Это утро было другим. Прочие, прежние, едва успев наступить, жарили и разваливались всей своей пылью и солнцем, как старый сторожевой пес. Только и оставалось, что покориться ленивой силе и проваляться до ночи, наблюдая, как медленно кружатся тени, когда утро сменяет день, а день – вечер.
Но это утро отличалось. Воздух, все такой же сухой удушающий, едва заметно изменился. Казалось, в нем уже летают мячики – оранжевые, легкие, упругие – они создают ветер, они превращают тополиный пух в маленькие ослепительно холодные разряды электричества.
Это утро пахло грозой. Мы чувствовали это, все до единого, и слово «гроза» виделось каждому в кувшинках и кубышках, в вывесках и канализационных люках, в траве, проросшей между плитами, и в полиэтиленовых кульках, лежавших у бордюра.
-Что такое «гроза»? – спросил маленький Чубчик.
-Откуда ты знаешь это слово?
Старик был лысым, его светлые глаза слепо щурились то на солнце, то в ту сторону, откуда доносился голос. Не дождавшись ответа, он ответил.
-Грозы не существует. Это выдумка. Есть только пепельный дождь, а остальное – обман каких-то шутников.
Старик никогда не врал нам, но в этот раз мы чувствовали, что он говорит неправду – слово горело в золотых куполах другого берега и слышалось в лае собак.
«Гроза» - это такое слово, будто бы в небе летают мячики.
Они появились через несколько часов.

Человек был одет в белое. Он был старым, возможно, старше Старика. Он шел вперед не оглядываясь, и все время ходил кругами, сворачивая не в ту сторону.
Женщина тоже была старой, хотя волосы у нее были короткие, будто она еще совсем малышка. Женщина была в черном, и мы все видели, что на самом деле она толстуха.
Мы не любили толстяков. Мы завидовали им, потому что они не могли умереть от голода. Мы жалели их, потому что они могли умереть от жары. Мы всегда думали, что толстяки и люди – разные существа, между которыми нету ничего общего, но теперь поняли, что мы ошибались.
Женщина была толстухой. Это было в ее одежде – в продавленном животе на майке, в обвисшем верхе, который открывал смуглую сухую грудь, в том, как пузырились на ягодицах шорты. Она двигалась как толстуха: ходила перекатываясь, дышала ртом и почти не размахивала руками, шла прямо и почти не шевеля корпусом, то и дело одергивала майку, будто бы ждала, что от ходьбы та подскочит. А майка всегда оставалась на месте.
Худышка-толстуха.
Женщина сразу нам понравилась.
И человека мы согласились терпеть – ради нее.
В заброшенных луна-парках есть что-то такое, что отпугивает людей. Животные, сбежавшие из зоопарка, уже передохли, все ненадежные горки уже обвалились, а надежные спрятал от мира вьюнок. Не осталось никакой опасности - и все равно сюда уже давно никто не приходил.
Они долго шли вперед по центральной дороге, потом вспомнили, что им нужно было куда-то свернуть и на всякий случай немедленно пошли по тропинке влево. Тогда они и начали говорить.
Женщина сказала:
-Собака!
Потом мы узнали, что она часто говорит односложными фразам, которые нужно научиться понимать. Например это ее “собака” значило: ух ты, смотри, настоящая живая собака спит в траве, как давно мы не видели собак, какая милая, и, похоже, даже не больная, как же она продержалась здесь так долго? Но женщина не говорила такими длинными фразами, так что ее “собака” идеально заменяло прочие слова.
Через несколько минут она опять сказала:
-Собака!
И снова:
-Собака!
Только собаки и жили здесь в основном, и они мячиков в небе не чувствовали, продолжая лениво валяться в тени.
Потом впервые заговорил мужчина. Он сказал:
-Эй, смотри, а вон там, дальше - труп собаки.
Женщина промолчала, но минут через пять сказала, указывая на бездомного, лежавшего вдалеке.
-Вот это - труп, а то была собака.
И повторила:
-Собака!
Они сделали крюк и вернулись ко входу. но только с другой стороны, где стояли неработающие ржавые качели.
-Это самое жуткое, - сказал человек.
-М?
-Видеть то, что было создано для движения, ржавеющее вот так. Аттракционы. Поезда.
-Библиотеки, которые никто не читает, - подхватила женщина. - Потемневшие нечесанные куклы.
-Телефоны, которые звонят когда придется.
-Качели, которые качаются на ветру сами по себе.
Видно было, как в них просыпается азарт.
-Компьютерные игры, зависающие в момент прыжка.
-Когда реклама никогда не заканчивается.
Они могли бы продолжать бесконечно, но тут оба засмеялись. Это они пришли к комнате смеха - пустому павильону, подписанному “Кривые зеркала”.
-Кривые прозрачные.
-Или в них просто больше нету смысла. Все это, - женщина обвела руками вокруг, - разве это не искривленный мир?
-Скорей уж мы - искривленные люди.
-Совсем как куклы.
Мы думали, что они так долго и нелепо идут к пляжу - раньше туда шло много людей и мы могли следить за ними хоть каждый день. Но нет - эти пришли к расчищенной площадке, уставленной зелеными столами, и подошли к белой будке, стоящей у входа.
-Похоже, никого нет, - сказала женщина.
Мы уже мысленно называли ее Толстухой. Это казалось нам очень смешным.
-Да ты что? - деланно удивился человек.
-Ну тебя, - расстроилась Толстуха.
-Ничего, возьмем все сами. Оставим деньги. Их вполне может кто-нибудь забрать.
Он зашел в будку, толкнув плечом старую дверь, и взял с полки две черно-красные ракетки, сетку, которой мы когда-то пытались ловить рыбу, и оранжевый мячик.
-А оранжевый - это не цвет, - сказал Толстушка, перебрасывая мячик из руки в руку.
-Да ладно?
-Нет, правда. Или нет. Розовый, вот. Розовый - это не цвет.
-Ну, с этим я хоть как-то смогу жить, - сдался человек, перелез через прилавок и они пошли к одному из столов, тому, что подальше от входа.
Они были как на ладони, но их разговор теперь долетал до нас только отрывками.
Но нам - да и им - было не до разговора. Они растянули сетку по центру столика и стали ракетками перебрасывать мячик. так, чтоб он обязательно ударялся о стол. Те из их слов, что мы могли бы услышать, заглушал мерный стук мячика.
Лучшее, что мы слышали в жизни. Мячики. Звук грозы.
Время от времени кто-то промазывал и мячик улетал далеко, тогда кто-то из низ шел его подбирать, и мы могли услышать обрывки речи.
-...и если это подрез, то можно запустить ракеткой. Но только если подрезавший не успеет дважды стукнуть ребром ракетки о стол.
-Идиотизм. Ясно, почему мне никогда не хотелось заниматься этим раньше, - говорила Толстуха. И оба смеялись.
Они с человеком провели там что-то около часа, не замолкая и не останавливаясь. Иногда Толстуха оглядывалась по сторонам, будто чувствовала наши взгляды, но все обошлось.
Они ушли и мы выдохнули спокойнее.
Вечером мы провели совет и все думали: стоит убивать их, стоит идти за ними, стоит принять их и стоит ли лечь сегодня пораньше?
На все ответили “нет”. Не то, чтоб это было в самом деле важно, просто мы любили советы. С ними мы чувствовали себя значимыми.

