Фото
Видео
Ответы
Вызвать на дуэль
Ставка за ЛидераC Днем рождения!
Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.
Блог →
|
21-07-2010 01:20 (ссылка)
Василий Брус
C Днем рождения!Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.
21-08-2009 23:45 (ссылка)
Василий Брус
Василий БРУС
ПИСЕЦ Писатель – это человек, который пишет. Не случайно слово «писатель» (escrivain– фр.) сравнительно недавно, в XVI веке, ещё просто обозначало человека, пишущего вместо других. В моё время история древнего мира изучалась школьниками классе в четвёртом – с тех пор я запомнил слово «писец». Писец сидел на рынке в тени глинобитной стены в каком-нибудь древнеегипетском городе Мемфисе, над ним склонялась завёрнутая в белые одежды женщина. Была видна только одна её тонкая золотистая рука в коричневых жилках, сдерживающая в горсти складки у плеча. Женщина что-то говорила писцу, а тот свинцовой палочкой писал на полосатом как циновка листе письмо этой женщины солдату, воевавшему на Синае: «Береги себя, сынок. Возвратись живым. Нам с папой стало трудно вдвоём косить папирус». Писец – это писатель. Совершенно прав поэтому мудрый чукча из анекдота, который на вопрос, читал ли он такого-то и такого-то, ответил, что чукча – не читатель, чукча – писатель. Современное значение слова «писатель» – автор текстов, из которых получается литература. Если требуется какое-то совершенное определение, то, по-моему, никто не сказал точнее и сложнее любимого мною учёного-семиотика Роллана Барта. Семиотика – наука о знаке как таковом. В том числе – о языковом знаке. Этот умный француз читал русских филологов лучше самих русских и переоткрыл в середине двадцатого века всё, что те написали полувеком раньше. Барт утверждал, что и писатель, и просто пишущий – оба занимаются деятельностью. Но только писатель действует по-особенному: он обрабатывает своё собственное слово, и его функции полностью поглощаются этим. В результате появляется литература. Писатель не может оставить своего дела, потому что он обрабатывает само своё сознание. Хотя Барт и называет писательское дело работой, я с ним не согласен. Если свою жизнь назвать работой, то мы превращаемся в какого-нибудь стихийного материалиста Гвоздева: на заре советской власти он всё рассаживал по рабочим местам машинисток и придумывал, с какой частотой в течение восьмичасового рабочего дня им нужно делать производственную гимнастику. Сам же Барт согласился бы с моим несогласием. В одной статье он говорит: «Если и случается, что писатель умолкает, то его молчание отзывается громким эхом, как необъяснимое отречение от своей веры». И приводит пример Рембό. Случайно зашедший ко мне приятель скользнул по книжным полкам взглядом и, увидев на корешке одной книги знакомое слово, воскликнул: « – О! Рэмбо! Дай почитать!?» Очень удивился, когда я поправил его «э» на «е» и поставил ударение в слове «Рембό» на второй слог. Великий французский поэт Рембо чуть ли не в двадцать лет бросил писать стихи и уехал в новый уже Египет торговать коврами, где и помер безвестно. Среди новоегипетских писцов. Писатель пишет словами то, что нужно только ему. Но его писания становятся необходимы другим именно по этой причине. Читатель присваивает сделанное писателем. В отличие от писателя, писец, даже самый лучший, пишет буквами какие-то и кому-то нужные слова. Здесь читатель покупает сделанную работу. Поэтому, например, так раздражают меня журналисты, путающие своё ремесло с писательским. И с этим моим раздражением уж ничего не поделаешь. настроение: Внимательное Метки: Короткие рассказы
21-08-2009 23:38 (ссылка)
Василий Брус
Василий БРУС
