Сейчас же после ухода Фомы, чуя своё желание, бьющееся о четыре пуговицы, Аполлон залез и переиграл с правого на левое, и вышел в коридор, потому что он видел её у туалета. Момент был ясный, как день. Из дверей как тараканы выбегали ваньки и с сонным любопытством глядели мымры. Чисто компьютерный народ, светил из мониторов через стены, окрашенные по-разному кремовым цветом; кудрявился белый дым курилки, а увядшие тела уставших, казалось, убрали подоконник по-торжественному.
    Он лениво заглядывал в каждую дверь и думал: "Нужно сделать так, чтобы никто не усомнился, что это просто мелкое любопытство, ну если нужно, то и глупость. И чем глупость больше провинилась, в ряду скрытых кошмаров? Тем, что хуже всех захватывает в страх, а знакомый облик - навскид записывает на приём ко многим? Кто не врачевал больных.
    Он шёл к двери из которой катился смех и гремели весёлые восклицания. Знакомый облик встретился сразу, он узнал её; он подошёл, в него грохотали очереди испускаемых выстрелов и матов; он прошёл, несколько нерешительно вперёд, перед нам раскрылись её глаза, и тотчас откатился, сокрушённый её взглядом.
    Она была схвачена несколько неожиданно и не скрыла частицу страха, охватившего её сердце, она говорила по телефону и что-то особенное, легко узнаваемое сказало - на другом конце весьма весомая доминанта. Она осветилась улыбкой. "Неужели сегодня я сойдусь с ней?" - не поверил Аполлон. Минуточку, она  постояла, нерешительно крутя ступнёй, а чуть закончила разговор - пошла, и с таким шармом, что он немедленно рассудил: такого рода люди не ходят, а всё вращается или хороводится вокруг них. Он смотрел на неё, из окна смотрело солнце, а он видел, как смотрит она, как  слепит солнце, и избегал свести своих глаз.
    То был особый день, а в пору семинара, как "остающиеся" люди, из разных комнат они собирались вокруг самых знакомых и общались по-доброму. Мастера строгого языка, сомкнув чресала, сидя в мягких креслах руководителей, неловко добавляли поворота, рискуя опрокинуться, а старые работницы занимались гигиеной, казавшейся макияжем; и все были счастливы и избраны; и будущее, совершенно, справедливо, и страшно дорогое будущее, как всё любое, что обогнало время, грезило и догоняло миллионами, если не шарить чужого; и потому все даром пользовались свободой, солнцем и отличным настроением.
    Абсолютно идеальный мужчина, по всем представлениям: чего стоит один лишь шлейф дорого парфюма!, но какого!, с почти материализованным, собственным менталлитетом завоевателя; но ещё не факт, что она  сразу даст запустить ему во все интимные места, которые она лелеет для единственного.
    Рыжеватый, худой программист, в коротком пиджаке, узких джинсах, и в белых кроссовках на чёрный носок, стоя одной ногой на стуле закричал:
- Первый нах! Давно б так! Довольно, надевай же, конь!
- Нет места, конь сам! - развязно ответил второй, не отрывая глаза с монитора.
   Он знал, что приближает её к нему и она, поставив длинные ножки и округлые бёдра на высокие каблучки, и  вставив локоть острым уголом, что-то искала на своём рабочем столе. Она казалась совершенно твёрдой; вынув листок из папки она косо посмотрела в его сторону и улыбнулась. Когда первая искорка проскочила, она дала поворот изогнутому каблучку и посмотрев прямо на него, кивнула в ответ .
    Как он думал о ней, так и она подумала о нём: "Он возбуждающе-вкусно пахнет, и у него должны быть красивые руки и пальцы."
     Она как-то по-особенному воспринимала ту прелесть и фантазировала с выражение совершенной  невинности: "Он всегда оставляет шлейф своего дорого парфюма."
      Это стопроцентный крючок и вот она уже пересекается с ним на дороге, в дорогом автомобиле, и его запах бьёт всё и побеждает: она не может устоять. Он робко подкрадывается, и смотрит чтобы угадать, в правильном ли направлении идёт, и уже приблизившись к её уху, вдыхает этот острый запах: это она, так пахнет возбуждение.
Она моментально приступила ко второму – быстро рассмотрела его пальцы и поняла, что тот обворожительный запах наносят вот эти огромные руки, о которых лучше сохранять представление, и оценила его кэнтусы: вбитые мозоли, как и вся внешняя сторона ладони слегка касается её лица и расстирает духи на её совершенной коже..
Лёгкое возбуждение прошло, она стряхнула иглы в рот рабочего стола и захотела выйти на своей остановке. "О ласках придётся забыть и чтобы со страстью он катался, крепить всю эту канитель. Неужто это невозможно - любить вместе?" - думала она, глядя на него.
- Аполлинарий. - сказал он.
И он подошёл к ней.
- Давно у нас не было мужчин с таким красивым именем. - проговорила она, кокетливо протягивая руку, выпрямляя каблук.
- После вас не стало женщин. Хорошо ли это? - ответил Аполлон, невольно улыбнувшись. - Да, так всю жизнь, вот назвали в честь художника Васнецова. Что с того? От того я не боюсь сказать, что вы прекрасны.
Аполлон перестал с ноги на ногу и его глаза разбежались по гладким стенам, будто ускоряя мысль. Он посмотрел на неё и она снова улыбнулась, подалась и вышла вперёд; он крепче сжал её руку.
- С вами я стану самоуверенней, почему-то, я это чувствую.
- Я действительно уверен в этом, - сказал он. - Только вошёл и меня сразу поразила ваша фигура. У вас крепкая рука. И он помолчал, чтобы наверняка, ещё больше запалить своё воображение.
- Нет, во мне нету ничего необычного. - сказала она, заметно охладев. - Вы интерэкшн?
- Нет ещё.
- Подождите, вас у нас полюбят.
Она твёрдо высвободила руку и рассмотрела его туфли; пусть не от Версачи, но хотелось бы видеть подороже. Зачем ей его туфли? Ведь у него есть кое-что покруче – и по его штанам, и по его глазам: точно и беззастенчиво. Вот это Апполон!
Прочитав по ширинке безудержную волну сексуальной энергии она представила, каким он будет в постели. "Что это? Очередное огорчение?" - подумала Светлана и побежали занозы-мысли по старым волнам. Она встретила его взгляд как глаза старого друга; первое его слово старается тотчас подчинить, поскольку именно такой тембр голоса внушает мужскую силу. Билетик? Скрученная дудочка напоминает о следующих пересадках, но он ненавязчиво предлагает сейчас выйти на его остановке, и продолжить знакомство в его мире.
- Да, растём. - ответил он.
- Уже большой. - засмеялась она сама себе, называя это лишь только одним – искушением. Ей показалось что за таким быстрым сближением он не станет церемониться.
" Руки дрянь, но воспитан, но для одной ли меня?" - думала она.
Он не понимал той шутки. Когда опять его глаза встретили её, он смотрел ровно и внимательно, но ей показалось, что там была боль.
- Занятно. - сказала она.
"Он больше молчалив, что наверняка ещё может запалить моё воображение. Вопросы-ответы, вопросы-ответы, а вечером обеспечен ресторан с ним, и сгорит очередная встреча, а тот подъедет в 7 утра. Вау! Я снова занята, скажет мама, а у меня не будет сил и опять всё сначала." - почувствовала она.
- Вы были на семинаре? - спросила Светлана.
- Заходил. - ответил Аполлон, размышляя чтобы говорить, чтобы поддать всему этому жжения, опять же, ему пришла на ум невозмутимая мысль про лестничную клетку.
- Как воспринимаете?
- Туго.
Она то ли не услыхала, то ли захотела услышать в телефоне, и сняла трубку.
"Он, наверное, запытает вопросами о музыке и кино, и ни слова о сексе, который ему интересен в большей степени!" - думал она.
"Что делать? Кто б научил." - подумал он, чувствуя сильные и свободные движения, и разбегающиеся по верхам-низам перила.
Один из программистов, молодой, словно забежал в его мысли и растерялся, достал сигаретку и нервно закурил, выматерился, выбежал из комнаты и загремел вниз по ступеням, слетел и хлопнул дверью.
Впрочем, каким должно быть повествование об их предстоящем сексе - точно не знает никто, а что он будет, то скорее всё-таки да, или нет.
- Это новая фишка. - сказал себе под нос оставшийся программист, открывая кислород скисшей работе на мониторе.
 
