КАЖДЫЙ ВЕЧЕР, КОГДА ЗАХОДИЛО СОЛНЦЕ, даманчик забирался на маленький холмик и кричал:

— Не заходить! Не сметь! Вот я тебе покажу! Я предупреждаю!

Он размахивал кулаками, подпрыгивал и злился так сильно, что на глазах у него выступали слезы.

Но солнце всегда заходило.

Когда последний кусочек солнца исчезал за горизонтом, даманчик вытирал слезы, качал головой и расстроенный уходил домой.

Жил он в маленьком темном домике посреди степи. У него не было знакомых, и его самого тоже никто не знал.

Придя домой, он ложился на кровать, клал лапы под голову и спрашивал себя, почему солнце никогда его не слушается. Ну хоть один разочек можно было бы остаться… Не так ведь много он и просил? Или надо было рассердиться еще сильнее? А может, пригрозить ему? Скажем, дать ему пинка? Или вообще переехать, и тогда светить ему будет некому?

Каждый вечер он часами думал о солнце. Ему даже хотелось пойти к горизонту, чтобы удержать солнце собственными лапами. Или смастерить что-нибудь там, под горизонтом, чтобы солнце не смогло опуститься ниже. Но он боялся, что с большим и сильным солнцем в одиночку ему не справиться.

«Солнце — настоящий предатель, — думал он. — Вот так светить целый день, чтобы все думали, что так будет всегда, а потом вдруг взять и зайти. Это предательство».

Только поздно ночью он засыпал.

А когда просыпался на следующее утро, солнце всегда светило, и даманчик язвительно думал: «Ясно, ясно, теперь у нас угрызения совести, так я и знал…» Он надевал на голову широкополую шляпу, чтобы не видеть солнце, и выходил на улицу.

Но под вечер он снова взбирался на холмик, кричал: «Ага! Заходишь! Прекрати же в конце-то концов!» — а потом снова уходил домой, так ничего и не добившись.

Так даманчик и жил. Пока не охрип от крика и не устал от топанья лапами.

С тех пор он только с упреком смотрел на солнце по вечерам, сидя на холмике. «Оно знает, что я о нем думаю, — размышлял он. — Знает, что хоть один разочек может доставить мне удовольствие. Один раз из тысячи… ведь это такая ерунда? Но оно меня не слушает».

Он покачал головой.

«А кстати, — подумал он. — Есть ли вообще что-нибудь, что могло бы меня послушать?»

Повсюду вокруг него была степь, небо было огромным и пустым, а вдалеке, за горизонтом, исчезал последний кусочек солнца.

И насколько даманчику удалось выяснить, ничто на свете не умело слушать.


Тоон Теллеген. «Неужели никто не рассердится?»

ОДНАЖДЫ ДНЕМ ЖУК НАПИСАЛ ПИСЬМО БУКАШКЕ.

Он долго раздумывал, кусал ручку, много зачеркивал и, наконец, с глубоким вздохом подбросил письмо в воздух.

Когда чуть позже букашка получила письмо, она стала пунцовой и вся затряслась. Она села на пол и написала ответ.

Спустя совсем недолгое время жук прочитал ее письмо и побледнел.

Звери, которые случайно проходили мимо, останавливались и удивленно смотрели на него. Они не знали, что жук умеет бледнеть. Они качали головами и спрашивали, чем они могут помочь.

Жук их не слышал. Он писал ответ и бурчал при этом что-то непонятное. Когда письмо было написано, он подбросил его в воздух и смотрел, как его уносит ветер. А потом завалился на спину и долгое время лежал так совсем неподвижно. Теперь он уже был не бледным, а каким-то бесцветным.

Букашка прочитала послание, выпучила глаза и выронила письмо из пальцев. Потом она два раза стукнулась головой о стенку в своей комнате, подобрала письмо, прочла его еще раз, сощурила глаза в две малюсенькие щелочки и написала короткий ответ.

Жук перестал быть бесцветным, когда прочитал это письмо. Он задернул шторы, сжался в самый маленький комочек, какой только мог, обкусал все свои ногти и нацарапал ответ на обратной стороне букашкиного письма.

