В Узбекистан я летал уже будучи начальником авиационно-технической базы. Из управления пришла строгая телеграмма, предписывающая произвести проверку самолётов, работающих на авиационно-химических работах, в указанные сроки и лично начальнику АТБ.
Вылетел с утра в Алма-Ату, зарегистрировал билет на Ташкент, ближе к вечеру вылетел на Ту-104. Самолёт Ту-104 к тому времени был достаточно стареньким и долётывал свой ресурс, но мне очень понравился. В салоне было очень просторно, а такого роскошного, оригинального и продуманного дизайна салона на последующих «тушках» уже не было, впоследствии всё было упрощено.
Главный Ташкентский аэропорт впечатлял, чувствовался международный аэропорт. По внешнему виду, загруженности, архитектуре Алма-Атинский аэропорт был на порядок ниже. В основном здании аэропорта проглядывались восточные мотивы. На перроне было достаточно много иностранных самолётов, что для Алма-Аты того времени было нехарактерно. Повсюду сновали экипажи, одетые в разную форму, слышалась английская речь.
Уже смеркалось, а мне нужно было попасть на аэродром авиации спецприменения «Сергели». Я с большим трудом разыскал автобусную остановку и попал на последний автобус, который туда направлялся, иначе мне нужно было бы нанимать такси. В «Сергели» я добрался уже ночью. Мне открыл ворота сторож и показал, где находится штаб Казахского управления.
Двери были закрыты, я постучался и мне открыл мужик в трусах. Штаб был расположен в приспособленном помещении, в котором стояли несколько кроватей. Мужики были из других отделов управления, я их не знал, но они были «в курсе», предоставили кровать с матрасом, обещали завтра отвезти на точку, где работали наши экипажи.
В «Сергелях» стоял Казахский Ан-2, так называемый связной. На нём утром меня отвезли на нашу точку. Я впервые был в Узбекистане и был поражён объёмами работ. Этой осенью там работали более 500 самолётов. Лететь было страшно, как только немного отлетели от «Сергелей», как я увидел множество Ан-2, которые сновали в воздухе на разных высотах, на параллельных и пересекающихся курсах, в эфире стоял сплошной галдёж. С большим трудом наш экипаж нашёл Уральские самолёты, связались с ними мы сразу же после вылета, однако дважды садились на точки, где работали чужие экипажи. Потом просто стали пролетать над оперативными точками и предложили мне самому смотреть номера бортов самолётов. Свой самолёт 01678 я обнаружил в воздухе, наш экипаж пристроился к нему в хвост и вскоре я был на своей оперативной точке.
Здесь работали 3 самолёта, неподалёку работали ещё два самолёта. Техниками самолётов были Бормотин Серёжа, Каиргалиев Шамшитдин Хамитович и третьим был пожилой уже тогда Павел Андреевич Тимофеев.
Мне нужно было осмотреть самолёты, устранить обнаруженные дефекты, оформить документы надлежащим образом и после этого я был свободен. Остановить самолёты на осмотр мне не дали, как только районное начальство узнало, что Уральские самолёты не работают, сразу же на аэродром приехала кавалькада из четырёх чёрных «Волг», на одной их которых был сам первый секретарь райкома, «Раис», как его звали все узбеки на аэродроме. Со мной он даже разговаривать не стал, а приказал командиру звена (Галимзян Минулин) работать, который сразу же подобострастно стал выполнять указание. Я пытался возмутиться, но меня быстро успокоили. Осмотр материальной части мы потом выполняли в обеденное время, когда работать самолёту было нельзя, из-за сильной жары яды испарялись в воздухе и не долетали до хлопка.
Оперативная точка была расположена на месте хлопкового поля. Несмотря на то, что техники всё время поливали площадку водой, пыль от взлетевшего самолёта не успевала садиться за время полёта, самолёт садился и рулил в клубах пыли. Более 100 часов в таких условиях двигатель самолёта работать не мог, изнашивалась цилиндрово-поршневая группа от абразивной пыли, которую засасывал двигатель на взлёте, посадке и на рулении.