Они пришли и во второй день.
Площадку они нашли сразу же, ракетки взяли все с той же полки.
Они стали играть не сразу, сначала говорили о чем-то. Потом Толстуха крикнула:
-А, так смысл игры победить?! Что же ты не сказал?
В этот раз она играла намного лучше.
Они играли яростно, быстро, скоро у нас заболели головы, а из-за стука мячика в небе стали собираться тучи. Но они все не замечали этого, играли, били и побеждали, оба.
Кто-то из нас не выдержал напряжения и коротко пискнул.
Человек пропустил мячик и настороженно вскинул голову. Прислушался.
-Айе! Я победила! - радовалась Толстуха.
-Тут кто-то есть, - сказал человек.
Мы чуть не рассмеялись в голос. Наконец-то нас заметили.
Человек положил ракетку на стол и стал подходить к краю площадки, густо заросшей кустами, где сидела часть из нас. Мы насторожились.
Он был в полушаге, когда заиграла музыка. Человек вздрогнул и отпрыгнул назад.
Играла гармошка, старая запись с треском и меняющимся ритмом. Когда-то под эту музыку кружилась карусель. Теперь карусели не было, но запись иногда включалась сама по себе, и мы танцевали под ее звуки.
А человек их испугался.
Толстушка засмеялась, он покраснел, вернулся к столу.
Но ярость в их игру уже не вернулась. Скоро они совсем ушли.

В третий день они пришли позже, чем обычно. Мы скучали и нервничали. Слишком давно тут не было людей, чтоб мы отпустили их так легко и забыли о них так просто.
Но все же они пришли. Толстуха опять одела свою старую обвисшую одежду. Она казалась нам самым красивым существом в мире. Старик сказал, что она даже лучше слона - он еще застал время слона. Очень много времени назад. Слон умер еще до пепельного дождя, от голода.
Поиграть им почти не удалось - на наш остров пришел охранник.
Вообще они редко здесь появлялись, только раньше бродили чуть ли не каждый день, искали что-то с собаками и фонарями. Часть наших собак остались именно с тех пор. Что они искали? Или - как говорит Старик - кого? Мы не знаем. Не нас так уж точно.
Охранник был в форменной голубой рубашке, а фуражку нес подмышкой, еще бы, по такой-то жаре. Он зло сплевывал тополиный пух, залетавший в открытый от духоты рот, и каждый раз нам хотелось засмеяться. Но мы держали себя в руках.
Он подошел прямо к ним - и оба, едва завидев его, положили ракетки на стол и не попытавшись убежать спокойно ждали его. Глупые, глупые люди.
-Мы оставили там деньги, - на всякий случай сказала Толстушка.
-Деньги? - спросил охранник. Потом понял, - Да, конечно, деньги...
Они постояли молча.
-Если бы мы знали, что тут еще кто-то работает... - протянул человек.
-Тут никто не работает, - оборвал его охранник. - И не живет.
Кто-то из нас обиженно взвыл.
Толстушка вздрогнула, человек подозрительно покосился на вчерашние кусты.
-Крысята, - объяснил охранник. - Это их остров.
В этот раз вой был торжественным.
-Крысята? - переспросила Толстуха.
-Дети. Одичавшие сбившиеся в стаю дети, - сказал охранник.
-Как вы можете так о них говорить?
-Легко. Они сами так себя называют.
-И им не пытались помочь?
-Вернуть в семьи? - уточнил охранник. - Воспитать, дать образование? Теперь это все ни к чему.
Человек скорбно промолчал, Толстуха громко вздохнула.
-Кстати о помощи, - сказал охранник, - вы когда-нибудь слышали о возможности эвакуации?
-А, - сказал человек. - вот зачем вы здесь.
-В городе почти не осталось людей.
-Только крысята? - уточнила Толстуха.
Охранник промолчал.
-С эвакуацией ничего не выйдет, - сказал человек.
-Почему?
-Мы только что оттуда, - ответила Толстуха.
Потом они рассказали свою короткую историю. Позже ее всегда рассказывали у наших костров в теплые ночи.
Они ночевали на вокзале три дня. До этого они ждали самолета, до этого - корабля. Все было впустую, но в этот, последний раз им повезло, они сумели сесть, пусть и на крышу, и сумели не свалиться вниз ночью, нечаянно заснув. Поезд подолгу стоял на пустых станциях, ехал медленно. Вскоре им удалось забраться в грузовой вагон, там везли уже ненужное никому сено, там хорошо пахло и мягко было спать. Счастье?
От пепельного дождя прятались, на губительное солнце старались не смотреть, а газет, которые врали, что ситуация вот-вот стабилизируется, и не стоит паниковать, умирать и плакать, они не читали уже давно.
Все и без них знали, что стоит. Стоит плакать, стоит умирать. Как никак, на то он и конец света - умирать.
Они добрались до территории эвакуации - и там было много-много людей. Это место было лагерем беженцев, вот только бежать было некуда. Все решало время, считалось, что к югу дожди доберутся еще нескоро.
Первый пошел на их четвертый день пребывания в лагере. На пятый они ушли, незачем было оставаться здесь, просто незачем. Солнышко встало - пора умирать, а умирать лучше всего дома.
И они вернулись.
-Дожди? - только и спросил охранник.
-Увы, - весело сказал человек.
-Что ж, очень жаль. Тогда, конечно, оставайтесь, если хотите.
-Спасибо, - серьезно ответила Толстуха, и они ушли вместе с охранником с острова.
Человек все время оглядывался - и мы показались ему. Он вздрогнул и дальше смотрел только вперед.

В четвертый день мы почти не следили за ними, потому что знали, что они этого ждут. Человек, должно быть, рассказал о нас Толстухе, и хотя сам он выглядел спокойным, она то и дело оглядывалась, тщетно пытаясь рассмотреть хоть кого-то из нас.
-Не старайся, - сказал человек.
-Ты же не веришь во всю эту ерунду с дикими детьми? - недоверчиво спросила она.
Человек обвел рукой наш парк:
-Посмотри. Если бы ты осталась здесь надолго - неужели не одичала бы? Только крысы и могут выжить в таком месте.
Человек в этот день был серьезен. Он совсем не смеялся и играл молча. Сначала мы решили, что он сердится за что-то на Толстуху, но она не выглядела виноватой.
Это было так странно, что мы оставили на время свой пост и пришли за советом к Старику.
-Ему просто грустно, - сказал тот.
-Грустно?
Еще одно слово, значение которого не было понятным.
-Грустно, - протянул задумчиво Старик, - это когда у тебя есть все для жизни, но нет чего-то для счастья.
-Счастья? - снова спросили мы.
Старик только было придумал обьяснение для этого слова, как прибежал Чубчик, которого мы оставили дозорным.
-Они говорят, говорят!
Мы так редко слышали, как кто-то говорит. А эти двое делали это красиво.
Часть разговора мы, конечно, пропустили, и могли только догадываться, с чего это началось.
-А вот Ларошфуко, - говорил человек, - писал что-то там о том, что многие люди никогда бы не чувствовали потребности любить, если бы из книг и стихов не знали, что любовь важна.
-Ну, Ларошфуко вообще много всякого писал, - сказала Толстуха, поигрывая ракеткой. - Это отличная причина ставить его слова эпиграфами к эпичным романам, но, уж извини - никакая, чтоб отказывать себе в любви.
Человек расстроился еще больше.
-Пусть так, - сказал он. - Пусть. Но тогда - что мне делать? У меня ведь никого больше нету, кроме тебя, а инцесты хороши только в купальских легендах.
Толстуха рассмеялась и сказала:
-Братишка. Тебе просто нужно влюбиться. Мы что-нибудь найдем.
И мы узнали, что их связывают не только мячики.
Потом они ушли.