ПОДСТАВКА ДЛЯ ЛЫЖ Кругом были лыжники. Некоторые катались виртуозно, другие похуже. Он был из тех, кто похуже, и на него никто не обращал внимания. Волоокие девушки равнодушно скользили взглядом по его скучающему бледному лицу и пузырям выцветшего трико на коленках. Их глаза следили за раскрасневшимися сорвиголовами. Эти – смеялись, даже когда вдребезги разбивали свои лыжи и лбы. Смех притягивал. Когда у вечернего камина талантливые счастливцы упивались глинтвейном и своим незаслуженно лёгким красноречием, он сидел в уголке и молчал. Глинтвейн он тоже не пил, и в этом была даже некоторая особость. Он задумчиво поглядывал в окно, затянутое по краям рамы морозными узорами. В сугробе, поблескивая в лунном свете, торчали воткнутые попарно лыжи и палки. Длинные тени тянулись вниз по горе. Утром тренер Петрович, матерясь, стаскивал лыжи в холл и швырял охапками на пол, как дрова. Чтобы прогрелись. Потому что лыжная мазь накладывается только на тёплые лыжи. Однажды на стене в холле появилось нехитрое приспособление: две параллельные рейки с приколоченными на них чурбачками. Лыжа ставилась в паз и закреплялась поворачивающейся на гвозде планочкой, похожей на чижика. Всем понравилось. С утра можно было сразу же натирать лыжи мазью. И Петрович не матерился. Все сказали: « – Славка молодец!» Да, забыл упомянуть: звали его Славкой. Славка был молодец, потому что спустился в деревню, купил в сельпо пиломатериал и сконструировал удобную для всех штуку. Славкин приятель, балагур и весельчак, уговорил всех по-отдельности как-то скинуться по рублю, чтобы возместить Славке денежные затраты, что и было сделано. Нет, ну в самом же деле, человек старается! Тут кстати подоспел какой-то праздник, и профком выделил Славке грамоту и денежную премию как лучшему новатору лыжной базы. В рамочке под стеклом грамота висела теперь на стене около подставки. На появившихся у него правах необходимого человека Славка занял место у подставки и помогал снять или наоборот поставить лыжи. Особенно волооким девушкам. Сам он теперь на лыжи не вставал – весь день сидел в холле у телевизора и вскакивал, когда кто-то вваливался с мороза с дымящимися лыжами в руках. Поскольку места для всех на подставке не хватало, Славка теперь распределял квоты. И стало определяться, что места не хватало всегда именно отчаянным сорвиголовам, самым интересным прикаминным рассказчикам и лихим питокам глинтвейна. Теперь у вечернего камина Славка по-прежнему сидел в уголке, по-прежнему молчал и не пил глинтвейн, но что-то новое появилось в его молчании и непитии. Славка молчал и не пил теперь как человек значимый, а вовсе не оттого, что не умел сказать и выпить. Он-то знал, что хрен бы они без него так умели кататься, пить, говорить и притягивать волооких. настроение: Внимательное Метки: Короткие рассказы
21-08-2009 23:35 (ссылка)
Василий Брус
Василий БРУС
Тинто Брасс Тинто Брасс – это кинорежиссер, о котором я узнал месяца полтора назад от художника Артура Исаченкова. У меня нет видеомагнитофона, поэтому я плохо ориентируюсь в современном кино, оно из наших кинотеатров ушло.. А если учесть, что фильмы Брасса, скорее всего, рискованно «крутить» по общему телевизору, то мои шансы познакомиться с его работами никакие. И вот на собственном дне рождения Артур, будучи уже под хмельком и слушая рассуждения компании о современном кино, вдруг улыбнулся какой-то мысли и пропел покачивающейся своей интонацией: – А, вот я сейчас вам кассетку поставлю, это будет КИНО! – и на экране пошли титры «Ключ… Продюсер Бертолуччи… Режиссер Тинто Брасс… Фильм с участием Стефании Сандрелли…».… Странный дядька, имя которому Нино, у которого взрослая дочь, у дочери жених. А бедный Нино сгорает от обожания плоти своей жены (Стефания Сандрелли). Она истая католичка, двадцать пять лет спит с мужем только при погашенном свете – стыдлива необыкновенно. Нино мечтает, чтобы она была с ним в постели «как проститутка» и начинает лишать ее стыдливости. Изобретает ряд невероятных ухищрений; в результате которых мамаша начинает спать с женихом своей дочери. Это приводит Нино в ревнивый экстаз, и однажды, после бурной ночи с горячо ревнуемой и потому любимой женой, его насмерть разбивает паралич… Главное же, что жизнь внутри