На оперативной точке жил сторож, который вдоль арыков пас несколько своих овец. Овцы были не под стать нашим, мне кажется, что они были не менее 100 кг. весом. Очень большие, чёрные, с огромными курдюками на хвосте и маленькой головой. У сторожа была белая ишачка с маленьким ишачёнком, который был похож на большого кролика.
Всё время на точке присутствовал молодой агроном, он постоянно контролировал загрузку самолёта и дозировку сельхозаппаратуры. Выезжал на поле и под дождём из яда контролировал эффективность обработки. Было видно, что это бедный человек. С собой на целый день он приносил одну лепёшку, с которой съедал три огромные бухарские дыни, которые в это время ещё не дозрели, были как стеклянные, без вкуса и запаха. Их завезли в огромном количестве для экипажей, но наши ребята их не ели, как не ели и здоровущие арбузы, которые лежали в сенях на квартире, где жили экипажи. Арбузы были тяжеленные, поднять один арбуз могли только два человека. Мне тоже не советовали их есть, выращены они были на селитре, предназначались для продажи, сердцевина у них от селитры имела слегка желтоватый оттенок, а сама мякоть слегка отдавала мочой.
Агроном сказал, что экономит заработанные деньги на свадьбу брата, которому уже было под тридцать, а жениться он ещё не мог, не было денег на калым за невесту. Даже в самом зените, в расцвете развитого социализма, законы шариата сохранялись в Узбекистане на всех уровнях.
Посёлок, в котором жили экипажи, был небольшой, утопал в садах. Я впервые видел, как растёт виноград. Во дворе ему выделяли самые неприглядные места. Он рос вокруг дома, лозы овивали всевозможные навесы и строения. Грозди винограда были удивительно большими, их было очень много.
Место, где я был, носило название «Голодной степи», центром которой был небольшой, но очень красивый и современный, районный город «Гулистан». Распахали эти степи специально для возделывания хлопчатнике ещё до войны, когда прорыли большой Ферганский канал. Это была Узбекская целина. Никаких бахчей и садов. Всё это только на приусадебных участках, которые по площади были не более трёх соток на одну семью. Вся остальная земля была распахана под хлопок.
Экология была ужасная. Воздух был пропитан запахами цинамида, метафоса, бутифоса, хлористого магния. Десикацию хлопчатника, то есть обработку растений для того, чтобы с них быстро опали листья и можно было использовать комбайны, проводили чёрным порошком сильнейшего яда цинамида. Ветра в это время в Узбекистане нет, распылённый порошок стоял в воздухе тёмной дымкой до утра. Поля подходили вплотную к посёлку и охватывали его с четырёх сторон. В клубах этого порошка бегали многочисленные толпы маленьких узбечат, зачастую без штанов. При работе с цинамидом категорически запрещено выпивать спиртное, даже в малых дозах. Некоторые экипажи игнорировали это и потом их с трудом «откачивали» в районной больнице. Как в этих условиях жило местное население, я себе представить не могу.
Столовая в совхозе была шикарная. Перед входом на площади даже был фонтан, в котором жили крупные караси или сазаны. Вокруг были высажены плакучие ивы, которые затеняли помещение. Рядом протекал арык. Надо сказать, что арыки пронизывали всю степь вдоль и поперёк. В этом совхозе арык разделял посёлок надвое. Моста не было, переходили арык вброд. Был он достаточно глубок, вода в нём была не просто холодная, а ледяная. Во многих местах через арык была натянута толстая проволока «катанка», за которую держались, переправляясь через арык. В арыках жила рыба, её даже ловили специальными крупноячеистыми сетками. Это была сомы значительных размеров, сазаны, усачи, которые мало отличались от сазанов и маринка, которую я здесь увидел впервые. Несмотря на уменьшительно-ласкательное название, рыба эта достигает больших размеров, я видел пойманную маринку весов в 10-12 кг.