Старик очень обрадовался, когда мы перессказывали их разговор.
-Видите, видите, я был прав! - радовался Старик, как маленький ребенок. - У него есть все, чтобы жить, но для счастья ему нужна любовь.
-А что такое любовь? - спросили мы.
Старик не нашел, что ответить и что-то пробормотал. Стало понятно, что нужно идти к Гриве.
Мы любили Гриву, но нечасто ходили к нему, потому что жил он за мостом, и чтоб попасть к нему, нужно было покинут остров. Мы не любили делать это - остров был наш, маленький мир, за чертой которого было только зло. О внешнем мире мы не знали ничего - он не принадлежал нам, а мы ему, и всех это устраивало.
У Гривы было все не так. Он жил в большом мире, но не принадлежал ему, хотя уверял, что захоти он - и вся вселенная окажется у его ног.
Грива жил на корабле без крыши - ее заменяла полиэтиленовая пленка. В трюме Грива разбил теплицу, выращивал там дикий табак, фиалки, тюльпаны и канабис. Сам он жил в маленькой пристройке на палубе с тремя котами: Ружей, Васильком и Уильямом Гибсоном.
Раньше рядом с кораблем Гривы стояла летняя площадка ближайшего отеля - покачивающийся на тихих волнах деревянный квадратный настил со столиками, зонтиками и даже маленькой танцевальной площадкой. Грива по вечерам набивал трубку выращенными собственноручно растениями и садился на палубе вместе с Уильямом Гибсоном смотреть, как танцуют отдыхающие. Те пили коктейли, прятались от солнца под зонтиками и широкими полями шляп и старались не смотреть на Гриву. Не потому, что он был им неприятен. По правде, им всем было ужасно завидно тому, как он свободен и как может получить мир, лишь пожелав этого.
Мы никогда не видели этой сцены, но Грива так яростно описывал ее каждый раз, когда мы встречались, что вместо прогнившего дерева стали видеть красоту погибшей роскоши. Маленький обломок того, другого мира.
Грива был рад нам.
-А, крысятки! - воскликнул он, обдавая нас сладким дымом из трубки. - Давно вас не было видно, я уж было думал - не сбежали ли вы в эвакуацию.
Мы рассмеялись. Это было смешное предположение.
Потом сразу перешли к делу.
-Ох, крысятушки, - протянул Грива и надолго замолчал.
Уильям Гибсон и Василек спали в грядках, зато Ружа лащилась по очереди ко всем, прижимаясь к ногам лысым тельцем.
-Ладно, - сказал наконец Грива. - Вот что. Что такое “любовь” вы не сможете понять уже никогда. Но это действительно очень-очень важно. И очень печально, когда ее нет.
Не то, чтоб нас это очень впечатлило. Например, очень печально, когда нет еды или огня, но ведь что это, объяснить проще простого. А он тут какие-то тайны разводил.
-Тогда не говори, что такое любовь, - согласились мы, а потом вдруг разом поняли, зачем мы здесь на самом деле, и сказали, - скажи только, что для нее нужно.
-Эм-м, пожалуй, нужны двое - мужчина и женщина, - сказал Грива. - И между ними должно что-то такое возникнуть... Будто искра проскакивает, знаете?
Мы знали. Уже знали. Ведь последние четыре дня мы только и делали. что наблюдали за тем, как собирается гроза от летающих мячиков. Теперь дело было за малым: стоило найти мужчину и женщину.
Толстуху мы даже не обсуждали - она была слишком хороша. Человек, как решил ночной совет, вполне мог бы сойти за мужчину. Но место женщины все еще было пустым.
Тогда-то кто-то из нас и вспомнил о нашей маме, Ботаничке, и все шумно согласились, что да, кто-кто, а уж она на роль женщины подойдет отлично.
Кроме нас на острове раньше жило еще несколько людей, и из всех них Ботаничка была самой красивой.
Она жила вместе с человеком, которого звали Папой. Была высокой, очень худой, но все равно красивой. Они поселились здесь даже раньше нас, и поначалу мы считали их хозяевами острова. Но они вели себя тихо, незаметно, спать ложились рано, просыпались поздно. Все свободное время Папа проводил валяясь в тени. А Ботаничка ходила по острову, тихо и бесшумно, забиралась на деревья, грязнилась в земле, собирала красивые листья, теплые камни и ракушки, которые приноровилась использовать как ножи. Как-то раз мы выменяли на цветное стеклышко одну такую ракушку, и резали ей все, что попадалось на глаза.
Ботаничка была добрая и глупая, но очень красивая. Красивее всего она была после первого месяца пепельного дождя. Ее смуглая кожа выцветала пятнами, и она стала похожа на черепаховую кошку, а глаза стали удивительно светлыми. Красивая, красивая Ботаничка. Сначала многие приходили на остров, чтоб посмотреть на нее и уговорить уйти отсюда. но осталась с Папой. Потом приходить перестали, и мы вздохнули спокойнее. Однако - вот пришло время отдать ее. Все же красивые женщины - это не то сокровище, которое нужно прятать от людских глаз вечно. А Толстуха очень уж сильно понравилась нам - и ради нее мы решили помочь человеку с любовью.

На пятый день они не пришли.
Неужели они забыли о нас? Неужели они бросили нас?
Нет, определенно он не был достоин нашей Ботанички.

На шестой они пришли. и мы сразу оттаяли. Толстуха шла, чуть хромая. Вот почему они не пришли вчера - из-за ее мерзкой ноги. Мы облегченно вздохнули и решили, что, хотя мы и очень полюбили мячики, сегодня им придется обойтись без игры.
Мы встретили их у входа на площадку. Они, похоже, были готовы к этому - они не вздрогнули и не испугались, когда увидели наши тонкие длинные руки и ноги и круглые выпирающие животы. Они не подали виду, что мы говорим странно, когда мы стали клекотать и пересвистываться. Похоже, они в самом деле не понимали нас, и в конце концов мы окружили их привели к Старику - он еще помнил старый язык.
Только тут Толстуха охнула.
-Мальчик, что с тобой? - спросила она.
Мы оглянулись, и только потом поняли, что она обращалась к Старику, к нашему Старику.
-Должно быть, лучевая болезнь, - тихо сказал человек.
-Да он же слепой! - вырвалось у Толстухи.
Старик молчал, ожидая тишины, и она решила, что он обиделся.
-Извини, - пробормотала Толстуха, и наконец-то замолчала.
-Мы следили за вами, - сказал Старик.
-Сколько тебе лет? - спросил человек.
Старик опять замолчал.
-Восемь, девять?
Странно, то они называли его мальчиком, но считали, что он старше, чем есть. Старику было всего шесть - и невозможно длинные десять лет отделяли его, как мы знали со слов Гривы, от того момента. когда его можно будет назвать человеком, и ему придется покинуть остров навсегда. Впрочем, Старик не раз повторял, что бесконечный пепельный дождь, который смоет все, начнется намного раньше, и у нас не было причин не верить ему в этом.
-Мы следили за вами. - повторил Старик, и человек, наткнувшись на наши колючие взгляды, умолк.
-И видели, что ты чувствуешь грусть, потому что у тебя нет любви.
Толстуха через силу улыбнулась.
-А мы дадим тебе любовь, - продолжил Старик.
-Ботаничку, - перебил его Чубчик.
-Мы дадим тебе любовь, - сердито повторил Старик и, смилостивившись, добавил, - Ботаничку, да.
-Кого? - спросил человек.
-Мы отведем тебя к ней.
Старик повернулся спиной и пошел к берегу, а мы пошли за ним. Мы уже давно не проведывали Ботаничку, потому что он сказал, мы утомляем ее. Ни Толстуху, ни человека, никто не звал и не подгонял, они сами пошли за нами и старались не отставать, когда мы шли среди деревьев со слишком низкими для них ветками.
-Вот она, - любовно сказал Старик, когда мы вышли на причал.
На воде качались лодки и катамараны, изъеденные ржавчиной.
-Ботаничка, - любовно выговорили мы хором.
Человек и Толстуха тоже шепотом повторили: “Ботаничка”.

Она сидела на катамаране, как всегда. Платье выгорело и просвечивалось. Время не пощадило и саму ее тоже - хотя она еще хранила былую красоту, однако кое-где кожа из смуглой уже стала синей. и еще кое-где - черной. Ноги распухли из-за того, что она долго пробыла в воде. Ботаничка как обычно молчала, не желая уронить себя до разговора с нами. Это-то ее и подвело в прошлый раз.
Из черных коротких волос виднелись края двух острых ракушек - мы выбирали самые красивые.
У ее ног лежал букетик цветов - это Папа, кажется, опять проспался и вспомнил, что у него когда-то была дочь.
-Крысята, - очень тихо сказал человек.
Мы не обернулись. Мы очень редко приходили к нашей Ботаничке, нашей маме, как иногда называл ее Чубчик, и если человек не оценил нашей доброты, значит не очень-то ему и нужна была эта самая любовь.