фильма очень «похожа» на реальную – и горечь, и юмор, и драматизм существования строятся высокохудожественно. И «грязные желания» бедного Нино, начинаешь понимать, – это просто любовь, вот такая, «странная». Несмотря на обилие женского тела и гениталий, фильм, я уверен, никакого отношения не имеет к порнографии, хотя, в привычной для уголовного кодекса формулировке, есть там и «половые органы в возбужденном состоянии» и «открытая демонстрация полового акта», словом, полный набор всей этой беды. А ощущения, что это порнография – не возникает. Разумеется, это фильм «не для детей до шестнадцати лет»… Просмотрели мы кассету, и один из нас, писатель-острослов, заметил: – Да, вот и я всегда хотел сделать такую вещь, чтобы все без вранья было, как в жизни. От п…. до Бога. … Острословоми этим оказался я. настроение: Внимательное Метки: Короткие рассказы
21-08-2009 23:29 (ссылка)
Василий Брус
Василий Брус
СПУТНИК Моё детство пришлось на дотелевизионную эру. В пятидесятые годы двадцатого века люди, жившие в двухстах километрах восточнее Москвы, не знали телевидения. Впрочем, подумал я сейчас, настоящее детство и сегодня – эра дотелевизионная, если не считать телевидением просмотр детишками вечерней мультсказки. Мне очень легко высчитать - с точностью до одного дня - дату своей первой встречи сразу с двумя эрами – телевизионной и космической. Мне было шесть лет. Моя старшая сестра Таня, учившаяся во мстёрской художественной профтехшколе, повела меня «смотреть телевизор» - эту диковинку тогда уже могло себе позволить и провинциальное советское учебное заведение. Гражданам телевидение было ещё не по карману. Помню огромную комнату, в которой, как в клубе, стояли ряды табуреток, а вдалеке было подобие сцены, и на её краю стоял круглый стол, накрытый красной скатертью с длинными, до пола, золотыми кистями по краям, а на столе – фанерная коробка, из которой бледно мерцал малюсенький стеклянный экранчик, и это было телевизором. Шла кинокартина. В моём детстве чаще говорили «кинокартина» или просто «картина», или совсем уж просто - «кино» (в смысле – кинофильм). Интересно, что в начале прошлого века это тоже называлось по-особенному - «фильма», а ко времени моего детства женский род «фильмы» перешёл в мужской, и появилось слово «фильм». Самого кинофильма я совсем не помню, и никогда потом в жизни я его не смотрел, но помню песню из него, потому что толпа сверстников и сверстниц моей сестры горланила её по пути из профтехшколы домой: «Разодетый, как картинка, я в японских ботинках, в русской шляпе я большой и с индийскою душой». Теперь-то я понимаю, что это был один из самых знаменитых мировых киношедевров двадцатого века и назывался он «Бродяга», главную роль играл легендарный индийский актёр и режиссёр Радж Капур. Но тот, почему-то очень тёплый для начала октября, такой тёплый, словно это был летний, августовский, к примеру, вечер запомнился мне не первой встречей с телевизором, телевизор-то меня как раз и не впечатлил - слабо ему было соревноваться с киноэкраном в клубе, и запомнился он не этой стайкой подростков, задорно припевающих «Абара я, нигде не ждёт меня любовь моя, абара я!», а запомнился совсем другим. По всему посёлку, вдоль всех улиц, высыпав от мала до велика за калитки, в полном составе стояли все мстёрские жители, задрав головы в небо, и показывали друг другу что-то на этом звёздном, иссиня-чёрном в зените и вишнёво-золотом по окоёму, куполе. Толпа шла по середине улицы и вся была во власти только что просмотренного кинофильма, и она продолжала орать визгливую капуровскую песню, но постепенно странное поведение окружающих привлекло её внимание. Мы свернули с дороги на обочину, и подошли к людям, стоявшим у палисадника с задранными кверху головами. Мне показали малюсенькую звёздочку, которая медленно ползла между огромных и мохнатых звезд, и сказали слово: «Спутник». Это был прозрачный шарик из плексигласа, а из