоже не пришлось краснеть перед старыми и опытными мастерами, все поняли, что имеют дело не только с грамотным, но и практически подготовленным специалистом, а такой подготовки в институтах практически не дают. Я мог самостоятельно выполнить любые токарные работы, в слесарной практике тоже добился некоторых результатов, вплоть до выполнения лекальных работ, хотя особого таланта в себе не нахожу, просто посчастливилось получить хорошую, эффективную подготовку. Даже моя супруга, которая тоже училась у Якова Евдокимовича, до настоящего времени помнит и может применить на практике, технологию, приёмы и способы работы с металлом.

Если говорить о практической подготовке, полученной в школе, то в этом смысле нашему поколению повезло. В то время, уже на склоне своей карьеры, партийный руководитель нашей страны Никита Сергеевич Хрущёв, как все предыдущие, да и последующие руководители, провёл очередную школьную реформу. Увеличив срок обучения до 11 лет, предполагалось дать в школе навыки какого-либо ремесла. Идея была, на мой взгляд, очень хорошая, по крайней мере, она мне в жизни помогла. В нашей школе к этому отнеслись весьма серьёзно, организовали обучение старшеклассников по специальности тракторист-машинист широкого профиля. Теоретические занятия в течении учебного года и работа на тракторе и комбайне летом, привели к реальным результатам, нам не только формально выдали права, но и дали практическую подготовку, соизмеримую по объёму и качеству, подготовке, которую получали слушатели нашего техникума механизации сельского хозяйства. После восьмого класса я работал прицепщиком на гусеничном тракторе. После девятого класса – штурвальным на самоходном комбайне, а после десятого класса, последнее свободное лето, проработал на комбайне самостоятельно.

Но это хорошее дело не привело к положительным результатам в масштабе всей страны. Видимо педагогические коллективы школ оценили это как дополнительную нагрузку, не подкреплённую ресурсами и всячески саботировали это полезное начинание. Среди сокурсников я не встречал таких людей, которые получили профессиональную, рабочую подготовку именно в школе. Когда к власти пришёл Леонид Ильич Брежнев, программу «свернули», наш класс был последним одиннадцатым, и мы выпускались одновременно с ребятами, которые заканчивали десятый класс, что непредсказуемо негативно сказалось на возможностях поступления в институты, после окончания школы, во всех ВУЗах и техникумах конкурсы в этот год были практически вдвое больше, чем обычно.

Выпускные экзамены в школе, конечно же, запомнились. Подготовлен я был достаточно хорошо, из перечня вопросов по экзаменам знал практически всё, за исключение, может быть, двух последних тем по элементам основ квантовой физики (кстати, одна из них мне и «попалась» на экзамене, тем не менее, я сдал физику на отлично). Но к этому времени это уже не имело никакого значения.

Дело в том, что я не написал на 5 сочинение и, поэтому, впечатление от выпускных экзаменов у меня носит негативный характер. Экзамен по литературе, как обычно, был первым. Выбрал «Поднятую целину», тему знал в совершенстве, описал листов на двадцать. Было достаточно времени, я несколько раз проверил ошибки и переписал сочинение красивым каллиграфическим подчерком. Уверенно сдал сочинение одним из первых. По мрачному виду преподавателей после экзамена, понял, что что-то не так. «Проворачивал» в мыслях всё содеянное и не мог понять, в чём дело. Оказывается, я умудрился допустить в сочинении 38 ошибок, ровно столько, сколько раз употребил в сочинении слово «целина», я писал это слово через «и» - «цилина». Потом мне преподаватели говорили, что я зря переписал сочинение, в некоторых словах на черновике букву «и» можно было, с большой натяжкой, принять за «е», тогда бы (по законам того времени), остальные ошибки считались бы, так называемыми, «описками» и я вполне законно получил бы пятёрку. Но, увы, в который раз повторяю, что история не знает сослагательного наклонения, что произошло, то и произошло.

Естественно, впечатление от всех экзаменов было «смазано», был я, конечно, сильно расстроен, но сильной трагедии в этом не видел. Единственное, что я чувствовал большую вину перед своими родителями и преподавателями нашей школы, я всегда очень больно переживаю, если в чём-то виноват перед окружающими. Остальные экзамены я сдал без особых усилий и переживаний. На выпускном вечере с грустью осознал себя не «золотым», а только «серебряным» медалистом, вечер покинул сразу после торжественной части, в запланированный после выпускного вечера поход на Урал, с одноклассниками не пошёл (хотя они в этом инциденте нисколько не были виноваты). «Томила» тягостная неопределённость о предстоящем и, наверное, очень нелёгком, из-за удвоенного количества выпускников школ, поступлении в институт. Это был один из трагических (с высоты моего сознания того времени) периодов моей жизни.