На следующий день они не пришли. Мы все равно сидели на площадке, и бросали друг другу мячики, но грозы уже не ощущали.
-Эта гроза - просто обман, - сказал Старик, и в этот раз мы все согласились с ним.
А он добавил, задумчиво посмотрев на небе, где собирался дождь:
-Вряд ли мама вытерпит еще один дождь. Займемся этим, когда опять распогодится.
И мы согласились, но память о несуществующей грозе была еще слишком сильна, и мы решили, что новая мама должна быть совсем другой.
Новая мама будет сильной, жестокой, красивой. Она будет уметь говорить и будет помнить истории старого мира. В каждую руку ей мы вложим по мячику.
Наша новая мама будет толстухой.

Все, больше я ничего писать не буду по крайней мере до того, как вернусь из Праги.
Но до этого - до отьезда в особенности - я буду валять дурака и плеваться в потолок, досиживая на нужный презентациях.
Заодно придумаю, как я напишу о том, что происходит дальше в моей милой слегка постапокалиптической штуке.
Следующая часть, ктстаи говоря, будет называться "Доппельгангер".
Я очень люблю доппельгангеров. Это мне близко,а Вильям Вильсон так и вообще один из моих самых-самых любимых рассказов самого.

Это я к чему - это я так полуофициально проанонсировала, что будет дальше и дала понять, что с желтыми кирпичами покончено.
Желтые кирпичи - это, кстати, очень красиво. Я знаю, у нас в Киеве их много.

Ну а ниже, если хотите, конечно, вы можете напистаь все, что вам хотелось бы видеть - или чего не хотелось бы видеть ни в каком случае - дальше.
А я подумаю, что с этим делать и туда ли меня вообще несет.

Мы с сестрой обе обманули судьбу.
Она родилась в начале октября, недоношенной на полтора месяца. Долдна была быть скорпионом - стала весами (впрочем, весы - это ведь тот же скорпион, переименованный и отделенный из-за политического подхалимажа, так что тут вопрос еще открыт).
А я родилась в конце ноября, и меня на неделю переносили - очень уж не хотелось мне появляться на свет еще скорпионом. Так что я стала стрельцом. Тоже невелико дело, на самом деле.
В зодиаке - да и во всем прочем тоже - слишком мало смысла, чтоб всерьез обращать на это внимание

В субботу Стоун собирался встать рано, но проспал почти все утро. Он чувствовать себя ужасно вымотанным, хотя вчера не продвинулся ни на йоту. Продвинулся в чем? Обещал же себе - никаких расследований, - с досадой подумал Стоун.

Сегодня он собирался взяться за мистера Фогеля. Если он и вправду знаток местной истории, то наверняка от него можно было узнать не только о памятнике белой лани, но и о тайнах, пересудах и слухах, которые еще не успели превратиться в городские легенды.

Однако его ждало разочарование - домовладелец отправлялся с Бобом ловить рыбу. Все, что он предложил взамен - это расспросить Джо, историка из местной школы. Одного взгляда на тщедушного учителя, который время от времени с опаской косился на Стоуна, словно тот мог принести из внешнего мира какую-то заразу, хватило, чтоб Стоун отказался от первоначального плана.

-Может, посоветуете тогда, что посмотреть в Рипчине?

-Полагаю, дома вы уже видели, агент Стоун, - сказал мистер Фогель, складывая спиннинг, который он проверял. - Памятник лани Фридриха тоже сложно не заметить. Трибштадт - удивительный город, с собственной историей и собственными тайнами. Как-нибудь я расскажу вам о нем.

Мистер Фогель задумался, но уже через секунду снова продолжил сборы:

-На севере от Рипчина есть лес. Там главная наша достопримечательность. Развалины неизвестного сооружения. Дети любят говорить, что это был замок, но скорее - какой-то старый заброшенный форт. Местные жители редко туда ходят, это место считается неприкосновенным. Священным, если хотите.

-Священным? - переспросил Стоун, лихорадочно пытаясь вспомнить, видел ли развалины на стенде перед ратушей.

-Ну, - кивнул домовладелец. - Езжайте, полезно знать о таких вещах, даже если и не собираетесь задерживаться в Рипчине.

Боб зашел в комнату, быстро кивнул агенту и почти силой утащил мистера Фогеля с собой.

Стоун поднялся к себе, проверил почту - Чаки до сих пор ничего не ответил. Хотя была суббота, а начальник, каким бы трудоголиком ни казался, выходные ценил больше всего в жизни. Стоун несколько раз измерил шагами комнату, выглянул в окно - на улице играли дети и истошно кричали что-то друг другу.

Развалины - в конце концов, а почему бы и нет?

Воздух в лесу был влажным и свежим. Хотелось дышать полной грудью, так что Стоун неторопливо шел куда глаза глядят, надеясь, что развалины найдутся как-то сами собой. Земля была густо усыпана опавшими листьями бурого цвета, идти бесшумно, как он привык, было невозможно. Впрочем, этому Стоун тоже радовался. Впервые за долгое время можно было не таиться, не торопиться и вообще - пожить в свое удовольствие.

Идиллия исчезла сразу же. Кажущийся покой - еще быстрее. Еще до того, как он услышал первый выстрел, Стоун интуитивно напрягся. После второго он замер. После третьего быстро пошел по направлению к звуку.

Выстрелы раздавались один за другим, через равные, хотя и длинные, промежутки времени. Может, в Рипчине был охотничий клуб? Или просто кто-то из местных вышел подстрелить на ужин какую-нибудь дичь. Стоун перебирал варианты и тут же отметал их.

Кто-то тренировался. В этом агент был уверен почти наверняка. Только так можно было объяснить неторопливую ритмичность стрелка.

Стоун вышел на край невысокого обрыва. Вдалеке виднелась поляна, вытоптанная так сильно, что казалась пустырем. Он оказался прав - вдалеке стояло несколько мишеней, а на крупных плоских камнях, будто притащенных сюда специально, в ряд стояли бутылки.

Стрелявший был подростком - или же женщиной, издалека Стоун не мог сказать наверняка. Он минут с десять стоял на краю обрыва, любуясь меткими выстрелами. Стрелок тоже не торопился - медленно перезаряжал ружье, медленно же прицеливался и почти ласково отнимал приклад от плеча. Бутылки разлетались с резким звоном. Когда их осталось четыре, Стоун отступил и снова скрылся в лесу.

На развалины он наткнулся случайно и поначалу даже не подумал, что это может быть то самое якобы священное древнее место, главная достопримечательность Рипчина. Стена - похожая больше на ограду - высотой по колено, сложенная из того же кирпича странного песочного оттенка, что и офис шерифа. Стена была сплошная и длинная - Стоун некоторое время шел рядом, но конца ее так и не нашел. Идти ему тоже надоело.

Стоун перешагнул через стенку. Снова появилось спрятанное чувство тревоги, но он отогнал его и пошел дальше.

Он отошел от стены около ста метров, когда увидел ее. “Теряю хватку”, - подумал Стоун, четко осознавая, что с этого момента счет его жизни пошел на минуты.

Как и во всех дневных, больше всего в ней поражала худоба и изможденность. Красные воспаленные круги под глазами, припухшие губы, покрытые коркой, и впалые щеки с нездоровым румянцем. Дневная шла, еле передвигая ноги - но все же шла, глядя только на Стоуна. Он был ее последней надеждой, и она об этом знала.

Она заговорила, когда была шагах в пяти от агента. Обняла себя за худенькие плечи, кожа на которых просвечивалась:

-Мне так одиноко. Спаси меня.