Аполлон отступил шаг назад и опустил голову; совершив непривычное движение он удержал равновесие и качнулся с пяток на ступни. Он сделал видимое усилие и улыбнулся, стараясь показать своё расположение, и приготовился раскрыться дальше.
- Аполлон! - его имя влетело из коридора.
Светлана посмотрела с выражением тихой тоски и надежды. "Неужели мама права и я виновата?" - подумала она. - "Возможно ли что-нибудь другое? Мама говорит: ответственность. Я знаю что нет любви, но всё таки есть и другое, сладкое такое слово: грех."
Аполлон откликнулся. Илья повесил поклон на коробке двери и остановился, Аполлон сделал быстрое движение и представил другу Светлану. Она ловко скрыла цветение весеннего сада и сделалась нарочито серьёзной:
- Очень мило, - сказала она. - Чертям из ада мы всегда рады.
- Да вы не бойтесь.
- Лады, будем знакомы. - подсушил слёзы умиления Аполлон.
Строгость, раскарячилась за спиною Ильяса и заглядывая в узкую щель обдавала холодным молоком. Светлана не очень восприняла что-то тольком и серьёзно, и сказала:
- Очень приятно.
Илья с кулаком в боку бегал глазами то налево, то направо, но подойдя ближе к теме сделал умное лицо, и спросил у неё про здоровье. Проговорил это он так тихо, тише полного уныния, стучавшего всех присутствующих в чахлое в груди.
- Ну, чего, идём жрать? - сказал он громко. - Фома уже придумал там, или пролетаешь? Я могу и один, даже очень ..
- Идём, идём! - весело отвечал Аполлон, кульминационными обертонами как бы передавая  долю  участия и на руки всем присутствующим, вдувая в рожок: "Ладно, да складно, да складно.."
- Aie, - шепнул на ухо Илья, когда они вышли. - Ввёл пассию свою в неловкую ситуацию.
- А мне всё равно.
- Ну, а в "регистрацирнную" книгу? - спросил Илья, вывернув эдак "регистрационную", потому, что в "регистрацирнной" больше фана, чем в "регистрационной". Вверни побольше, поизголяйся поизобретательней, я потом почитаю, у тебя есть видеокамера, нет?, то уж я  слюни распустил.
Он замолчал.
Аполлон всё больше уверялся, что не нужно церемонится, и что перила лестницы  это как раз то, что им надо обоим, и одновременно чувствовал, что встаёт между совсем другим человеком и её жизнью.
- Ильяс, дорогой, уж для тебя я насвинячу.
- Ты любишь хоть кого-нибудь?
- Что? - удивился Аполлон. - Люблю? Люблю, люблю..
 

      
 
 
 
 
 
       Когда Фома спустился и выскочил на двор, он задом подсел под стену дома. Он то пыхтел, то что-то совершено невразумительное шептал губами, стреляя слезящимися глазами по сторонам. Но он не мог сегодня, вот просто не мог, судьба ещё не ответила наверняка: он не раз делал ей предложение - разменяться на что-нибудь, но только неожиданно, и не на тех двух. Небольшим кулачками он сильно ударял себя по коленам. Аполлон и Илья, вне всякой связи с собой были ему кровными врагами. Эта убеждённая сила говорила с ним с тех времён студентчества, когда он только готовился жить, и вместе с тем, она подспудно утверждала в нём желание оставить эту жизнь молодым. В то время он частенько бывал в разных компаниях и часто влюблялся в своих сверстниц. Сам Фома никогда не являлся обьектом обольщения и единственные его пол-беды - страстные мечты были ещё больше его, взрослей, и всякий раз предлагали ему ту самую: развязную, правильную, честную разетку, в которую он так и не заходил вилкой, иль красивую как смерть. Все члены его тела покрывались какой-то особенной ворсистостью и всё вокруг заволакивалось, чрез это он не видел ни чьих недостатков, совершенно правильно веря в силу чувств и свершение невозможного.

Но стоит ли говорить? Говорить нужно было прямо в уши. А что нужно молодым девушкам, чем они занимались, для чего лирика, гармония, чистописание; чтоб в определённое время всё пошло на три весёлые буквы. И девушки, имеющие  совершенно отличные данные - длинноногость, упругость и красоту - со многим остальным отходили другим.

    Он всё понимал, всё что делалось в монетопрофильном мире. Что творилось, не было ни прекрасным, ни совершенным, и однажды он полюбил в себе совершенство финиша.

   В это время, он ещё влюблялся в кого-нибудь, она выходила замуж и он влюблялся в другую, но и тут без просвета в тоннеле, и та выходила, в Киев.

    Как вышел из учебных стен - был совершенный ребёнок, молодой ещё человек, годом зацепил армию и познал бурлеск ямбов служебных сношений. Но когда в прошлом году, после века зимы, он увидел её, то понял что ему действительно не суждено жить.

    Казалось, проще хорошей погоды обьявить его, скорее, выдумкой, следствием богатого воображения, чем реальным человеком. По чьей-то прихоти он проиграл свою партию  как собачий вальс, по чёрным.

     Он - влюблён, и потому это китайская грамота и во всём отношении - неправда. Существо, вознамерилось приподнять земное, чего не может быть, так как он признал любовь достойной смерти.

    Поживи в стране как живёт каждая сука, и куда денется твоё необыкновенное, волшебное. Кто поверит, что ей суждено полубить его? Она и сама не поверит. В глазах людей он вообще не имеет определённого веса, его положение - "вверх на ниточке", и - О, ужас!, - он гражданин своей страны, бля; полковники, профессора, директора, владельцы-властители, власть, производители и бандиты.

     Самое таинственное во всём - это любовь. Кроме того, она самая сильная: она превращает мужчину в ребёнка и легко оставит в веках ничем не приметного человека. Кроме того, и принимая во внимание всё предшедшее, она сама как ребёнок, и вследствии этого не имеет предрассудков и преград. Она имеет отличное, не считаясь с чужим, мнение. Она полагает, что главное - любить, а не быть "особенным" крокодилом.

Тут и кончается всё волшебное, так-сяк, но вряд ли поверишь в то; но те кто поверил, потому что судил не по другим убедился: беги не беги - жить не сможешь, отчаянно доказывая, что это просто воображение; другие не поверят, и будет во всём отказано, от части из-за отсутствия доказательств, отчасти от зависти, отчасти из страха.
    И он прижимал зад, сжимая в кулачки душу. Его не поймут.., или, надо думать, посмотрят и плюнут во внутрь..
 
     Утеревшись платком, через четыре минуты Фома Фомич поднялся наверх и остановился у первой попавшейся двери и, оправившись, зашёл внутрь, как бы намереваясь что-то сказать, ещё не зная что, положившись на атмосферу; положившись на авось; просто положившись, так живём. Но он был не первый, до него там уже засел, незадолго  вошедший, известный у "вазона о трёх когтях" филолог из соседнего кабинета, как раз для того, чтобы сбалансировать тарифную сетку и время. Он жарко отнимал у бедных компьютерщиков зарплату, а Фома стал с интересом смотреть, прочтя в глазах последних бессловесный крик, и бессилие выдвинуть возражения: себе в упрёк, другим часом и они мешали кому-то работать. И Фома тотчас вошёл в своё нормальное состояние. Всё пришло в границы и весёлым каяком понеслось по течению.

     Командный, с долей риска, слив чужого времени - это спорт, в котором прежде всего надо регулярно тренироваться, а возможно и кончать специальную школу. Таких школ есть в Москве и они готовы обучать профессионалов любой категории сложности. Наше обучение весьма отличается от ихнего: они почти сразу выдают хорошего пинка, а Россия настолько наторела, что позволяет отдельным выпускникам находиться в тех или иных кругах (пока, это там догадаются ) максимально долго. Отдельные "филологи" могут сливаться и в пустом помещении.

    Фома Фомич озарился привычною своею ухмылкой, поздоровался и прошёл за свободный столик. Филолог с неприятной формой головы кивнул ему, не прекращая речь, чтобы никто не переял инициативу, остальные не обратили на Фому никакого внимания, словно позарез были заняты.
    
     Фома слушал подобные речи, когда проходил возле курилки, где разок попытался пристроиться в компании, но везде был ревниво отвергнут. Когда он проходил мимо, все немедленно расходились.    
      Естественно это не касалось иных правил в помещении или основ жизни деревянного цеппелина - только курилки, чем сближало природу, человека и рефлексы. Вместе с тем значение этого плёвого вопроса в последнее время всё чаще приходило Фоме на ум.

    Слушая монолог, он заметил затушёванные переходы с главного на отвлечённое; с волны на волну, как авторитетный лоцман филолог отдалялся и лавировал в неглубоких областях темы.
     С обычной яркостью воображения, из всего что происходило вообще и в часности из того тонкого игнора, Фоме вытекало представление о большой фиге, по всей форме. Таким образом он получал "понятие", ибо ещё не клонировали другого.
 
     Да, но они всё равно заплатят ему, потому что жизнь вытекает сразу из всего, что хочешь-не хочешь даёт свои результаты, а коль скоро так, то филолог будет говорить ещё долго, даже прямо неизнамо долго, предоставьте это Фоме.
     Но тут он вспомнил про бутерброды и они, пожалуй, стали самым существенным, самым главным, опять же, из-за чего он не решился продолжить этот эксперимент. "Значит, если уничтожит всё святое, то люди всё равно будут жрать." - на том он и оставил этот вопрос.
Фома с досадой оглянулся и даже как-то поёжился на эту игру мироздания: при всём притом, что он перенёс, будто для смеха, на руках у него были два здоровых быка, которых даже с хорошим усилием не прокормить. И вместе с тем он ощущал ту простую и гениальную точку баланса, из которой они пришли.
 
     - А вот это позвольте решать самому Сергею Сергеевичу, - он оглянул всех и утвердительно покачал головой. - Он! - показал на потолок и прямо посмотрел в глаза филологу, что было основанием для того, что и так достаточно.
     Фома не слушая больше никого вышел из комнаты. 

     Когда он вышел, его мысли мелкой галькой, привычно, побежали по берегу: "Насколько всё необратимо? Надолго всё встало с ног на голову?

    Он знал, что людей действительно интересует шара: его ни о чем не спросили - уже только поэтому. Он хотел рассказать кому-нибудь, но не смог решиться; это он тогда невольно уловил, как послушал в трубку, и когда проанализировал весь их разговор - сегодня он один. Тот, в роли старшего брата (ему сметана и цельное молоко), не будет рядом с ним. Он почувствовал что это так, как не посмотри.

    - Ну а что бутерброды? - спросил он вслух. - И чего ты нервничаешь?, нет, я не нервничаю, о, я же вижу; я пошёл - и не нервничаю больше.

    - Пакость, пакость. - сказал Фома Фомич и большими шагами направился к выходу.