Букашка получила его ответ, прочла его, кивнула и быстро, почти не задумываясь, написала ответное письмо, в котором было много букв «а» и «о», и разных других букв с завитушками. После этого она потерла лапки и выпила чашечку чая.

Жук прочел письмо, подскочил и часами ходил туда-сюда, низко опустив голову. Если бы его мысли стали видимыми, то всем, кто посмотрел бы на него, пришлось закрывать глаза ладошкой, такими яркими и ослепительными они были,

В конце концов он написал ответ.

Когда букашка прочла его письмо, она расплакалась и долго всхлипывала, лежа в траве.

Она написала в ответ маленькое синее письмо, которое несколько раз перечитала и старательно просушила, прежде чем отдать его ветру.

Жук прочитал письмо, обхватил голову руками и написал ответ. Но он не знал, можно ли разобрать его слова и существуют ли они вообще на свете.

Букашка прочла его письмо в лунном свете и написала еще один ответ.

Но жук не стал распечатывать ее письмо. Он положил его на траву у своей двери. Каждый раз, когда он уходил или возвращался, он перешагивал через него.

Время от времени на письмо дул ветер и тихонько шелестел бумагой.

Но жук так и не стал его читать. И далеко-далеко, под тополем, букашка напрасно ждала ответа.


Тоон Теллеген. «Неужели никто не рассердится?»

Горенков Андрей Юдифь

ПОСРЕДИ ЛЕСА ВСТРЕТИЛИСЬ БЕГЕМОТ И НОСОРОГ. Тропинка была узкой, и они никак не могли разойтись.
— Я тебе не уступлю, — сказал бегемот.
— Я тоже, — сказал носорог. Они уставились друг на друга.
— И что теперь? — спросил бегемот.
— Да, что теперь? — сказал носорог.
Был полдень. Солнце светило на землю сквозь листву деревьев, вдалеке журчал ручей.
— Давай присядем, — предложил бегемот.
— Давай, — согласился носорог.
Они уселись на дорожке и задумались.
— Я ни за что не сойду с тропинки, — время от времени повторял бегемот на всякий случай, — что бы ты там себе ни думал.
— И я не сойду, — говорил носорог. — Что бы ты там себе ни думал.
— А ведь мы могли бы разозлиться, — сказал бегемот после долгого молчания, — и броситься друг на друга.
— Да, могли бы, — согласился носорог.
— И одному из нас пришлось бы посторониться. А как иначе?
— Так и есть.
— Но, уж конечно, это был бы не я, — сказал бегемот. Он поднялся и постарался посмотреть на носорога как можно более устрашающим взглядом.
— А кто же тогда, я? — грозно сказал носорог, тоже поднимаясь на ноги.
— Да нет, — вздохнул бегемот и снова уселся на тропинку.
Долгое время оба молчали. А потом бегемот спросил:
— Тебе, случайно, не хочется пожевать сладкой травы?
— Еще как, — сказал носорог.
У бегемота оказался с собой горшочек засахаренной травы. И они вместе ее съели. А потом рассказали, куда они направлялись.
— Но мы ведь не уступим друг другу дорогу, — сказал бегемот.
— О нет, — подтвердил носорог, — мы этого не сделаем.
Они радостно похлопали друг друга по плечам и даже поплясали немного на узкой тропинке посреди леса. Но при этом каждый зорко следил, чтобы другой не проскользнул мимо.
— До чего мы красиво танцуем, — сказал бегемот.
— Блестяще, — сказал носорог.
— Да, блестяще, — согласился бегемот.
Когда наступили сумерки, они решили отправиться по домам.
— Пока, бегемот, — сказал носорог.
— Пока, носорог, — сказал бегемот.
Они развернулись каждый в свою сторону.
— Но если я снова тебя встречу, я ни за что тебя не пропущу, — добавил бегемот.
— Я тоже, — крикнул ему носорог, — уж поверь.
А потом они пошли по домам, один — в одну сторону, другой — в другую. Они пытались насвистывать и время от времени приплясывали, как в том танце, который они станцевали вдвоем на узенькой тропинке.
Т.Теллеген