Дневная раскрыла объятия и схватила воздух.

-Обними меня. - губы почти не шевелились, но слова она выговаривала очень четко.

-Ты так нужен мне.

Стоун чувствовал тепло ее дыхания. Он не мог сделать ни шага, хотя если бы и мог - это не спасло бы его. Если дневной заметил тебя, бежать уже некуда. Они найдут тебя всюду.

-Так одиноко.

-Так холодно.

Дневная коснулась пальцами груди Стоуна. Сделала еще один неровный шаг. И еще. Перед последним она остановилась и посмотрела доверчиво - вот что всегда поражало людей, эта их доверчивость, которой хотелось верить не смотря ни на что. Потом сказала:

-Обними меня?

Мир разорвался на сотни осколков.

Шла за своими визитками и вспомнила - или угадала - или просто поняла, какой звук и чувство я люблю больше всего.
Это когда стоишь в подьезде на первом этаже, рядом с закрытой дверью, а на улице дождь, и стук капель звучит чуть приглушенно.
И вот открываешь тяжелую дверь, выходишь под козырек, и эта приглушенность сменяется ослепительно громкой четкостью.
Момент понимания, что вот он - настоящий мир.
Лучший тотем, одним словом

Сначала сказки были двух типов: охотничьи и развлекательные.
Охотничьи были не сказки даже, а мнемотические запоминалки. Колобок, рукавичка - они появились не просто так, их придумали, чтоб увязать одну историю в правильной последовательности животных, на которых пришла пора охотиться.
Развлекательные сочиняли именно что просто так. Они ничему не учили и ничего не несли, и основной их мыслью было обычно: "И бывает же такое". одну такую сказку я знаю - она рассказывает о том. как в охотничью яму угодили несколько животных. Среди них, как водится, была лиса, а еще волк, медведь и заяц. Они долго не могли выбраться и в конце концов, чтоб не умереть, животные стали жертвовать собой во имя других. Сначала съели зайца - потому что он самый маленький. потом - медведя, потому что он самый большой,а потом лиса убедила волка самоубиться, выпотрошила его, сложила трупы один на другой и выбралась из ямы. и вот идет она по дороге, пожевывая потроха, а навстречу ей - кошка . -Откуда у тебя такая вкуснятина? - спросила кошка. И лиса сказала ей, что разрезала себе живот. вытащила кишки и зашила его обратно. И вкусно, и нестрашно. Кошка. недолго думая, поступила так же. лиса забрала потроха еще и кошки и ушла домой. Конец сказки.
Но это все, конечно, очень архаично.

Если же говорить о более современных нам сказках, первым делом вспоминаются, конечно, братья Гримм, которые были молодцы, имели огромные связи среди гувернанток, которые сказки, собственно, и присылали, и никогда не дописывали мораль, даже если она была. Хотя нет, однажды мораль они все же дописали. Вот в такой сказке:
Жили-были еж и заяц. Заяц бегал быстрее всех и любил этим хвастаться. Тогда еж предложил ему бежать наперегонки. Заяц поднял его на смех, но еж так упорствовал, что все же согласился. А еж схитрил - и в конце трассы попросил стоять свою жену, которая по такому случаю одела одежду ежа. И заяц все бегал и бегал туда-сюда, недоумевая, как же так вышло, что маленький смешной еж его победил.
Вот что за мораль напрашивается у этой сказки? Конечно, не стоит хвастаться, или и на тебя найдут управу.
А какую мораль в ней видели немцы конца 19 века? Вот какую: жену себе стоит выбирать из того же круга, к которому принадлежишь сам.
Вот поэтому Вильгельм и Якоб моралью не заморачивались: мораль - дело наживное и очень изменчивое, и они это, конечно, понимали отлично.

Вообще сказки братьев Гримм - замечательная демонстрация того, что такое народная сказка и как она получается. Время, когда образовался основной пласт канонических сказок, было очень и очень неспокойным.
Недавно закончилась 30-летняя война, которая уничтожила настолько много людей, что Папа выдал беспрецедентное разрешение на многоженство в Германии. Деревни пусты чуть более чем полностью, голод приводит к частым случая каннибализма,а родители часто оказываются в ситуации гамбита: пожертвовтаь одним из детей, чтоб прокормить остальных. Поэтому слабых детей иногда убивают, иногда отводят в глухой лес и бросают там, а 12 лет считается уже достаточным возрастом, чтоб уходить из семьи и жить самостоятельно. Об абортах и инцестах и говорить нечего.
Примерно все это можно найти в сказках братьев Гримм: и хлебные крошки, и ведьмы, поедающие детей, и Румпельшицхен, готовый устроить счастливую судьбу за первенца, и бесчисленные поиски непонятно-чего, и то, что хрупкие девушки готовы поубивать друг друга за право выйти замуж, и даже то, что чуть ли не самым распространенным персонажем становится солдат, возвращающийся домой.
Жестоко? Особенность менталитета немцев? Что же, тогда вот вам русская народная сказка о девочке Маше. Пошли как-то ее родители на базар, а ее оставили дома одну. И вот сидит Маша дома и слышит, как кто-то пробирается в дом. Она была девочка умная, открыла люк в погреб и бросила туда что-то там очень дорогое, на что бы позарились воры. Они пришли, как она и думала, залезли в погреб, а Маша закрыла люк. А она была девочка самостоятельная, и родителей ждать не стала, а взяла топорик и пошла перебила всех разбойников одного за другим. А потом пришли родители, увидели груду окровавленных трупов, сказал: "Молодец, деточка" и дали ей гостинец. Сказке конец. Детская, кстати говоря сказка, я ее когда-то в детстве в одном сборнике нашла.

Но есть еще волшебные сказки - и в отличие от остальных в классическом делении, этот тип исследовали вдоль и поперек, царство небесное Проппу, которого мы все так любим.
Волшебные сказки интересны тем, что они возникли позже, чем архаичные, и раньше, чем классические народные. Так что их структура прослеживается хорошо и почти везде.
Во-первых, это сказки, которые позволяют человечеству выйти на новый уровень. Так, например, все драконоборские сказки созданы не просто так - они отрицают практику человеческих жертвоприношений. Все, ребята, говорят они нам, дракон мертв, а кожемяке регулярных подношений не нужно, живите спокойно и не трогайте девушек.
А во-вторых, ошебные сказки рассказывают о моменте перехода из этого мира в тот - и последующем возвращении. Рассказывают об инициации, которая начинается с нарушения запрета, а проходит вдали от дома, в специально для этого отведенном месте - к примеру, в сколоченной глухой избе на окурных столбах - чтоб ее не погрызли паразиты в межритуальное время.
Поэтому волшебные сказки живут по не совсем понятной логике. Вот почему в сказке о королевиче Роланде он должен был убивать всех женщин, которых встретит? Момент образования? Да как бы не так. Почему в летучем корабле только младший брат получает профит? - потому что только он реагирует на ритуальные фразы и ведет себя правильно. Не хорошо, не плохо - правильно.
В волшебных сказках вообще очень важен мотив правильности - от него зависит, умрет ли герой в потустороннем мире, или же вернется в этосторонний победителем - и полноправным членом общества.

Это я к чему вообще.
Да, собственно, ни к чему.

К тому, что Пропп был молодец, а в сказках не надо искать то, чего в них нет и не должно быть.

	сижу рыдаю

  Администрация Блогов@Mail.Ru от всей души поздравляет  Шанахи Рафтери с днем рождения.

  Вы можете присоединиться к нам, отправив открытку или оставив свои поздравления в комментариях к этой записи.