     Перебирая ногами, Фома мыслил: "Самая сильная наша черта - это шара. Она, может и пересиливает "пойдём - выйдем", но не надо утешаться - то готово и вертится на языке сразу после рождения, а шара, "наша шара", её ещё следует распробовать и полюбить, что практически дано не всякому. Ну что, что зараза? Подхватив заразу, мы смеёмся как дети, что делать, это наш уклад; можешь-не можешь - ты россиянин."

    - Россиянин, - виновато повторил Фома, - Смотри ты, как закрутил.

      В свое время Фома Фомич мог сходу  задать коллегам по учительской кучу контрольных вопросов, и как термит ядовитым деревом, сыпал партийной теорией. В начальных классах зорко следил, чтобы все его ученики наизусть знали гимн страны, в которой жили они в ту пору, и доподлинно известно, что он доносил на детей их родителям, детально смакуя замеченные сдвиги..

    - Сатрапия, - уныло подумал Фома (значение этого слова ещё не указано как пример для такого употребления).

     Больной и уже страшный человек, потерявший счастье и жизнь, вравший в самом своём сердце, воцарившийся править злом своего характера, он удивился, - Почём говоришь?

    Он устал перебирать мысли, где "говоришь-не говоришь" вертелись как ужи; всё одно - нужно идти.
Покачав головой, он решил что волнения тем будет меньше, чем меньше сожалений, и послал всех; выбрал французский ресторан, по меню которого заказал и всё оплатил.
Вот что-то тут не так, однако задавим это катком.

    Фома, не поднимая головы перебирал меню французского ресторана; в нём, забыв всё, одно желание схватилось с сознанием: закормить - чтоб им стало дурно. "Ой!, очевидно не скоро у меня это получится, - продолжал думать он, - но и меня скоро не остановишь. Довольно потчиваться скоромным, я уже знаю: летают, ещё не знаю почему - но я к нему подползу, иль, слышь?, как хочешь!, но по отношению ко мне - не советую, я очень дурной человек, я смогу тебя уездить, лучше заплатить." - боролся он. - Ну, не понимаю, дураку урок, иначе, что это - глупость? Послать бы, да знаешь, страшно..
    - Ох!, ужас!, -  воскликнул Фомич, когда заплатил карточкой.
    Обложившись заказом, ресторанная обслуга до вечера потеряла душевное равновесие, а нам прежде всего надо решить: через кого мы узнали.., говорят, у нас подобный сервис должен быть..
 

 
 
 
 
       Я, в свою очередь, существенной прибавкой к палитре последующего повествования нарекаю это всё "конь деревянный", другие же, уже назвают "дупло дятла" - птицы длинное перо. Так или иначе, но единственным на сегодня связным местом текста будет следующий фрагмент:

На сохранившейся в одном экземпляре карте, в невесть каком секретном альбоме изданном в Омске, в отсыревшем томе, на листе рыхлей древнего папируса, на английском языке (всего пятнадцать фрагментов), их можно прочесть при ярком свете и сильной лупе, но всё это датируется 1961 годом, содержится замечательное ноу-хау, для отражения сразу всех нападений на Пилрыдол, на всех полях сражения. Можно даже предположить, что текст где-то связан с Академгородком, но мы считаем что, что-то неразборчивое на обратной стороне фото-листа, обнаруженное при детальном изучении, а именно ЕТМ, ИТН, и Епрд, легло в заглавие произведения. Далее приводим фотографию под номером 2803.
Фотография состоит из линий, прямоугольников и кружков, в каждой линии по 7-8 прямоугольных фигур и 25-30 кружков. Но прочесто удаётся лишь аббревиатуры на краях, обозначающие названия научных учреждений. В самих же прямоугольниках - институтах пусто.
Ряд номер 1, состоит из 29 прямоугольников, соствленный в фигуры. Читаются названия:

"Thermal Physics"
"Inogranic Chemistry"
"C..talysis", "Basketball fields"
"..uelear Physics Institute canteen"
"Nuclear Physics"," Semiconducters"
"Theoretical and Applied Mechanics"
"Chemical Kinetica and Combustion"
"Hydrodinamios"
"Economicos"
" Presidium of the USSR Academy"

В одном флаконе. Мы так же предполагаем что фрагмент " Presidium of the USSR Academy", является компанентой более сложного прилагательного, многоступенчатого выражения, связанного с понятиями "гостеприимный" и "посещаемый".

Второй ряд включает 13 зданий составленных буквами Ж и Г.
Читаются:
"Computing Center" он же "Physiology"
без названия
"Cytology and Genetice"
"Matematics"
"Autonation and Electrometry"
"Geology and Geophysics"
"Canteen"
"Tennis courts"

Не читается вторая фигура, но более простой подход позволяет включить в текст пометки, оставленные на полях.
Это: "dury", "..y", и "d..", "divo".

Ряд номер три 37-38 квадратов причудливой формы. Читаем:
"Medical Consultation"
"University Hostels"
"Uneversity canteen"
"Uneversity"
'Hotel"
"Post office, telegraph"
"Shopping Center, book store, barber shop"
"Shopping Center, canteen'
"Moscow cinema house"
"Bank"
"Hospital"

В четвёртой строке, после "University" пропуск читается как "пропустил", или же " ну нафиг", или же " чего ещё там накопают?".

В остальных линиях, прямоугольниках и деревьях читаются лишь заглавные буквы.
Хотя анализ карты номер 2803 значительно затруднён из-за его фрагментарности, множество точек на прямой всё же включают свои концы в круговой сегмент, а в нашем, в сугубо частном случае: в шаровой.

Так или иначе, но по своему содержанию "конь деревянный", он же "дупло дятла", данный отрывок повествования, близок по существу высказываний и предположений к самому заглавию произведения, и к тому изложению, которое имеет место быть в предыдущей главе. Ежели кем-либо отвергается это утверждение, что: " все пятьдесят девять Новосибирских партнёра ООО "Битрикс" гнездились в одном доме, на втором этаже", то заявляем что два разных доказательства одного и того же, могут называться одинаково. Не отвергается и мнение, что наличие в повествовании двух одинаковах сюжетов, по традиции воспринимается как один. И остаётся предположить, что в конечном итоге " Пилрыдол" и "конь деревянный" суть одно и тоже, и одно название подобно другому.
И по какому такому, иному анализу одно не может оплодотворить другое?


Была пятница и в комнате зазвонил телефон. Фома Фомич протёр плешь очень аккуратно, вчетверо сложенным носовым платком. Он забыл куда сморкался в последний раз и поэтому просто поскладывал платок на разные стороны. Как и все остальные, сам он был в чём-то уверен на всю жизнь - он рождён везунком, и улыбнулся, Фома Фомич любил хорошую шару. "А может размазал? - подумал он.- У нас нет, это у них, а у нас не может." И улыбнулся ещё раз.
- Фома! - крикнул он в телефонную трубку. - Такой уж вам дивный день выдался, Сергей Сергеевич. Слушаю.
Фома Фомич быстро встал из-за стола, пошёл к окну и затем энергично повернул к двери.
- А кушать вы когда будете? - спросил он, словно пионервожатый. - Когда прийдётся? Да уж возьмите, я позвонил, парочку довольно?
- Довольно, Фома Фомич, - сказал на другом конце Сергей Рыжиков. - Я могу обойтись, не надо.
Он отступил назад, как бы закрывая продовольственную тему.

Фома Фомич между тем продолжал его уговаривать, как ребёнка, и по голосу понял, что идёт в правильном направлении. Это была единственная энергия, которая по-домашнему оберегала Сергея Сергеевича от всяческих забот, что обступали его, вытягивая силы. И сразу отступали, как только выходило что кто-нибудь кротко, по-детски успевал задать ему несколько тёплых вопросов, на которые он мог гласно ответить: не надо! не давать! ну если только молоко! а вы посылали другим?
И другим обычно посылали.
- Оставьте меня, Фома Фомич! - сказал он твёрдо, вернувшись на прежнее место, и уже говорил, сжав телефон в длинных, восприимчивых пальцах, лишь внутри, глубоко, добирая остаток удовлетворения, и как бы повторял весь предыдущий разговор. - Неужели? видать вылетело, зачем я его спросил? с ума сойти! нет, нет, сойти с ума нельзя! Если мы сойдем - кто же останется? в доме, прийдут.. - теперь он вспомнил и повторял, придавая особенное значение каждому слову. - Прийдут, жди от меня!.. - А как я люблю тебя - Битрикс! Как я люблю тебя! И теперь разве меньше, или не больше чем прежде? Ужас!.. - он начал снова беспокоиться, но закончил разговор, крикнув в трубку.
- Уж им-то нужно за бутербродами послать и скажите на кухню, что б обед приготовили, и не то, что в прошлый раз - люди были голодные!
- Ну, хорошо, хорошо!- восторженно воскликнул Фома Фомич. - А что за молочком послать?

И Сергей Сергеевич обреченно и тяжело закрыл трубку. Заботы, заботы, в них можно утопить время, утолить горечь от неприятности окружающих лиц, и заглянув за горизонт, видеть домик под соломой.


Фома Фомич хорошо учился в школе. Вопреки невзрачной внешности он небыл скрытым хулиганом и не слыл по школе разбойником, хотя всегда был в фаворе у последних. В небольшие лета и в более зрелые школьные годы, в классе, он занимал невысокие, но хорошие детские должности, и одно, очень непродолжительное время был председателем совета отряда. Это получилось почти случайно, через классного руководителя, занимавшегося, благодаря отсутствию в законах мест таким понятиям как отношения взрослых и детей, детей и учителей, родителей и детей, учебным экспериментом, и которому принадлежал лом, который он запросто мог сунуть в ученика во всеобщее присутствие; но если учитель и хотел им приручить своего любимчика, рвавшего возрастной воротничёк и ломавшего колена, то должен был назначить вместо Фoмы кого-либо другого. Фoма так и не получил представления о том, что такое переходный возраст.