шарика, раскорячившись назад, торчали три никелированные проволочки. На лбу Спутника красной краской была нарисована пятиконечная красноармейская звезда с серпом и молотом. Спутник покачивался на тонюсенькой вершине резко скошенного треугольничка, вырезанного тоже из плексигласа, и тонюсенько пипикал сигналы точного времени для всех работающих радиостанций Союза Советских Социалистических республик. Это было, как известно из истории, 7 октября 1957 года. Американцев наш Спутник сильно напугал. Ихний Берия приказал найти в Советском Союзе еврейскую супружескую пару Розенблюмов, что ли, и чтобы они украли у нас секрет Спутника. Розенблюмы украли, но их поймало наше КГБ. Хрущёв сказал им с трибуны, что на Марсе будут яблони цвести, и что современное поколение советских людей, наследников Октября, уже через двадцать лет будет жить при коммунизме, а они хуже свиней, потому что даже свиньи не гадят там, где едят. И он постучал по трибуне своим чёрным полуботинком производства Мстёрской обувной фабрики, на которой в будущем будет работать Стасик Шишаков, будущий муж моей старшей сестры Тани. Розенблюмы обиженно ответили, что, зато люди не едят там, где гадят, и начали постепенно уезжать в Израиль, хотя КГБ им сказало, что пусть благодарят за благородство советские законы, потому что за такие дела в Америке их бы сожгли на электрическом стуле. Но во Мстёре ничего этого не знали, там не было ни одной еврейской супружеской пары, и толпы жителей до рассвета стояли у своих палисадников, накинув на плечи телогрейки, потому что ночи в октябре холодные. Задрав к небу головы, они смотрели на огромные и мохнатые кремлёвские звёзды. настроение: Внимательное Метки: Короткие рассказы
21-08-2009 23:25 (ссылка)
Василий Брус
Василий БРУС Едрицкая сила По правому крутому берегу Клязьмы тянутся тальники. Густая разновеликая поросль торчит над сугробами, и я радуюсь, что узнаю их по ветвям, а не по листьям. Впрочем, кое-где покачиваются и пучки китайской листвы, постукивая друг о друга на заиндевелых ветках. А сами эти длинные пальцы, которые удобно называть прутьями, матово чернеют в предрассветном небе над затоном. Здесь невозможно быть коротко стриженым, одетым в тёмно-синее кашемировое пальто и называться «новым русским». Эти ребята допивают сейчас «Абсолют» в каком-нибудь баре, километрах в двухстах самое ближнее. А мы с Колькой вешаем на корягу брезентовые ветровки, потому что в них несподручно рубить тальник, и, оставшись в телогрейках, утаптываем круговину для костра. – Едрицкая сила! – восклицает Колька. – Что ж это за морозяка сегодня такой!? Простите мне, целомудренные мои учителя слова, да и ты, читатель мой, прости мне. Разумеется, не гоже так досконально следовать правде момента – следовало бы убрать из рассказа простонародный Колькин матерок. Да я почти и уговорил себя сделать это, даже один раз уже вычеркнул эту неизъяснимую Колькину «силу». Но вот теперь снова вложил её в уста моего мстёрского родича. Пусть останется всё так, как оно и было в природе. Тем более, что Кольки давно нет на свете – этот не старый ещё мужик повесился в середине девяностых от безработицы, одиночества и пьянки. Но в пространстве моего мира он живой, живым и останется. Колька густо крякает, разрубая вдоль узловатую тальничину. Лезвие топора мстёрские мужики любят длинно оттягивать ковкой, и здешние топоры не тупорылые, а секиристые, длинноухие – и потому звенящие. И Колькин топор позванивает, пока перед ударом он возносит его над головой. – А-а-ах-х-х! Ед-дрицкая сила! – снова восклицает Николай, и на этот раз не ясно, к чему он эту теперешнюю силу прикладывает. Все во Мстёре называют его Колькой. Даже собственные дети. Это тот самый случай, когда словесные формы «Вовка, Васька» ощущаются народом вовсе не как разговорно-пренебрежительные. Может быть какой-нибудь поседевший московский академик фантазирует на базе замоскворецкого трамвайного диалекта о сущности русского