Новая работа все больше и больше увлекает.
Я учусь говорить "нет", я поддерживаю разговоры, я привыкаю к тому, что мне говорят "вы" и не тушуюсь.
И осень летит-летит, только в маршуртке можно попялитьмя на желтые деревья и синюю воду. Как я люблю осенние реки. Это что-то невообразимое.
Я не знаю, что будет дальше, но очень хочу, чтоб ничего не заканчивалось

БАЛАДА
II

Коли над вільхами засвітиться
Вечірній місяць – і на березі
Запахне водяною м'ятою,
І стане тихо на млині;

Коли замовкне в місті музика,
І над вершинами дубовими
Шумне дрімлюга, блискавицею
Ламаючи свавільний лет, –

Тоді з долин, зарослих тернами,
Із лісових яруг, де урвища
Спредвіку тяжко захаращені
Уламками камінних брил,

Виходять звірі, дивні постаттю,
Нахмурені і настовбурчені,
І походою величавою
До берега поволі йдуть,

І там на скелях розлягаються,
І, перед себе лапи витягши,
Кладуть на них гривасті голови
І чола, повні темних дум.

І цілу ніч лежать, зітхаючи,
На дальнє місто видивляючись,
І на хребтах їм, проти місяця,
Вилискує зловісно шерсть.

1933

Есть всего три вида критики, которые я очень-очень сильно люблю - критика психоаналитическая, критика феминистическая, ну и постколониальная, есно, с моей-то страной..
Их вообще еще сного всяких, но я люблю эти три, потому что они очень сильно связаны с моим пониманием того, что в литературе главное.
Я верю в истории.
В это смысле я убежденный наратолог и наратофил.
Другие - структурализм там, или постструктурализм, или еще что-то - больше внимания обращают на то, как рассказывают (хотя если умеючи читать так тексты, можно тоже получить много плюшек).

А есть еще один забавный тип прочтения. Ритуально-мифологический.
Он уже достаточно старый, и очень простой - потому что обслуживается при помощи неизменных деталей.

И вот я написала рассказ - специально для такого прочтения. Можете поугадывать, что там к чему, елис хотите.
Ну а можете - нет.

Арбуз ели руками - брали красивые ломти, сахарящиеся на солнце, отламывали красную упругую плоть, смеялись и облизывали пальцы.
Руки, понятно, по локоть в арбузе.
Но лето - это как раз такое время, когда можно не думать о чистоте. Пока еще есть время: и песок прилипает к пяткам, и глаза выгорают от света, и перекотиполе еще привязано к земле, и даже пытается цвести.
О чистоте будем думать потом, когда дожди смоют пыль, и начнутся грозы, и пора будет собираться в дорогу, и мир станет ярким - в очередной последний раз.
Под потолком быстро прополз паучок, задержавшись на миг над нашими головами, послушать, о чем мы говорим, - и двинулся дальше, куда-то в свою комнату, полную паучков, двери куда для нас пока еще закрыты.
Когда мы пытались посчитать, дальше четырех никогда не заходили. Четыре - хорошее число, но пять, говорят - еще лучше. С другой стороны - потом будет шесть - а шесть - это очень-очень плохо, хотя и только для людей.
За окном зелено плещется Смородина. На том, другом берегу, остались, словно пришитые к земле, тени многострадальных коней, которые везли куда-то еще счастливую невесту - ее платье было расшито синими нитками, и она улыбалась, тогда еще улыбалась, молодая жена такого же юного фараона.
Потом они - эти же кони, прислужатся и нам тоже - позже, осенью, когда можно будет ехать, не боясь потоптать марьянник. Мы всегда очень переживаем за марьянник, потому что - должны же мы хоть за что-то теперь переживать.
Избавиться бы от четверки, перешагнуть ее, но так устроен этот мир, и никуда от него не деться. Осталась только смутная надежда, что может быть, однажды, кто-то бросит клубок под ноги - и сфера станет линией, пусть даже и не прямой, которая ведет куда-то.
Мы пересаживаемся по кругу, оставляя за собой липкие красные лужи.
И тут кто-то спрашивает:
-Но это лето - оно ведь однажды закончится?
А кто-то еще - возможно, даже я - отвечает, произнося единственное имя, которое еще может вспомнить:
-Да, Вирджиния.

Долго никто ничего не замечал.
В один из дней наш преподаватель как бы между прочим заметил:
-Теперь нам куда больше внимания надо будет уделять не плесканию в теории, а фактам. Только фактами мы сможем защищаться теперь.
Это его - "защищаться" - почти незнакомое для нас слово. Защищаться - от кого, как, и, главное, - зачем? Если подобное и звучало раньше, то без "ся", ну и уж конечно не как глагол - "защита" - да, об этом мы знали все, и даже успели это полюбить. Но - "себя"?
Оказалось, защищать нам придется не только себя.
Всех.
Все.
Всегда.
Так мы теперь жили.
Когда-то так же из любого технаря можно було сделать военного инженера.
Теперь из любого гуманитария делали отличного солдата, искусного убийцу, незаметного шпиона.
Факты решали все. Мы запоминали, передавали, уничтожали - и заметали следы.
Мы вели себя хорошо только при построениях. В оставшееся время мы оставались собой.
Сначала было странно.
Не долго.
На втором, может, третьем, построении, к нам вышел капитан и сказал:
-Не думайте об этом так. Смотрите не романтически - вы толпа и я - герой, смотрите неоромантически - я герой, но и каждый из вас - тоже герой. Латентно, так сказать.
-Имплицитно, - подсказал кто-то из толпы потенциальных героев.
Он согласно кивнул.
Долгое время мы не понимали, что происходит. С кем мы воюем, нет не так - кого защищаем? Две точечки - ладонями? Они уже давно покрылись мозолями. А мы все защищали и защищали.
Потом к нам попала Галя. Она защищала подольше нас. Она худела и курила - неизменно выбрасывая сигарету после первой затяжки - потому что теперь это был бычок.
Как-то раз мы возвращались с ней из бара. Остановились где-то в подворотне (в какой именно? не знаю, никогда не узнаю - ведь сколько их на самом деле было в моей жизни, и все похожи друг на друга, как одна сторона двух монет, как один говорил). Галя закурила, и между двумя затяжками - двумя сигаретами, сказала:
-А знаешь, почему именно мы?
Я помотала головой.
-Ведь как это получается, - сказала Галя. - мы же изначально наиболее удобная для этого специальность. Потому что в то время, как звезды в моральном законе твердят нормальным людям, что худшее, что можно сделать - это убить, нам они шепчут другое. Они говорят, худшее, что можно сделать - это сжечь книгу.
Я кивнула - это правда было так. Самое худшее.
-Именно поэтому, - сказала Галя, - книгами занимаются совсем другие люди.
Когда она выбрасывала бычок (мне всегда было интересно - для кого она это делает. для кого оставляет дорожку из недобитых сигарет?), ее лицо на миг остветила тлеющая бумага. Мне показалось, что на ее щеке была мокрая дорожка.
И мы вышли из подворотни, и пошли дальше - пора было кончать с бытием собой. Пора было становиться героями.

Наверное, мне показалось в тот раз.
Я так думаю.
А иначе, пожалуй, и быть не может.
Иначе это все слишком грустно.

А вот если вместо "хронический" пишешь "хтонический", это что может значить?
Профдеформация, разве что, но как раз хтоничность - это не мое.
Странно

Я читаю эту великолепную книгу. Если честно, я почтив самом начале.

Поэтому сейчас я скажу о том, что мне не нравится, а уже потом, когда дочитаю, захлебнусь от восторга и повыплескиваю его тут.
Я нашла книгу в оригинале)) Так что буду приводить и примеры тоже.
У меня такое чувство, что переводил ее компьютер, а не человек.
Потому что иначе я не знаю, как обьснить головокружительные метафоры рядом с абсолютно топорной стилистикой.
Вот как обьяснить фразу: "Для Лизель это была поездка на машине", - в оригинале смотрится хорошо: "For Liesel, it was a ride in a car". Но такая структура не совсем характерна для славянских языков.
Или: "Почти симпатично, когда б не лицо " - об это "когда б" спотыкаешься, как Бэкхем об сурка. В оригинале же - вполне нейтральное и вовсе не архаичное: "іf it wasn’t"
Или: "комната, где книг были полки за полками". Оригинал: "the room with shelves and shelves of them"
И я ведь только на 14 странице из 259, сами понимаете.