Большая половина класса была у него в приятелях, а друзьями постепенно стали все самые сильные. И как самостоятельная личность он вполне оформился именно в этом окружении. Одна треть школы знала его как хорошего пацана; другая треть, то были старшеклассники, была с ним на "ты", а третья - ничтожества - были ему хорошо знакомыми лисичками, источниками информации и тому подобное. И ему не нужно было особенно стараться, ссориться, обижаться и уж тем более драться чтобы выжить, чего он никогда не делал. Ему показалось бы смешно, если б в то время ему сказали, или намекнули, что то, чего он хотел, а в последствии и требовал от жизни так и не сбудется; а он хотел одного - радовать окружающих и получать радость самому, и просто жить нисколько не хуже кого-то другого.

Фому Фомича любили не только в школе, но и в педагогическом училище, за данный опыт общения, неусомненную безвредность, но в нём не было той высокой, красивой наружности, осветлённости блондина, и свойств физического развития, действующих на людей. "А! Фома! Привет!" - почти всегда радостной улыбкой встречали его сокурсницы и после весёлого разговора с ним рядом оказывалось отвратное настроение, он точно знал, наверняка, и уже на другой день, - вчера этот, раскрыл эту, вечером, при встрече.

Занимаясь уже третий год в одном из педагогических заведений Фома Фомич приобрёл кроме хороших и другие свойства характера, которые не имел до того. И главные его качества: снисхождение, доброта, ловкость в полировании сложившейся ситуации, начитанность, отсутствие в глазах крови, и полный космополитизм, а главное равнодушие по делам судьбы погасли, утонули в одной из его роковых обид.

Прибыв на место жизни учителем начальных классов, Фома Фомич, так и не полюбил детей. В свой первый класс он вошёл пустым, будто надел мундир и каску на непослушный бобрик. Дети радостно вставали и пищали навстречу ему. Фома Фомич проходил, садился и как типичный неудачник, клал на стол тяжёлые руки. Немного шутил, предворяя начало занятия. Никто, вернее даже сам Фома не знал отчего так легко и непонятно он лишился свободы и нормальной жизни, которая была к нему просто приложена при рождении. Порой весело и даже необычно почтительно к ученикам он выходил к доске и говорил, и вместе с ним внутри говорило:

- Десяь лет пролетят и не увидишь. Им решать, а тебе снова останется ничего, неудачник, если угодно - ничтожество . Вот так.. Пакость, пакость..

- Вот и мы, наконец! - проговорил в двери голос, закладывая палец в непослушную дверь. -Не чё? Началось?
" Если б вы только знали, - поднял голову Фома Фомич, - Каким великим образом я вас ненавижу!" - И глаза его смягчились и смотрели, прерываясь, на двух качков.

Ещё небыло и десяти часов, как двери отворились и внутрь зашли широкие плечи. Два члена организации спокойствия и развлечений оглянулись вокруг; он подошёл и осторожно, но от час твёрдо закрыл за ними дверь. Когда дело касалось почтительности, фома Фомич знал что нужно взять хотя бы то, что достанется, иначе они быстро размажут по кабинету.

- К семи успеем кончить. - сказал Фома Фомич.
- Ещё как успеем! - улыбнулся Аполлон, - ты плут, порядочный, Фомич? А? Куда красивых баб дел?
Фома безучастно промолчал.
- Кто это сейчас выходил? - спросил он своего товарища.
- Кто выходил без спроса - вернётся отвёрнутый. Я говорю: без обидняков..член запри. - он указал Аполлону на ширинку.
- Где?
- На вороте! - он достал из кармана медицинский жгут и подошёл к батарее.
- Ну и что? Здесь я ещё небыл.
- Илья, - представился Фоме качок у батареи, - Слыхал про Набережные Челны? Меня немного по другому зовут, но для тебя - Илья. И ничто чтоб не вышло, а то всё тут. Этот самый..
- Фома Фомич, - судорожно сглотнул Фома и мурашки легко взбежали по лодыжкам до каменной стены и запотели. Один из говоривших остановился, неодобрительно посмотрел на второго, потом глянул на Фому.

Тот стоял лестницей - пробитый, но крепкий. Добродушно открыл сияющему небу лицо, сорвал с мундира нашитый крючёк и ещё более воздел голову; теперь он, как никогда познавал время.
- Так и есть! Наш человек! - проговорил Илья, встречая возвращение к жизни дружеской усмешкой, поглядывая на Аполлона. - Где побрызгать можно в этом дупле дятла? - сказал, не знал - сначала к Фоме вернулись руки, затем голос. - Поссать бы..?
- Я сейчас покажу, и очень рад вас видеть. - отвечал Фома Фомич и вместе с тем, немного сердито потянул время, капаясь в ящике стола и вокруг. - Ну, пойдёмте в туалет.

Фома Фомич был на "ты" почти со всем миром: не весь мир хотел иметь с ним что-то общее. Однако он настырно ломился в закрытую дверь, встречая порой отчуждённое непонимание в своих постыдных промахах. Кой-то вообще отзывался о нём полу-шутя и держал в шутах, но он умело укрощал своё злобное неприятие сильных и отливал на тех, кого угораздило быть под его подчинением. А может быт, он желал просто выказать свою близость со всеми, торопясь увести стыд своей кармы за ровные углы кабинетов.

Аполлон был одних лет с Ильёй, но не был его другом детства. Они любили эту жизнь по-разному, имея различные рецептуры лечения и разные характеры. Но, несмотря на то, так всегда будет и было, каждый из них уважал природный атлетический дар другого, и втайне презирал отличное от своего рулило по-жизни. Каждый рассчитывал, что именно у него на все сто, а другой просто теряет. Аполлон не раз озарялся улыбкой, видя Илью у батареи, невзирая на кабинеты. Который раз глядя на него, качающего то битцепцы или ещё что-то, он никогда не мог понять его хорошенько.

Аполлон "уезжал", волновался и даже запотевал, когда неожиданно ловил взглядом новую бабу. Он даже немножко сковывался и чуть стеснялся, но мог быть и нетерпеливым, раздражительным и непредсказуемым. Илья усмехался и любил на это смотреть. Он точно так, как Аполлон смеялся над тем, считая женщин... и смеялся. Но всё же Аполлон смеялся полузакрытой улыбкой, а Илюша во весь размер.

- Мы вас недолго ждали, - сказал Фома Фомич, выходя их кабинета, как бы невзначай показывая, что все взаимные этикеты закончились внутри. - Очень, очень.. Как там, кстати?

Аполлон молча разглядывал новые лица, в частности дамские, ему запомнились такие особенные пальчики, из-за которых он получил уже сегодня замечание, с таким элегантным маникюром на конце, такие огромные, блестящие глазищи, которые поглащали всё лицо и давили ему на мысли.

Фома Фомич улыбнулся.
- Да, давайте знакомиться, - шутливо произнёс он, - мои владения: он начал перечислять названия золотых, сертифицированных партнёров, - и заметил, обращаясь к Илье, - интернет-магазины совершенно новый вид деятельности в Россиии, новые люди, новая наука и образование, и сто-пудово это путь к возрождению промышленности, да и села. И одной рукою указал на туалет.

- Очень классно, дружок, - сказал Аполлон. - Знаешь, где тут есть красивая баба, Фома Фомич?

Фома зажурился. Холодно опустил глаза и вновь обратился ко второму товарищу, к Илье. Хотя, как все в стране, он имел огромный, глубокоутробный страх, хорошо известный россиянам, брошенным на съедение, но он не мог терпеть, когда обстоятельства вновь лепили с него козла, из него, когда-то росшего человеком.

- Нет уж, это нелегко! Я бы совсем растерялся, такие собрания по плечу только большому
по-государственному человеку. - сказал он, обращаясь к небу.

- Скорей всего. - согласился Аполлон. - Ну так, чего?

- Я когда нибудь расскажу, - сказал Илья, - а сейчас мне нужно поссать. - он убедился что дверь не закрывается и выругался, коротко.

- Ну-так, я убедился что никакого подъёма не может быть, - заговорил он глухо, из-за двери туалета, управляя струёй, - С одной стороны забавляются в игрушки, на интернете строят парламент, и другой ..йни предостаточно, забавляются; с другой (он пукнул) стороны, это всё в жопе!, сплошные бактерии. Куда не посмотри, поссать негде по-человечески .., нет нормальных туалетов, а все ожидают возрождения, - он говорил, а затем грубо выругался, - в кране не было горячей воды, - и как будто сразу устал. Гигант вышел и посмотрел на всех присутствующих, словно кто-то оспаривал его мнение.

- О-го! Да ты по-умнел, или в другом измерении, опять? - сказал Аполлон. - Пошли обратно, я потом.
- Да, уж, это.. - протянул Фома Фомич и с ненавистью взглянул на Аполлона.
Тот, мало скрывая, улыбался:

- А как же ты говорил про всемирный заговор и всеобщее обрушение? Получай! - он оглядел товарища смело, с ног до головы. - Так и есть, другое измерение.

Фома Фомич вдруг слегка засуетился, ну так когда что-то ищут, как мальчишка, и полез в штаны, сделал странное лицо в растерянном состоянии. Все посмотрели на него.

- Где ж это я забыл? А ведь мне срочно нужно позвонить.. - сказал он.
- Звони! - Аполлон протянул ему трубку.
Фома задумался.
- Побегу узнать, встретимся там, - он махнул в сторону кабинета, - Ой, какой я дурак. Нет, нет, не надо, - он поднял глаза вверх, - мне надо сбегать.
- Ну. хорошо! Бутеры захвати.
- А как же! Да мне ведь ничего не сложно, как эти два..как их, только на кухне надо спросить, готовы ли с обедом..
- Два пальца, - подсказал Аполлон, - ладно, иди.