Посреди леса в земле был овраг. Однажды утром на краю оврага сидели слон, белка и черепаха. Слон писал на кусочке коры огромными буквами слово НАВЕРХ. Черепаха пыталась встать на ребро панциря. А белка натягивала на голову жёлтую шапку, которая была ей ужасно мала и всякий раз соскакивала.
- А давайте вскарабкаемся на небо и исчезнем, - предложил слон.
Он уже дописал букву Х и размышлял, стоит ли ему ещё пририсовать и стрелочку, чтобы все точно знали, куда указывает табличка.
Черепаха наконец застыла, стоя на краешке панциря, и прошептала: - Тсс, не дышите.
Но белка положила шапку рядом с собой, поёжилась и сказала: - А давайте представим себе, что сейчас лето.
- хорошо, - согласились остальные. Они любили лето и хотели, чтобы оно было всегда.
- А я представил, что сейчас как раз приключилась жара, - сказал слон. Черепаха тем временем стёрла со лба пот и снова завалилась на землю.
- А я представила себе, что это бассейн, - сказала белка и показала на овраг.
- осторожно! - крикнул слон. Он помахал воображаемым пловцам и попытался пронзительно продудеть хоботом.
А черепахе показалось, что она увидела в тени на другом краю бассейна улитку. Которая осторожно опускала в воду рожки. Они представили себя тренерами по плавании., а всех остальных зверей – плавающими в бассейне. Кого там только не было: и жук, и носорог, и лев, и даже крот, который появился из-под земли. Им показалось, что он крикнул:
- Как я запыхался! – и плюхнулся в воду, подняв целый фонтан брызг.
- они хотят прыгать в воду с мостика, - сказала черепаха.
Они взяли маленькое брёвнышко и положили его на край оврага.
- Хорошо бы им устроить настоящие волны, - сказал слон. Они вытащили из кустов волны и положили их на дно оврага.
- они хотят, чтобы вода серебрилась, - сказала белка, достала из давно зарытого в землю маленького ящичка серебринки и разбросала их по волнам.
- Им понравилось, - сказал слон.
- да, - согласились остальные.
Они внимательно следили чтобы никто не утонул. Было холодно, а через какое-то время и солнце скрылось за тёмными облаками.
- Им пора выходить, - сказала черепаха.
Все посерьезнели, кивнули и убрали волны, серебринки и трамплин для прыжков. Потом они представили себе, что на улице зима и пошёл снег. Все задрожали, а слон крикнул:
- Ну почему я думаю о том, чего не хочу?
Остальные промолчали. Потом черепаха поскребла в затылке и предложила: - а давайте представим, что у нас день рождения?
И тут они представили, что все они именинники, и поздравили друг друга. И ещё они представили в середине огромный торт, и что вместо снега с неба летела сахарная пудра и они вдоволь полакомились
- А давайте представим себе, что мы – самые счастливые, - осторожно предложила черепаха.
- Здорово, - согласились остальные, - мы так и сделаем.
Т.Теллеген
Эрвин Олаф фото