Хотя, думаю, со временем отзвуки авторского голоса все перебьют и я останусь довольна.

Я, собственно, уже довольна - а я ведь только на 37-й, но должна сказать, что с переводчиком явно сыграл недобрую шутку автоматический перевод - или же в издательстве не было порядочного редактора, который все это причесал бы.

И еще одна ложка дегтя - в книге, вообще, достаточно много немецких слов. Но вначале нам их не будут переводить, нет. Только где-то ближе к 30-й странице переводчик вдруг опомнится и не просто станет выборочно переводить какие-то слова (как правило те, что и так понятны), а еще и станет соавтором и зачем-то вместо "church" - английского слова, кстати, у нас "по улице в небо целилась кирха", удивительное неизвестное культовое сооружение.

И еще одна моя новая любимая прекрасная нелепость. "человек зажег кучу, которая всей своей преступностью превращала его в гнома". Знаете, при чем здесь гном? Это переводчит отчего-то не перевел глагол "dwarf", а перевел аналогичное существительное: "lit the mound, which dwarfed him in all its culpability".

Со слов моего папы (перевод, есно, мой):

Отец воевал. Он войну застал на границе – он как раз служил в армии, служил пограничником. Он хорошо стрелял. Когда служил еще на заставе – то пристреливал мушки к оружию.
Но боя не вышло – немцы их обошли. Чтобы не быть в плену, пограничники стали настигать линию фронта.
Но немцы шли таким темпом, что они их так и не догнали.
Так дедушка попал в плен – он пробыл в плену три дня.
Потом он убежал. Вот как это было.
Солдат вели, и в одном селе на ночь закрыли в церкви – ночевать. Пока все спали, отец немножко по церкви прошелся, разглядел все – и нашел гражданский пиджак. Это была большая удача – потому что самое сложное было найти гражданскую одежду вместо формы – во время войны, если человек шел в военной форме, то немцы или брали в плен, или убивали.
Отец спрятал пиджак. Утром солдат посадили в поезд. На одной из станций была остановка, и отец попросил охранника выпустить его набрать воды в дорогу. Собрал у ребят фляжки. А в одного из них были гражданские штаны – он попросил их и пошел набирать воды. Пока ходил – поезд стал трогаться. Он попробовал сесть в другой вагон, но немец его не пустил, потому что отец был в гражданском. Поэтому дедушка оставил на перроне фляжки и пошел себе. И его не арестовали.
Ходил, и в одном селе в Беларуси прибился к семье Третьяк – они спрятали у себя, приняли, как родного сына. Отцу тогда было 20 или 21 год. Он помогал им по хозяйству, и с животными, и на огороде. В семьи Третьяков муж и отец семьи сам был на войне...

Спустя некоторое время прежние пограничники нашли друг друга – их сначала было только 5 – организовались и сделали свой партизанский отряд.Связались с командованием, им стали присылать оружие из "большой земли", стали давать задания. Потом к ним стали присоединяться другие – тоже те, кто убежали из плена.
Однажды они разбили немецкий штаб. Когда зашли, то отец увидел огромную радиолу. Он забрал эту радиолу и понес в лес вместе с ребятами. Принесли – достали аккумулятор и так появилась возможность слушать новости с "большой земли".
В Беларуси он встречал воинов УПА. Партизаны и воины УПА друг друга не трогали – они существовали и работали параллельно. Ничего плохого об УПА отец никогда не говорил.
Во время войны отца дважды ранили – один раз в ногу, один раз в руку, оба раза разрывными пулями. Тогда медицина вся была в лесу на опушке... Пуля разорвалась, обломки поразлетались по телу – хорошо, что кость оба раза оставалась целая. Тогда, чтобы их достать, в тело втыкали спицу – осколки звенели, и врачу было слышно, откуда их доставать.
Сначала отец служил в разведке, а затем его заметили и предложили быть командиром отряда, хотя и был лишь сержантом – ему в виде исключения поручили командование, хотя для этого нужно было иметь офицерское звание.
Отец рассказывал, как трудно командовать людьми... Когда его представили тем 200 или 300 подчиненным, то он глянул на них и испугался, потому что люди все были очень разными. И все с оружием. И всех их нужно накормить, одеть, обеспечить дисциплину. Он увидел, что это не так просто. Но он сумел.
Отец дружил с командиром обьединения, его звали Филипп Филиппович Капуста – он один из тех первых пяти, что обьеднились в отряд. Отец и будущий генерал Капуста подружились, потому что они ходили гулять в одну семью, к двум сестрам. Потом они подружились еще и с начальником штаба – Еременко Василием Григорьевичем. Эта дружба очень помогала – можно было немного легче получить оружие или взять больше зарядов для отряда.
Вообще это была очень редкая дружба, потому что отец был намного младше по званию – в целом старшие не водились с младшими. Их дружба длилась и после войны – генерал Капуста с женой часто приезжали из Киева в село Бесидка (Ставищанский район Киевской области), где отец работал председателем колхоза.

Отца судьба свела с хорошими людьми – и он удачно отвоевал. Имел медаль "За отвагу", он получил ее в 1943, их тогда еще редко давали, хотя под конец войны эта награда обесценилась, потому что ее давали всем. Также имел "Красную звезду", Орден боевого красного флага и другие, менее значительные. О его деятельности можно узнать больше, если побывать в Белорусском государственном музее истории ВОВ.
Корниенко Иван Сергеевич – отец 5 детей, председатель колхоза села Бесидка Ставищанского района Киевской области. Он организовал в селе строительство дамб, чтобы создать пруды для разведения рыбы. Он придумал отвести целое поле под бахчу – выращивал арбузы. И своих прежних боевых товарищей каждое лето приглашал на арбузы – бороться с камнями в почках.

Два шарика




Мамай




Библиотека

Это конечно, прозвучит, странно - но во многом жизнь моего дедушки - и всей нашей семьи. по крайней мере, по отцовсткой стороне, удалась благодаря второй мировой.
До нее мой дедушка был сиротой и завклубом - потому что нужно было его куда-то пристроить.
Война все перекроила - он был командиром отряда и крепко дружил с командиром округа (или чего-то вроде этого).
Так что когда война закончилась и он вернулся в село, он был не просто героем войны, но еще и членом партии - одним из двух в его селе. А член партии не может быть завклубом, так что дедушку отправили учиться в школу агрономов (там он познакомился с моей бабушкой), а потом - в школу глав колхозов.
Он, кстати, был хорошим главой колхоза - из тех странных начальников, которым стыдно проводить к себе в дом элекричество, если его нету у всех остальных - вот мой папа и учиился до 5-го класса при лучине. Кроме этого дедушка был удачливым - и необходимое зло обходило его.
Честно - у него даже кукуруза прижилась так, будто испокон веков только и росла, что на юге киевской области.

Но на самом-то деле - а кем бы он был, кем бы я теперь была, если бы не было войны?
Не знаю.

Да, вот так вот - они там в Севастополе сегодня переживают за то, чтоб приняли, а тут, в Кивее, многие всерьез вместо работы собираются идти по ВР - очевидно, надеются, что при них депутаты постыдятся.
Не прстыдятся - стопудов.
А вот пару дней назад Андрухович представлял "Цинамон" и посвятил ПР (ну и нам всем, есно) замечательну песню. Не удержусь и процитирую:

Знову, курва, радіо, телебачення, преса.
Влада собі як влада: суцільні бандити.
Тодішні хоч мали страх, а ці
нічим не кращі.


Аминь.

Сижу, разрываючь между переводом рассказа Геймана и дописывание курсовой.

И, как обычно, когда я не знаю. что выбрать, появляется третий вариант - идти в магазин.
Чем я и займусь.