Он вдруг стал задумчивым и словно произвёл усилие преодолеть какую-то стену, и внимательно посмотрел на Фому.

- А чё тут красивые тёлки делают? Неуж-то хорошо платят?
- Фома Фомич, уже давно влюблённый Фома Фомич, было видно - уже заметно сдвинулся по фазе, но глаза по-прежнему упорно горели сопротивлением.

- Да, как сказать, в двух словах и не скажешь..извини брат..

Он вошёл в наклон и всем скромным весом пошел на выход.

Аполлон положил другу руку на плечо.

- Ну, я тебе говорил. - сказал он. - Сделай по-мягче лицо, пожалуйста. Так - Ильяс, ты же светлый, нежный.., пожалуйста..
Сферой медузы над коридором повисла жгучая тишина. Илья, оправившись от первого потрясения, стоял уперевшись руками в бока, на его лице изобразилось живое, насмешливое понимание.

- Понимаю..

- Что ты понимаешь? - так же и в ту же позу встал Аполлон.

- Да ну вас, - Илья склонил набок голову. - Как вы не можете не играть?

- Как? - склонил голову Аполлон.

Илья пожал плечами, как бы обещая раскрыть тему потом.

- Непонастоящему? - вставил определение Аполлон. - Да я каждой бабе дарю по мечте. Ты думаешь, если бы я был таким же как этот м..ак?

- Всё может быть, - сказал Илья. - но ты большой е..вепрь.
- Подожди - будешь большим, и на твою мышцу подрастут тринадцатилетние девочки; однажды приедешь, да так что сам себя станешь спрашивать: "Ещё живой?"

- С чего?

- С чего? - отвечал Аполлон. - Где ты сейчас живёшь?

- А.. ты об этом..

- Хорошо, хорошо. - сказал Аполлон. - Смотри кругом - в стране фауна нездорова. Вот доказательство наверняка: кого в этом зоопарке на четыре точки поставить? Покажи, я зайду - выведу тебе горбунка.

- Пошли, ну его ...й.

- Я тебя хорошо знаю, а ты не деревня?

- Не деревня.

И словно вспомнив что-то, Аполлон положил руку на плечо товариша, и они прошли по коридору, и лишь в дверях он заметил:

- Бутерброды и энергетическое - горяченькое должно скоро прибыть.

- Да, Аполлон, - заметил Илья, чуть склонив голову в проём двери. - Сколько ты уже страниц исписал? Тридцать? Тридцать на тридцать - тысяча! Вот счасливчик! Все девки одинаковые или есть холодные-горячие?

- Разные, я сужу их по девятибальной системе.

- Чемпионки есть?

- Одна фигня. - тяжело ответил Аполлон.

    С утра в офис заходили какие-то люди, выбирали что-то и ни слова не говоря уходили.  В модной кофточке, на шпильках на красивых ногах, Светлана стояла посреди утреннего гама и разбрасываемых повсюду бумаг, и смотрела в коридор через открытую дверь. Ей не хотелось приходить на вечернее свидание и она уже в который пыталась отважиться рассказать маме обо всём.

     И опять она не смогла это сделать; но теперь она была почти уверена, что откажется от него и что это нельзя без чувств, и что ей было невозможно его полюбить и назвать мужем. Кроме того, в своём доме он будет пользоваться всеми пятнадцатью мадьярскими падежами и ещё хуже - требовать, чтобы и она пользовалась ими. Хоть бы он заболел, или уехал куда-нибудь; но она не стала обманываться, она твёрдо решила, что никуда не поедет.


     Заслышав где-то в коридоре шефа, Света опустилась на рабочее место, и как только тот прошёл мимо, пошла совсем вплотную за ним.
   - Елена! - сказал он громким баритоном и сделал вид, что хочет сразу обо всём знать.
   " По величанию и зарплата", - невольно подумала она, - А это  болтовня, вот так и любят, как хвалят, за слова."
    Андрей остановился и осмотрел её сверху донизу.
    -  Сегодня пришло, - она протянула быстрым движением руки.
    - Давай! - он выхватил, повторив это движение. - Требует завтра!
    - Я не смогу завтра! - ответил кто-то из-за стола.
    - Однако, надо, -  не глядя сказал Андрей. - Сидите и работайте, работайте! 
   
    Он так воскликнул, будто от этого зависело всё, но внутри себя он был спокоен и думал о другом. Он думал о том, на что твёрдо надеялся, а всё остальное, что от "Битрикс", по выражению жены, лишало их права кушать. Когда он видел глаза программистов, лишенных открыть на стук надежды - отчаянье вышибло двери, к его горлу подступал ком, и душа заливалась слезами. 


    "Чего я для них не сделал и что я мог ещё для них сделать?" - мучил его вопрос. - " Вспомните, разве вы одни на шестой-десятой суши на земле?" 


     Он постоял, опустив голову, ожидая может кто ещё скажет чего, чтобы сдуру их не разуверить.
    - Важна каждая минута, - выговорил он с увлечением, на каждом слове будто выложил физическую силу. - Отсюда прийдёт зарплата! И не говорите мне про ваши лишения - это ваше настроение. Занимайтесь йогой. 
 
    Он хотел уйти, но шатнулся и вернулся к Свете. Его глаза налились ответственностью:
    - Светлана!  - проговорил он, как пыхнул. - Веди дела, меня сегодня нет. Я по-уши на семинаре. Что смогу - я готов, а зарплата, простите, за дело, после слов, чтоб не оборвала карман..
Он вышел. 


    В коридоре послышались шаги и сделалось невыразимо тихо. Зато стало можно говорить и играть.
   - Ты помнишь прохождение? - спросил кто-то. - Всю ночь им играл, а теперь здесь погиб.
   Это была, видимо, одна из популярных фраз, которую золотые, сертифицированные компаньоны великого "Битриксс",  часто говорили себе.


   Светлана посмотрела на игроков и отстранилась.
   - Я помню это прохождение и помню как его спасти; но я знаю, что ты его уже не спасёшь; ты его уже не спасёшь!; вернись обратно и начни с другим оружием; оставь это; я сам знаю; ну разве можно его таким образом?; ну кто ты после этого, скажи?
- После этого я такой же как и ты! Выходит - тут бей, тут не бей!; спустись ниже!.


- Ну что же мне делать? - спросила она, сама не зная что говорит. - Всё ниже и ниже..


Между тем в коридоре продолжались жаркие споры.


     В коридоре, где находились окно, плевательница-вазон "о трёх когтях" и туалет, всё время велись разные разговоры: так было заведено, в чём-то это были клубы по интересам, где не слышали посторонних, хотя стояли рядом. У пепельницы, то поднимая немилосердный гам, то в тихаря занимались причинами возникновения язвы желудка, и как наибольшая, хроническая часть больных, а так же вследствии перманентного завышения секреции пепсина - манипуляциями экономических политиков, заедая всё это огромными таблетками. Напротив, у окна стало обычным явлением и даже своеобразной модой обсуждать псатологию английского бульдога в период течки, с расценками на услуги опытного ветеринара. Каждый старался выразить своё мнение, в тайне подозревая, что собеседник манипулирует мнением других, а дома, еле-еле сводит концы с концами.


    Ввиду всего этого, у входа в туалет жалкое пространство занимали как раз люди, с ничего не значащим для других, потому что их мнение было вряд ли кому-то интересно, кроме их же самих, менталитетом, и дрянным родом занятий - отличным от написания интернет-магазинов. Непосредственно туда же приходил и Фома Фомич, но он вызывал такое сильное отвращение, у  всех без исключения присутствующих, что толпа резко расходилась. Впрочем на то были отдельные причины.


    Один особенно старался, словно его мнение, по керамике широких труб, могло до кого-надо дойти:
    - То, что проделывают сегодня природозащитники, нельзя переварить и в два захода. С ними это и раньше было, но таких лишений Академгородок не испытывал никогда. Эх! В преждние времена грибов было сколько душе угодно. У меня лично, под столом, была всегда припрятана корзинка. Выйдешь на обед, за два круга наберёшь штук тридцать, жена вечером перережет и в суп. А теперь? Где ограждение ЦСБС, где компенсация ланшафтных групп микрорайона? Мы направляли прошение в ННЦ СОРАН и СО РАМН, по ОЦА ОЭЗ ТВТ - нет ограждений. Были с нами природоохранники, и природозащитники, и один правозащитник - настоящая свинья! Пока мы по кабинетам околачивались, а нас ото всюду выперли, он жрал водку в шайбе на Институтской, за технопарком. Мы его отыскали, - дескать, необходимо твоё удостоверение, там уже дубинки готовят бойцы особого назначения, наверное хотят пойти на переговоры, а он, - люблю русские берёзки, а гнев, - обуза русского народа, необходимо быть на диспозиции и дожидаться наступления вечера. Предложение его, нужно принять целиком и полностью, ни о каком возражении не может быть и речи. Уж нам там досталось. За то время  что нас гоняли по кругу:  НТП - НТП "Е"  -  НТПЛПМ и БИ,  территорию заняли немцы, японцы, и ещё какие-то индусы. А чтобы все на майские праздники ходили - он подарил нам по веточке вербы, вот так, дескать, должно поддерживать свой авторитет. 


     В это врямя на первом этаже двухэтажного, деревяного дома, в предбаннике перед лестницей закричал ребёнок, упав лицом на ступени, удар смягчила обвязанная вокруг головы шаль. Мать, видимо растерявшись, ткнулась вначале в пробитые насквозь двери первого этажа, но опершись о вывороченный косяк быстро попросила о помощи.