В.Любаров

БЫЛ ТЕПЛЫЙ ВЕЧЕР В НАЧАЛЕ ЛЕТА. НА ВЕРХУШКЕ ТОПОЛЯ ПЕЛ ДРОЗД.
Белка сидела в траве у подножия бука. Она клевала носом, и глаза у нее слипались.
— Привет, белка, — услышала она вдруг. Она подняла голову. Это был слон.
— Привет, слон, — сказала белка.
Слон остановился возле нее и, казалось, собирался что-то сказать. Он пару раз почесал в затылке и перекинул хобот с одного плеча на другое.
— Белка, — решился он наконец.
— Да, — ответила белка.
— Хочешь со мной потанцевать?
— Давай, — согласилась белка.
— Но… э… если я наступлю тебе на ногу, ты не рассердишься?
— Нет, — сказала белка. — Но не надо наступать мне на ноги.
— А если я все-таки наступлю?
— Я не рассержусь.
— А если я вдруг почувствую себя ужасно счастливым и начну тебя кружить, и не смогу тебя удержать, и ты со страшной силой врежешься в бук, и будешь лежать без чувств. Тогда ты тоже не рассердишься?
Белка задумалась и представила себя лежащей на спине в траве под буком с растущей на лбу огромной шишкой.
— Нет, — медленно сказала она, — тогда я тоже не рассержусь.
— А если я подниму тебя и опять поведу танцевать?
— Тогда тоже нет.
Слон глубоко вздохнул, очень серьезно взглянул на белку, а потом положил переднюю ногу ей на талию.
Светила луна, пел дрозд. Слон и белка танцевали.
Через два шага слон наступил белке на ногу.
— Ай, — вскрикнула белка. Но не рассердилась.
После того, как он еще десять раз наступил белке на ноги и она ни разу не рассердилась, слон потихоньку начал чувствовать себя счастливым.
Запел соловей, а на нижней ветке бука то и дело вспыхивал огонек светлячка.
В танце слон начал кружить белку все сильнее и сильнее. «Мне кажется, — подумала белка, — я знаю, что сейчас случится».
— Хоп! — крикнул слон. Но было уже поздно. Белка с огромной скоростью пролетела по воздуху и изо всей силы врезалась в бук.
А спустя какое-то время они опять танцевали. Слон танцевал, а белка с трудом попадала в такт. Слон старался больше не кружиться и как можно меньше наступать белке на ноги.
— Как прекрасно мы танцуем, — шептал он в помятое белкино ухо.
— Да, — простонала белка.
— Я бы хотел танцевать так всегда, — сказал слон.
— Да, — пробормотала белка, а светлячок поглядывал на них и продолжал по-приятельски вспыхивать. «Я и правда так считаю», — подумала белка.
Тоон Теллеген. «Неужели никто не рассердится?»

"У ТЕБЯ НИКОГДА НЕ БОЛИТ ЖАЛО, ОСА?"- СПРОСИЛА ОДНАЖДЫ у осы пчела.
- Нет, - ответила оса, - А вот талия, к сожалению, иногда побаливает. А у тебя?
- Нет, - сказала пчела. - Талия никогда не болит.
- Вот как, - удивилась оса.
Звери сидели рядышком на опушке леса, у реки, под ивой.
- А у меня иногда болят усы, - сказал морж. - Такая бывает тупая боль. Как будто усы гудят. Вот такая боль.
- А у меня, бывает, болит панцирь, - сказала черепаха. - Особенно, если надо куда-нибудь идти с утра пораньше. - Она замолчала. - Тогда лучше всего отсидеться дома, - добавила она потом.
Олень рассказал, как у него болят рога: "Как будто они горят огнем, так это бывает".
Улитка сообщила, что у нее иногда сводит рожки, а верблюд рассказал, как у него неприятно покалывает в горбах.
Бегемот сказал:
- У меня болит вот тут.
Он широко разинул рот и показал вовнутрь. Все заглянули туда, чтобы увидеть боль, но внутри было так темно, да и боль, видно, была так далеко, что разглядеть ничего
не удалось.
- Обидно, - расстроился бегемот. - Это ведь очень интересная боль.
- А у меня никогда ничего не болит, - вдруг заявил муравей.
Наступила тишина. Все уставились на муравья.
- Боль - это чепуха, - сказал муравей.
Белка вспомнила, как у нее иногда болело что-то внутри - она никогда не могла понять, что именно. Ей казалось, что это очень грустная боль. "Разве эта боль тоже чепуха?" - думала она.
День был теплый. Речка серебрилась, и каждый думал о своей боли - не была ли она и на самом деле чепухой.
Солнце зашло, и поднялся ветер. Река заволновалась.
- Колики, - тихонько сказал вдруг муравей, - они у меня иногда случаются. Если вы это называете болью, тогда я с вами согласен.
Т.Теллеген