языка и даже усматривает в подобных формах просторечную пренебрежительность. Русские же люди свою пренебрежительность вкладывают в культурные формулы вроде «Борис Выпиваич» да «Александр Рыгаич», а близких, уважаемых и любимых людей зовут «Андрюшка» да «Танька». Колька худ, жилист и умён. Я испытываю к нему детскую нежность – он муж моей старшей сестры, и хотя она клянёт его на чём свет стоит за искреннюю страсть к водке, для меня он самый авторитетный во всей Мстёре мужик. Нет ему равных ни в плотницком, ни в рыбацком деле. Таким бы мужикам становиться русскими академиками, да вот послевоенная безотцовщина, пятеро пацанов да девка на одну маму Веру. Да ещё советское бесстыдство тех, кто был никем, и кем-нибудь становиться другому особенно-то не давал. А может и зря я ищу виноватых... Одно ясно мне – ни в университете, ни в аспирантуре, ни среди преподавательской братии (а я порядочно времени провёл среди образованцев) – нигде я не встречал подобного Кольке человека; такого то есть человека, из которого исходила бы собственно натуральная мудрость, а не начитанность или эрудированность. У нас знатоком назовут какого-нибудь Друзя, который, кроме текста букв, со знанием рядом не валялся. А Колька умён от природы. Его словами не закидаешь – стыдно станет. Ему нужно показать суть дела, и тогда он, может быть, с вами согласится. Я, благодаря ему, сумел понять смысл «перестройки», когда попытался рассказать Николаю, как отношусь к Горбачеву и Ельцину. – Пиндюки они, – мирно сказал Колька и, щуря глаз, потянул «Северок». Тогда я только улыбнулся и, высоко себя меря, промолчал, о чём сегодня, через двадцать лет, вспоминаю со стыдом – время показало, что пиндюки они и есть. Мы с Колькой разводим костёр. Только что ночью он со своим братом набраконьерил сетью через полыньи пару мешков окуней. Мой отец, принципиально не принимающий браконьерства, упрямо сидит с мормышкой на другом краю затона: – Мои ерши вкуснее! – махнул он на Кольку рукой. Мешки с рыбой пролежат весь день до сумерек в сугробе, а потом Колькин брат Вовка увезёт их по темноте во Мстёру на чихающем грузовом мотороллере с прозвищем «Муравей». Прямо сейчас везти нельзя, увидят – к затону уже потянулись медленными точками по белу полю рыбаки. Суббота, самый что ни на есть ершиный день. Вот и мы с отцом пришли сюда час назад, а тут нас уже поджидали подмерзающие братья. Вчерашним днём мы уговаривались об этой встрече на затоне. Я, как обеспеченный гость, прихватил с собой литра полтора водки, а братья, оказывается, вдруг решили сделать мне сюрприз, и прикатили сюда браконьерить ночью: – Отъёшься ты мстёрской рыбки, Иваныч, за недельку-то. – курлыкнул мне своим особенным булькающим говорком Вовка. Вон стоит ведро с окунями, сейчас мы с Колькой будем делать уху. Вовка остался мормышить рядом с моим отцом. – Вот же, отрок, до чего жадный получился, – ворчит на брата Колька, – мало ему рыбы! Братоньер сущий. – Да он, наверное, для конспирации? – неуклюже пытаюсь я защитить младшего Колькиного брата. – Какая на хрен конспирация!? Во Мстёре каждый его знает как первого братоньера! Горазд он её брать, всё ему мало... Конечно, тут Колька хитрит – первый браконьер, по всей видимости, он сам. Ну, да такой уж у него характер. Хотя про Вовкину жадность до рыбы действительно ходят легенды. «– А главное, – говорит Колька, – он её разве только сушёной к пиву употребляет! А вот ловить не устанет круглыми сутками». – Дак нас только рыба-то клязьминская и спасала после войны... – скажет мне Вовка попозже, за ухой и водкой. – Жрать-то надо, а жрать-то особенно и нечего было. Только если что с огорода возьмёшь да из леса, да из реки… Колька мрачно глянет на брата, махнёт водки из эмалированной кружки и скажет: – Так то война! А тут, блядь, ни войны, ни мира… И добавит куда-то в сторону, в предутренний сумрак: – Едрицкая сила… настроение: Внимательное Метки: Короткие рассказы |
|
|||||||||||