     - Люди, чей ребёнок снизу кричит? - из неудобного положения, алча комфортной тишины закричал женский голос.
      - Моего ребёнка здесь не увидеть, мои все в Доме Культуры. Женщина, попробуйте подняться по ступенькам, позаглядывайте во все комнаты, если вас не узнают, значит ваш подлец заправляется бутербродами на семинаре. Ах, вы не знаете где? Идёмте, я провожу вас.


     Вместе с вернувшейся проводницей с дома Культуры пришло сообщение о том, что семинар начнётся не раньше чем через полчаса, а значит всё это время и после каждый сможет заниматься своим делом. В коридоре, правда, шептали, что у Фомы на ухе трубка телефона и что, якобы, ему будут присланы помощники. Фантазия золотых партнёров работала всё дальше и вскоре все три группы толковали о ситуации вокруг бутербродов. Большинство сходилось во мнении, что куда не глянь - сплошные уроды и это повод говорить о катастрофе. Иные же придерживались определения, что вокруг одни жлобы, однако девочки, занимающиеся провизией, ещё не испорчены и жалостливы.


    Впрочем, все уже давно привыкли к тому, что ситуация должна быть не той, которая им нужна, а той, что навязывают со стороны. Других возможностей они не видели и, о ужас!, как не банально, - и быть не могло. Чего не говори, что не вспоминай, а в жизни властны дела, не слова. Может всё не так уж сложно? У нас - да. Вот он, к примеру: замер, несколько секунд постоял, потёр кулаком глаза, почесал грудь, пошёл; но раз сделали что-то и для него, то и бесплатные бутерброды заводят на какие-то дела.    


     Безусловно, слово работать всегда вызывало улыбки и как доказательство этого, ускорились всеобщие бостолковость и суета.


     Старожилы курилки говорили что сами видали, как команде выдали филе слабосолёной сельди и консервы, а за час до этого на кухне резали маринованные огурчики, и ещё было очень много ржаного хлеба. Но если верить глазам, то никакого лука и свеклы в сметане небыло, а кто-то ещё, якобы, видел как с другой стороны получали форель и буженину, а выносили уже аккуратно упакованные в пленку бутерброды. Их-то, не будут выдавать при раздаче в десять, к этому времени их съедят в другом месте.   Весь заказ расчитан только на сто двадцать персон.


    - Это уже свинство, а не бутерброды из рыбы, - потерял контроль пострадавший от правозащиты партнёр из информационной группы "Скорая помощь, Сибирь": он отправил на семинар всех своих.


    У окна коллега из проектного бюро "Неровное число", шепнула коллеге из профессиональной организации "Випкрем": "стонет, а сам скопил деньжат на лак, покрасить ярлык". А коллега пересказал коллеге совершенно типичный случай. Остаётся логично понять, что таких "типичных случаев" на каждого партнёра великого "Битрикс" в день приходилось по два килограмма, по три мешка в месяц, и бог знает сколько в год.
 
    Все пятьдесят девять Новосибирских партнёров ООО "Битрикс" гнездились в одном доме, на втором этаже.

       
 
           
 
 
 
 
      Включив свет и осмотревшись, Светлана подошла к подоконнику. Скорей с озорства, чем по-привычке тучка, похитившая  небо, швырнула в открытую форточку  несколько  филигранных шедевров -  одиноких снежинок. Света оборвала пару жёлтых листочков, полила цветы, спичкой поковыряла пустую почву, встряхнула горшки, стараясь придать здоровья и настроения невесёлой и несчастной компании на окне.

    Затем она встала к зеркалу у стола и довела до окончательного совершенства макияж и причёску.
    Электронная почта ничем её не порадовала, как всегда. Одно лишь пришло на ум -  неприятные засранцы, которым просто срочно неоходимо продать, а лучше каким-нибудь обманным образом, проделками, пристроить самое ненужное в жизни, о покупке чего нет никакой речи. Впечатляюще задорные люди, им важнее сам интерес и поиск достойного применения своим энергетически неистощимым способностям, а может быть, что самые пробивные из них могут тасовать истории.
Закончив проверять своё, Светлана перелистала и другое, и третье, и распечатала несколько утренних сообщений. 

    Света очень любила театр и умела получать наслаждение, известное немногим. Скажем, ни увертюра, ни лейтмотив оперы, ни хромой Риголетто с мешком твёрдых голов, ломающий боль, не столь интересовали её, она скрывала эти пробелы, как чего проще предложить, а верней подсказать, короче тёплые туалеты. 
   
    Она страдала от цистита.
    Однажды, Светлана выбрала этот стиль, и циститы, каждым маем, приходили  сами, точно выбирая короткие одежды. А привыкнуть вести иную жизнь, известную в деревенском обществе как тёплые  ретузы до носа, и дальше до лета, ей было не обыкновенно, как неурочна и мысль, что нужно зимою натягивать шляпу. Если бы причина не скрывалась в том, что предпочтения в моде превосходили в ней над всеми обязанностями перед обществом,  то не было бы и проблем. Погода в стране действительно дрянь и семейная жизнь с натянутыми ретузами,  удовольствие противное, хотя можно притворяться. Мама говорила, просила и предупреждала, что лучше; и правда, как только начинались рези, Светлана не могла устоять на ногах от боли. Вдобавок, она не хотела чтобы её таскал за колготки какой-нибудь деревенский бобик. Во сне-ль, в такси, и под своей юбкой она искала принца.

    И всё; и это разные направления жизни. И всё; и это туман для тех, кому непонятна эта лёгкая слабость. 
  Впрочем сейчас, совершенно неоходимо подавляющему числу населения прививать мнение, что руководящая, а вслед за ней, но в своё время, прибегущие партии опасны для здоровья, ибо, не попускать в обществе бегства в политику, в след за этими  микробами, значит приводить к прямому благополучию, которого может на всех и не хватить.

    Она упорно читала журналы мод и со всей тонкостью воображения получала удовлетворение, следующее после восторженных встреч.

    И нет, и если вас не боле седины, не боле молодости, не отражается в вашей incredible car formula машине, то вас там небыло; научитесь к себе относиться иронично.

    Покончив со второй порцией дел, улыбчивая и жизнерадостная, она вышла в коридор. Как обычно, коридор заставил её задуматься о сегодняшнем положении: в нём, у мраморной вазы о трёх когтях, под старинной пепельницей, курили и вели разговоры все мужчины второго этажа, напротив единственного туалета; coiffeuse на первом этаже, был давно заколочен.

   - Вам говорили не бросать окурки на пол? - воскликнула она в серцах. - Подними!
   " Не слышат, - подумалось Свете, - ни здрасьте, ни до свидания, домовые". Подойдя к двери в туалет, она окинула их взглядом, и подставила взорам бутылку из под кефира.

    Курильщики у окна обернулись, чьё-то приветствие повисло в воздухе и обронилось на пол, и как всегда,  феномен её духов, бомбанул эроген на фантазии. Помолчав, они, наконец, вернулись в привычные позы. Светлана открыла кран, из него неудержимо побежала вода; она хотела писать.

   - Чего мужики? - спросил чей-то голос, вслед выдуваемым  сквозняком курильщикам. - Здорово. - сказал опять Фома Фомич, пустому пространству.

    Света вложила толстый карандаш туда, где обычно ходит шпингалет и  ровно подсунула под скобу; попробовала пальчиком холодную воду и улыбнулась.
   - Светлана? Выходи. - сказал Фома Фомич. 
    Он остался в коридоре один, дожидаться у холодного окна.

    Светлана выдернула карандаш и подумала: " Значит, успела".
    - Что, рано встала?
    Света знала, скорее, хорошо изучила старого врага, и понимала отчего он так спрашивает, и притворилась, что да. Он тоже думал, что шутит легко и остроумно:
    - И как у вас еще хватает сил управиться сразу со всем? Ведь это же такая тяжесть.
Она, как всегда весело ответила ему:
    -  Отправьте мне медаль по почте!  
    - Пакость, пакость. - сказал Фома Фомич, хлопнул дверью, не заходя в уборную, и ушёл в свою  комнату.
   " Ну, погоди, ну, постой".  - думал он, нажимая на ручку. Вспоминая её шею, он достал зайца в золотой фольге из пиджачного кармана, куда положил ещё на Новый год, неосознанно признался кому-то в любви, и вернул обратно.

    Ему показалось, послышалось, что демонический смех оглушил коридорное пространство.
   - Она, она,  - ещё раз распустился Фома Фомич. - Готовая мечта, да, непростительно.
Он надул губы и молчал ещё два часа.

   - Сколько тебе можно звонить? - спросила в трубку мама.
   - Я тут, давно звонишь?
   - Сколько раз тебе нужно приказывать, чтобы ты кушала геркулесовую кашу?
   - Я не хочу её кушать. -  ответил ребёнок тоном, который нельзя подстроить.
   - Ну просто беда. - мама не скрывала досады.

   Пленительная, некогда, женщина была неугомонна и бестолкова. Света слушала её, перебивала  с просьбами по-подробнее, и представляла, как сама обратится ею: в крупную, ладную, даже с остатками красивых черт лица даму, и ей стало так бесподобно жалко маму, её мстительные годы, а главное она ничем не могла подсобить. Опустив глаза, она остановила её речь, спросив, не забыла ли та чего дополнить. Оказалось забыла - венгр прислал цветы.

    Она опустила ответ, хорошо зная как внутри у мамы горит, и подумала: " Пойти - не пойти сегодня вечером?" Ничего, кроме иронии, его лысая голова не вызывала, кроме фальши, что деньги могут подчинить их отношения и направить в идеальное русло, что невозможно возбудить любовь к этому селянину, и невозможно сделать старинным способом - просто полюбить, не за деньги.  А теперь уж, ой как не можно.