Шеф поваром в столовой был казах. От местных узбеков он ничем не отличался и готовил чисто в узбекском стиле. В столовой кормили два раза, в обед, после окончания утренних работ и вечером, перед началом вечерних работ. Завтрак привозили на аэродром. До завтрака экипажи уже выполняли по 10-12 вылетов. Питание было обильным и необычайно вкусным. Сторож говорил, что если бы он ел как экипажи, то ишачка его уже бы не подняла.
Ассортимент в совхозном магазине был под стать ассортименту всех магазинов Союза того времени, купить там было нечего, кроме водки, которой было много по объёмам и названиям. Цена на все марки водки была одинаковая. Торговали в магазине только мужчины. На местном базарчике можно было купить фрукты и овощи, торговали здесь тоже только узбеки и первоначально запрашивали астрономические цены, поторговавшись можно было купить уже настоящую спелую дыню за 30 копеек, сначала просили за неё 3 рубля.
Управившись с нехитрой работой, я был вынужден просидеть в посёлке свыше недели, такие сроки были предписаны телеграммой. Попробовал ловить в арыке рыбу. Надо сказать, что рыба клевала очень интенсивно. Крупной мне поймать не удалось, зато за день я мог наловить около ведра мелкого, с ладошку величиной, сазанчика. Делать с ним было нечего, ребята после обильного плова и мант, жареную костлявую рыбу есть не хотели. Поэтому, по совету командира воздушного судна Галимзяна Минулина, я попробовал сазанчиков засолить. Жара стояла страшная, однако в доме, в котором жил экипаж, был глубокий погреб. Наловив ведро сазанчиков, я попросил у хозяйки таз, в котором она стирала бельё и засолил свой улов, уложив рыбу аккуратно, вплотную друг к другу и густо посыпая каждый слой солью. Рыба не пропал, на второй и третий день она имела очень вкусный и аппетитный запах. Посушить я её не успел, но по прибытии из командировки Серёжа Бормотин угостил меня на стоянке сушёной рыбой, в которой я узнал свою. Сергей сказал, что половину они оставили хозяйке, а половину разделили между членами экипажа.
В отношении развлечений экипаж в Узбекистане был, конечно, сильно обделён. Исторически сложилось, что по прибытии на обычную оперативную точку, экипаж, как правило, идёт на танцы, которые зачастую и организовывают ради экипажа. На танцах знакомятся с местным населением, пропадают всю ночь до утренних работ, а потом рисуют звёзды на хвосте самолёта. Для командира, второго пилота и техника на хвосте самолёта Ан-2 отведены определённые зоны, в которых звёздами они отмечают количество умиротворённых женских сердец. Отдельные, очень злые до этих развлечений экипажи, например экипаж Аркадия Пиунова, разрисовывал самолёт до неразумных пределов. В Узбекистане с этим делом было очень строго, даже за попытку заговорить на улице с местной девушкой, узбеки запросто могли зарезать. Такие случаи происходили время от времени, о них знали все экипажи, об этом командно-руководящий состав обязательно предупреждал их перед вылетом в Узбекистан. Поэтому быт экипажа в Узбекистане весьма и весьма непривлекателен. В Узбекистан летали, чтобы заработать, привезти по 2-3 мешка лука на каждого члена экипажа, привезти винограду, дынь и арбузов, остальное - «ни-ни».
Автобус в Ташкент из посёлка не ходил, нужно было ехать в Гулистан. До Гулистана нужно было добираться на попутной машине, «подбросить» меня до Гулистана на самолёте экипажи не согласились, с этим здесь было тоже очень строго, воздушное пространство контролировалось очень тщательно и такой перелёт не остался бы незамеченным, со всеми вытекающими из этого последствиями для экипажа. Я довольно быстро «поймал» попутную машину, молодой узбек сначала запросил с меня 100 рублей, потом отвёз за рубль и сказал спасибо. К вечеру приехал на автобусе в Ташкент, ночью прилетел в Алма-Ату, а утром вылетел в Уральск.
В самом городе Ташкенте практически не был, если не считать переезда из Гулистана в аэропорт. Город из окна автобуса показался мне не очень привлекательным, Ташкент был отстроен после знаменитого землетрясения типовыми, высотными, панельными домами и ничем особым не отличался.