- Слон, если ты будешь идти за мной след в след, - сказала белка, - то ни во что больше не врежешься.
- Хорошо, - согласился слон и пошел след в след за белкой.
Довольно долго все было хорошо, и все звери с удивлением смотрели, как белка и слон идут друг за другом на другую сторону леса. И хотя они шли по извилистым тропинкам, но ни разу ни во что не врезались.
Светило солнышко, и шишки на голове у слона стали уменьшаться.
- А мы правильно идем? – спросил слон спустя какое-то время. – Может, мне все-таки стоит время от времени во что-нибудь врезаться?
- Но тебе же самому плохо оттого, что ты все время во что-нибудь врезаешься! – удивилась белка.
- Ты права, - подтвердил слон.
Несколько минут они шли молча.
Слон погрустнел. «Если я ни во что не врезаюсь, то это как будто и не я», - подумал он и не смог вспомнить, каким же он бывает чаще всего. И он глубоко вздохнул.
В конце концов, он не выдержал и резко свернул вправо. Там как раз стоял дуб, который слон не заметил. Шел он очень быстро, выставив вперед голову, да так и влетел в дуб на полном ходу.
От удара весь лес содрогнулся.
- Ой! – воскликнул слон. – Ой! Ой!
Никогда раньше у него на голове не вскакивала такая огромная шишка, поэтому он причитал очень громко, но при этом выглядел весьма довольным.
Белка молча села в траве рядом с ним.
- Мне жаль, - скала слон. – Мне, правда очень жаль.
Белка ничего не ответила и выкопала ямку пальчиком на ноге.
- Хоть чего-нибудь мне должно быть жалко? – крикнул слон тогда громко. Но тут же понял, что крикнул какую-то глупость.
Т.Теллеген

- СКАЖИ, БЕЛКА, ПО-ТВОЕМУ, Я СТРАННЫЙ? – СПРОСИЛ У БЕЛКИ осьминог.
Белка взглянула на него и замешкалась.
- Ну да, я понимаю, все эти мои руки и присоски… - сказал осьминог. Щеки у него стали серыми, и он закрыл глаза.
- Да нет, что ты, - сказала белка. – Я вовсе не думаю, что ты странный.
- А я и не странный, - сказал осьминог совсем тихо….

- А что, если у меня вдруг протечет панцырь? - спросила однажды Черепаха у Белки.
- Ну... - сказала Белка. - Тогда и посмотрим. Сейчас ведь нет дождя?
- Нет, но если вдруг пойдет дождь и если вдруг панцырь протечет...
- Не надо так переживать, Черепаха, - сказала Белка и ободряюще похлопала ее по панцырю.
Черепаха вздохнула.
- А если вдруг у меня земля уйдет из-под ног, и я повисну в воздухе. Что тогда?
Этого Белка тоже не знала. Не знала она и что будет, если Черепаха вдруг не сможет ползать или ей целый день придется горевать. А ведь ей этого совсем не хотелось.
- А если это все-таки случится, Белка, - спросила Черепаха в отчаянии, - и мне придется целый день горевать...
Белка попыталась это себе представить, и эта картина совсем ей не понравилась.
- Скажи, Белка, я - грустная? - спросила Черепаха.
- Да, - ответила Белка, - я думаю, ты сейчас грустная.
- Правда? - спросила Черепаха и удивленно улыбнулась. - А я и не знала, что могу быть грустной. Так-так. Значит, сейчас я грустная.
Она радостно огляделась по сторонам и издала какой-то странный звук, как будто хрюкнула.
- Но теперь ты уже не грустная, - сказала Белка.
- Да? - спросила Черепаха, и лицо ее помрачнело.
- А теперь опять грустная.
- Правда? - спросила Черепаха. - Как трудно быть грустной!
И она задумчиво нахмурила лоб.
Белка подтвердила, что и в самом деле быть грустной очень непросто и что ей самой это ни разу не удавалось.
Черепаха засияла от гордости, но тут же спохватилась и постаралась опять тревожно нахмуриться.
(с) Теллеген