    "Однако надо что-то делать, это не может так быть, - подумала она и услышала как мать закурила и быстрыми шагами вернулась в прихожую.
   - Мамочка, прости, я слушала, - сказала она. - Ну как мне тебя не любить?

 
        Светочка была человеком остроумным и брезгливым, поэтому в коридорах слыла натурой закрученной, как  модерновая гармония в современной опере. При этом многие не находили в себе должной высоты признать, что их напрягает её недоступность и  безнадёжность чаяний, и обманывались, легко пришивая никому не актуальную сегодня истеричность и  ветренность её поступкам и формам суждений, что, впрочем, иногда имело место. Она каждый день уверялась и обманывалась, что в следующий раз  непременно потратит деньги на колготки или кофточку, и тратилась на такси; грешила, раскаивалась, но теперь уже  не так, как в первое время. Она была красивая сибирячка,  без строгого баланса восточных влюбчивых маслин.

     Так или иначе, но положение "вечного наездника" тяжело лежало на её бюджете и она не могла не почувствовать этого напряжения, и как большая часть  женщин действовала, опуская все грехи на потом. 
     Ей казалось, что по отношении к ней судьба должна быть честной, справедливой, снисходительной, по крайней мере  доброй или простой, ну хотя бы не противной и не злой. Как и все женщины она не знала и не могла придумать себе цены. Она думала, что её жизнь идёт хорошо, что ей ничто не мешает, правда, "на вершине положения" она была только когда отдавала. Но этот уже так заведено и что ж в этом плохого..

    И вот мораль на все века: живи сегодняшним днём и не задумывайся, по крайней мере до ночи, не смей смотреть на запад, феминисток, вернись к природе.

    Она запахнула короткую шубку на модной подкладке, завязалась узлом на поясе и выпорхнула на улицу, на весенний, ещё морозный, бодрящий дух. 

    На зов её рук тотчас остановился старый с квадратом в оси жигуль.
- За сколько на Батонную? -  спросила Светлана, открывая дверь и стараясь заглянуть в любое зеркало.
- Ну, -  протянул небритый водитель и ответил участливо и вопросительно. - По совести..

    Света села, глянула в зеркало и ответила шоферу быстрым, все понимающим взглядом, - он был не её герой.
    Водитель  молча, чуть добродушно поставил ноги на педали управления и отпустил своего "мерина". 
 
   Света знала, что ему необходимо пошутить, чтоб порвать всякие заблуждения, и ответила заранее заготовленной фразой: "Я кажется забыла баланс в налоговую." 

    Она уставилась на грязный плекс,  шуруемый  остатками стеклоочистителя и всю дорогу с удивлением рассматривала на двери пышные розовые розочки внутри оргстекла.

    - Четыреста. - сказал водитель. Он понял, что она секретарша, и что она чья-то, gnocca figata, che cazzo vuoi da me!, чья-то, уже. Какое значение - чья? Ведь ничто и никто не подействовали бы ему, чтоб всё стало по-иному.
    Она в ответ кивнула головой. 
  - На Батонную? - перестросил водитель.
Она подняла на него глаза и кивнула головой, вторично.
- В Академгородок?
- Академгородок.
- Вчера уже возил..
" Подумать только? Скатертью дорожка! "- подумала, но ничего не сказала Света.
- Ночью..
Светлана была расчётлива и готова с любой ситуации - ситуации небыло.
- Две девчонки, говорили они там живут, а сами смеются, смотрят по-сторонам..
Помолчали.
Какая-то сложная задача отразилась на её лице.
- Ночные аглаисы, - добавил водитель и закурил сигарету.
-  С чего бы? - усомнилась она.
- А кто там ночью работает?
- Учёные..
Да что вы, учёные? - засмеялся водитель и посмотрел на Светочку под крутым углом поворота. - Видел я этих учёных.
- А кто же они?
- А бог их знает, жить-то всем надо, вот они и зарабатывают, хотя порой, обыкновенный мин..
-  Остановите здесь!
- Здесь, так здесь. - согласился водитель.
    Уже держа всю сумму на весу, Светлана сдула ворсинку с полушубка, в знак той лёгкости и удовольствия,  с которыми  улетали от неё деньги.

 
 
     
 
 
 
 
     Несмотря на то, что сегодня любой деятель культуры - это существо, с зарплатой чуть выше обыкновенного клоуна, и  путем пластических операций пытается заработать себе вечную молодость, Светочка из "Анализ" обожала театр. Всё что можно в этой жизни очень похоже на театр, и каждый театр по-своему смахивает на жизнь.  

  

  Всё что может затрещать и взорваться, затарантело и завибрировало под тонкой кожурой будильника, разрывая мозги и нарочь отрывая  голову.  Света проснулась, взяла в руки будильник и в очередной раз объявила тому, что уже давно не может жить с ним в одной комнате, но жестокая смертная казнь всё же откладывается до следующего утра. Бедолаге звонарю третье столетие приходилось мириться с этим  положением. Начиная со Светиных прапрабабушек, все домочадцы в семье Светы испытывали бессмысленную ненависть к этому будильнику и каждый придумывал ему своё: от связывания и подвешивания по-японски, до исступленного и сумасшедшего избиения ногами по-русски.

    Она же не выходила из себя, как те, у кого не все дома: не бегала по квартире, не била посуду, не сcорилась с родителями, не судачила с соседями, не писала кляузы в милицию, не искала нового управдома, не писала в подъезде и не выкручивала лампочки вечером, не шарилась по чёрным чердакам и не прятала порнографические журналы с глаз под матрас. 

    Досчитав  до десяти она сказала всему, что видала "на том свете" спасибо и окончательно  открыла глаза.  Первое, что она увидела в своей комнате - это было не столь обычное -  Новосибирское, а значит незванное, как снегурочка в сафьяновых сапожках перед недвусмысленным предложением Деда Мороза на утреннике, солнце, желавшее заглянуть за китайские занавески. С другой стороны, крепко обняв подушки, и прижав их к груди руками, щурилась от света Света. 

    - Как же, всё же хорошо, что у меня полное алиби от того американца этому венгру. - улыбнулась она.
На этот раз американцы делали презентацию по-русски: с элементами дидактической игры-викторины. Потом поставили  все столы вместе и появились какие-то бутылочки. 

     - Я хорошенькая, я хорошенькая, -  и спустила ножки, и белые ослики, купленные в прошлом году на рынке, по-привычке помахали ей жёлтыми крыльями-паутинками.

    Она тут же согнула ещё полу-сонное, нагое тело, опустила к полу подбородок и глаза, и закатала волосы сморщенной чалмой-полотенцем на голове.

   В маленькой ванной она тронула только то, без чего она не могла себя представить - свои зубы, плотным и  прямым рядком посаженные родителями в её челюсть; представить себе поцелуя, неожиданного и нежданного.

    - Да простит меня театр за первые мысли - о зубах, но вторым, всё же будет театр.

     Неприятное мгновение развеялось и она, зажав двумя ладонями две маленькие, аккуратные, тяжёлые, круглые гирьки, вырисовывала огромную воображаемую дугу.

     Маленькая неожиданность случилась в ванной комнате, куда она вошла, чтобы окончательно смыть пот, и приготовить лицо: на секунду, она уличила пальцы рук в том, что  они чуть-чуть подросли, но всё это приключилось в зеркале ; её женственность, её маленькие пальчики и ладошки были при ней, на все сто. 

     Всё обошлось: ангельские создания обладающие длинными, восковыми пальчиками имеют зверский аппетит, и поздно расстраиваться ли, оскорбляться - среднестатистическому мужчине  их совершенно не прокормить. Но полно просить прощения или оскорбляться и вам, Барби: бывает, что средний мужчина это слепок удивительной женщины, что вместе с добротою и совершенством в полной мере может передаться дочерям.

    Она мгновенно простила себе все глупости, когда в потоке горячего фена выбежала в прихожую и вбежала в свою комнату, посмотреть на часы.

    - Что же мне с тобой делать, ну что же мне с тобою сделать. - прошептала она будильнику, выкручивая ручку у сумки.

 
 
     
 
 
 
 
      Пересекаясь с жизнью, порой, воспоминания вели с ним странные игры в зеркале трюмо, у оббитой входной двери. Будто бы майским, солнечным утром в нем шумели и пировали несколько небритых, неопрятных мужиков. Он признал их за алкашей, но кто это были и зачем - не узнал.

    - Закрой форточку, - отчуждённо попросил жену.
    - А мне нравится этот весенний ветер.
    - Закрой. Как бы не пришлось за него много платить.
    - Ты уже выпил? Остальное я поставлю для друзей в надежное место.
     Пройдя в комнату посмотрел в окно. Там, в темно-синем небе барахталось несколько белых барашков. Море он не увидел, но оно как приманкой просило взобраться на соседнюю сопку, чтоб вглядеться как вдали течением играют огромные глыбы, и что-то ещё угнетало и потравляло убежать из дома. 
    
    Никто из них не одевался как попало, а только как полагалось, по моде. Это были самые обыкновенные наряды для самых обыкновенных, полнеющих женщин. Юбки уже здорово удлинились, а обувь, пожалуй, и вовсе была без каблуков. Они одевались как все и почти одинаково. И только в одном можно было без всякого сомнения различить разницу, огромную пропасть  двух поколений - это были джинсы. Но почему-то он сразу и безошибочно узнавал ещё что-то другое. 

    В руках у молодых было зло и чувствовалось чье-то горе. И то, что никто, кроме этих самих черных и лохматых брюнетов не прятал так сильно и глубоко - это была ненависть. Они, словно были сделаны одним стволом, рождены от одного хозяина, и направлены к одной цели - к разрушению.