А вот, кстат. забавно - из блогов будто и не уходила.
Не знаю, почему, н меня это не радует.

Нет, вы слышали это, да?
Теперь мы даже не будем выбирать мера.
Теперь Табачник уничтожает все, что отлаживлаось столько лет.
Теперь опять начали незаконно строить, и в этот раз жильам протестовать страшно.

Так мало всего этого - теперь на 9-е мая на параде по Киеву будут ходить русские спецназовцы.

По-моем, это уже как-то слишком.

Ну а че, собственно, за блажь?
Так что опять привет

С радостью сообщаю, что завела себе новую игрушку - читательский блог.
Если кому вдруг понадоблюсь - я здесь:

http://www.livelib.ru/reader/malasla

Я думаю, не уйти ли мне отсюда.
Не знаю, почему.

Все надоело.
Такое чувство, будто мое пребывание здесь изжило себя.

Не вижу смысла.
Так что доживу конкурс - и, наверное, пойду.


Хочу Чернобелевскую премию.

Мой приятель Гера как-то рассказывал о нервах. Он говорил, что раньше, очень давно, в Древней Греции был такой музыкальный инструмент. Будто бы он так и назывался: «нерв». А потом, когда греческие кто-то там задумались о строении человеческого тела, им пришло в голову, что нервы очень похожи на крепление струн в нерве. И назвали нервы в честь нерва. Такое вот уподобление по подобию.
А потом, говорил Гера, случилось так, что о нерве забыли. Но через много лет какой-то умник вдруг решил, что нервы похожи на струнный инструмент (я бы даже сказала, на струнный щипковый). И появилось выражение: «Играть на нервах».
Моего приятеля Геру почему-то очень радовало это выражение. Ему казалось забавным, что произнося метафору люди на самом деле могут иметь в виду и буквальную игру на очень архаичном инструменте.
Я не знаю, правда это или нет. Это я про существование нерва. То, что люди могут не понимать, что они говорят, как раз и очевидно.
Гера рассказывал это в то время, когда мы иногда собирались все вместе и по очереди что-то рассказывали. Особенно любили делиться обстоятельствами своих работ – у кого первых, у кого очередных. И только у меня в ту пору был только длинный список небывших профессий. Подумать только, кем я только не была в своей жизни! Но, как говорил один крайне мудрый французский румын, «что бы я ни делал, главным всегда оказывается именно то, что я не делал.»
Гера был старше, чем мы все, поэтому его рассказы ценились больше других. Лучше других я, конечно, запомнила его рассказ о поездах, который он рассказывал вскоре после Пасхи. Потому что эта история сплелась в моей голове с воспоминанием о нерве – уж не знаю, почему.
Мой приятель полгода, среди всего прочего, полгода работал на железной дороге, помощником машиниста. Он ездил в товарняках. Гера потом говорил, что все эти полгода сопровождались одним мерным ритмом. Именно так он потом читал все стихи, которые ему приходилось читать вслух – и особенно «Південно-західну залізницю», хотя там ничего не было о товарняках.
На третий выезд Гера впервые переехал человека. Они ехали где-то в степи, которая как раз начинала цвести, в утренней дымке, еще не успевшей пропасть на солнце. А впереди, у самых рельс, стояла девушка. Гера понял, что это девушка потому, что она была одета в свадебное платье.
-Может, остановимся? – спросил Гера. Все же, это был его третий выезд и он волновался.
Но машинист только скривился, и никто тормозить не стал. А девушка у поезда сделала еще один шаг. Вот тогда машинист и затормозил. Он вышел, так же спокойно, как обычно сидел в кабине, оттащил тело девушки и вернулся назад, к ошарашенному Гере. Оттуда он связался с ближайшей станцией и сказал, что под колеса бросился человек – чтоб оттуда позвонили в милицию, чтоб тело забрали.
Позже Гера тоже стал относиться к этому поспокойнее: не под этот поезд, так под следующий, не под поезд, так между вагонами. Он совсем по-другому стал относиться к «Анне Карениной». Мой приятель говорил, что это последнее дело – бросаться между вагонами – колеса просто перетрут тело. И – самое худшее – вагоны придется потом долго-долго чистить.
Всего за время своей работы помощником машиниста Гера стал свидетелем – и участником четырех самоубийств.
Но первое помнилось ему дольше всего, конечно.
Не платьем девушки, которое давало простор для домысливания ее горя и причин решения.
А из-за того, как машинист вдруг стал из бесчувственного животного снова хорошим и спокойным человеком.
Он сказал: «Ну, не бросилась бы она под наш поезд – так бросилась бы под следующий. А следующим едет Житомирский – у меня там тесть машинистом. А он так этого не любит, знаешь. Он немножко нервный.»
Гера коротко кивнул – и они поехали дальше.
Солнце висело уже высоко, и Гера, чтоб не скучать, достал дрымбу и стал на ней наигрывать.
Дрымба – это такой архаичный инструмент. Тоже щипковый кстати.
Мой приятель сказал, что больше всего его удивляло, что он уже не ощущал ничего – ни шока, ни жалости, ни тревоги.
Он спросил у меня, как я думаю, хорошо это или плохо.
И я не нашлась, что ответить ему.

Все это началось ночью. Той самой ночью, когда принято гадать – это было зимой, но точно не в декабре. А остальные зимние месяцы я обычно путаю. И гаданиями я тоже, честно говоря, не увлекаюсь – ну вообще никак. Поэтому я и не помню точный день – только знаю, что тогда нужно и можно было гадать – и почему-то только девушкам. Такой вот сексистский мир.
Я знала о том, что это гадальная ночь от моей мамы. Она несколько дней при каждом удобном случае напоминала мне о том, что, по ее мнению, нельзя было забыть ни в коем случае. Конечно, погадать. Конечно, на будущего мужа. Конечно, мне даже ничего не придется делать. Просто лечь спать и ждать, пока он явится мне.
Мне всегда было интересно – а что случается с теми девушками, которые поверили, заснули, увидели кого-то, а потом не встретили его в жизни. Они серьезно ждали его большую часть своей жизни, полагаясь на примету? Даже хуже – полагаясь на сон. Что-то, чего я, пожалуй, никогда не пойму.
Но я послушно легла спать, как хорошая дочь и хорошо функционирующий организм (а тогда я функционировала просто замечательно, и даже ничем себя еще не травила).
Наутро мама, конечно, первым делом спросила: «Видела кого-нибудь?» Она произнесла это таким кокетливым тоном, так, будто пыталась со мной флиртовать. Маму очень интересовала моя будущая судьба. В то время уже было четко видно, что явных амбиций у меня нет, и максимум, на что я могу потратить сою жизнь – это непосредственно на ее трату.
В ту ночь я в самом деле видела сон. Сначала я там каким-то образом спасала мир – покупкой дешевого пирожного – впрочем, миру это, кажется, не сильно помогло – потому что земля вокруг меня то проваливалась, то поднималась, и только я оставалась на месте. Потом, после небольшого перерыва я бежала от своего дома – и аж до пляжа, по мосту и пустой дороге, а за мной бежал великан с явным желанием меня съесть. Это я поняла по тому, что он время от времени останавливался, ловил кого-то из бегущих не так быстро и ел их, отрывая зубами огромные куски – и как он только не давится, думала я во сне. Я в жизни так быстро не бегала, как в том отрывке сна, но так и не досмотрела до конца – смогла я убежать, или нет.
Я не стала рассказывать о своих снах маме – ее не интересовали людоеды и спасение мира. Ее интересовало, когда я выйду замуж. Поэтому я просто сказал: «Да, видела одного». После нетерпеливого: «И кто это был?», я хотела взять паузу, но ответ пришел сам. «Гая Ричи», - ответила я. Мам обреченно вздохнула.
Я так и не поняла до конца, что именно ей не понравилось в Гае Ричи. Одно из двух: либо она не любила режиссеров, либо – англичан.