    - Хочешь икры? - кто-то принёс и поставил на стол огромное блюдо икры.
    "Армия, армия Тьмы." - подумал, как смерил улов.
    - А хотите черной икры? - засмеялся кто-то.
     Икринки, огромные, почти розовые, одна за одной составляли правильный, острый конус в высоту и сотами громаздились у основания.  Усмехнувшись, ловко оторвал ещё один, взлохмаченный листок из журнала. Затем подошел и воровато понаблюдал как она спит. Она была такая светлая, душистая и прекрасная, чуть приукрашенная последними мгновениями сна, так, что лучше он никого и не видел.

    - Они у тебя слишком большие,  - подсмотрел, сочно. -  А захочу и мои будут. У тебя же их две, шелковистые. Подумаешь - две! Какой жадный, а сколько тебе хватило бы?  А может нам их взять..!? - но никогда и в мыслях он не позволял себе её будить. 

     Как, что будет дальше, вдали от моря? Конечно, они там не такие, наверное они и не могут быть такими же широкими как море, но и мы почти такие же, как они. Поверь им и все будет хорошо. 
Слушал что говорили и прислушивался, потому что говорили про перемены, про настоящие и большие перемены во всем. 

     - А точно, на лысине не чернильное пятно?
     - Точно, что оно не больше, чем показывают в телевизоре?
     - Уж у него не меньше, чем у тебя.. - солёно шутили за столом приятели.
     - Да у него там и места б не хватило, - это уже шуточки от женского пола.
     - Говорят, что он головастик.
     - Знаю, что говорят.
     -  Ставропольские так говорили, мамочка.  Ставропольских, я всегда узнаю, и если я  не ошибаюсь -Ставропольские, они и сейчас так же говорят.
     - Слушай, а в чем он такой особенный, генеральный секретарь?
     - При чем тут "генеральный секретарь"? Он "Наш Человек", больший чем мы.

     Пьяная компания осмотрелась по-сторонам:
     - Но это невозможно!
     Все опять засмеялись.
     - Скажи, сколько он стоит..
     - А стоит так шутить?
     - Ни сколько. Это не шутка, брат..
     - Иди сюды! Давай выпьем! Ты мне весь праздник опалишь, а впрочем теперь что-хошь говори!

     Начальник автобазы поднялся со стула, белая рубашка давно вылезла из-под широченных подтяжек и легла складкой на спине. Штаны начали было расползаться, но ещё держались бодрячком. Он заложил свои руки, посмотрел в глаза и спросил:

    - Что тебе ещё надо?
    - Меня тошнит.
    - Чего тебе ещё надо, дурак?! А когда ты был мне противен? А? Послушай сюда, это серьёзно..
    - Вениаминыч. - позвал кто-то.
    - Возьми со стола, - отмахнулся директор, взял пустую половинку яичного белка, с остатками икры на краях, и покачал перед носом.  - Хочешь я тебе дам это?
    - Да, спасибо..
    - Хочешь? Вот и тебе, папочка, большое спасибо. Привык, что я тебя ласкаю? Все помнишь, как мы с тобой, а  как я тебе один? Всё старое скоро откинется. Проснись, солнышко! Если тебе не видно, ты у меня спроси: я сам пол-жизни гнулся, пока не увидел свет. Они думают, что меня похоронят. А меня с Горбачёвым связывает чувство, какое даже человеку не свойственно. Это не смешно! Нет, ты, дурак, думал, что до старости так доживёшь? Конечно, она, наверное, на тебе через день кричит, хотя бывали дни и нам с моей дрожайшей половиной было вместе хорошо. В конце-концов годы взяли своё, а ты всё притворяешься молодым. А мы с тобой, уже стоим и ждем, как раскроются двери, и как все рыпнутся на поднос, залезая друг на друга. Я не всё время смогу быть твоим кормильцем. Они прикончат здесь всё, потому что тут золото, дорогой мой, зо-ло-то. Я ещё попытаюсь быть медведем, но есть такие вещи, при которых и медведя пришлёпнут, как кутёнка. Помнишь, в прошлом году мне предложили в место в Горкоме? Они бы съели меня, с наслаждением, или придумали бы как упрятать за решеточку, да я думаю неспеша.

    Как-то осенью, а всё лето накрыл ремонт гостинницы и катера, у того он поменял сиденья на  новые, удобные, широкие, блестящие, в тот день, он весь был занят на берегу, а она попросила о небольшой услуге для себя, вернее для них: снять что-то с верхнего места на кухне, куда они расставили коробки и трёх-литровые банки.

     - Могла бы и сама достать, - ответил нехотя, не предав, конечно этому никакого значения.

     Но "вечером", обнаружил её отсутствие везде, где-бы он не посмотрел. Выйдя, сначала,  в виде прогулки, затем летал по острову вороном, заглядывая во все щели, и зажёг  все огни, и всё никак не мог понять -  куда же она запропастилась, и где могло найти для себя убежище такое маленькое, тёплое существо. Он называл себя козлом, и то знал, что был лишь частицей того многотысячерогого, узкомозглого, чёрномордого козла.

    "Натворил дел и теперь вынужден стреляться," - страдал, нагнетая в лёгкие побольше воздуха.  -  " Ох, ногой на курок, в живот, и сразу на бок. Нет, слишком грубо; аккуратно режешь ствол и в висок.."
"Козёл",  - коротко позднее повторял, сидя у её ног, а она всё гладила его по неразумной башке.

    Старый друг согнулся над ним и хлопнул его по плечу.
- Где ты витаешь? Ты хоть помнишь, где ты есть?
- У тебя.
- Одевайся, пойдём к морю гулять, там я тебе ещё расскажу.
Он посмотрел, но ничего не сказал.
- Ну хочешь оставайся, пей.
- Спятил, что-ли? Предупрежу её.
-  А как же загулы? - грубо пошутил дружок.

    Улыбнувшись, наш герой встал, подошёл и выключил будильник. Ему  не хотелось чтобы она поднималась, но хотелось чтобы ещё поспала. Всё перепроверил. Всё, что касаемо этого дня начиналось в полной тишине, а если что-то загремит или затрещит, то он успеет это перехватить.  Когда-то он всё успевал один, и  ещё оставалось время. Затем опустился в кресло и чиркнул рукой замятые страницы.  Вот так, разок, и ещё разок, и прогнул журнальчик несколько раз пополам. В нём нашлось ещё  несколько неприятных строк.

    Так вот: борясь ли с излишним переохлаждением или с перевозбуждением, он всегда обладал повышенным, порой пьянящим чувством самодостаточного, одинокого, индивидуального. Чувством, которое даже капли рокового бессилия обращают в роскошный дождь, во фруктовый сезон. 

   Надо нам понимать, что чужие слова доходили до него с трудом, и там, на берегу, где его товарищ и командир попытался сделать его соучастником, он остался глух до его сотрясений. 

   Подумал: "В самую точку"  и  придвинулся ближе к свету. 

   И ещё: полярник, он очень хорошо знал, что любое замыкание мозгов даёт мужчине время на дистанцию протянутой руки. А потом уже надо держаться за то, что осталось, за царя-батюшку, за пощаду со стороны, за женскую слабость.

    Он встал, попрыгал, согнулся несколько раз и разогнулся, и всё искал, искал каких-то нужных слов:
"Чудные люди, словно дети, приведенные за руку и посаженные в игровой комнате в темноте, на пол, смотреть диафильмы. Затем они осушат свой мочевой, обмоют руки, а  лягут поспать - попросят попить, и заснут."

    А проснутся в новом, магическом мире. В этом мире больше не будет ничего плохого, а все неурядицы и передряги перейдут из трагического разряда в смешные и жалкие.  За широтой своих слов они никогда не признают боль, её вообще не стало, как не стало и любви.

    Дальше, наш герой ничем не привязан к этому сюжету. Ни о какой связующей нити нету и речи.

    Кто-то подобрал журнальную страницу. В ней говорилось, что в начале девяностых они возвратились в недостроенный их руками дом. Она взялась за старое, запила, и долгое время ночью и днем её использовала местная группировка. Вскоре она умерла  -  такой  порции здоровой жизни организм её не вынес. Выпив горькое-пригорькое своей страны, до дна, он враз отпустил бороду, приготовил себе хорошую меру соломы, и поджег их дом, и люди спасли телевизор.

   Старик помер и в его кармане нашли химический карандаш, и истёртый, сложенный вчетверо кусок бумаги. В нем  кое-что было читабельно:

"Цацкайтесь друг с другом, цацкайтесь, больше вы никому не нужны." 
 
    А у  нас все хорошо, у  нас все хорошо, вперёд, торбазок..

 

 
 
 
    
 
 
       Он собирался жить с начала. Только кажется, что это тяжело. Но это легко, как пуховое одеяло. Две наволочки, простыни и готово. Это будет хорошая и очень правдивая жизнь. Он все отдаст и все сделает как надо - он так долго готовился к этому. Но это не главное, главное что он так долго учился тому, что ещё предстоит. Он похудел, поизвелся на мелочах, но сил еще достаточно. И теперь он будет писать, в один прекрасный день он напишет. У него не те годы и нет времени чтобы шутить, это должно быть написано, пускай даже никто не знает когда.

Когда все прошло он лежал на полу, засланном ватным матрасом, и слушал сердце. Оно сильно билось, но уже не стреляло под грудной клеткой, и комната вернула яркие пятна и стала очень большой. И одежда валялась по местам где ее побросали , а не над головой. А то, что все же упало на свои места, тонко струилось вдоль ножки стула. Он затенил рукою глаза и стал всматриваться в длинные, бесконечные, убегающие линии.

Она спала на его груди и он закрыл её спину шерстяным одеялом, а за ними один за другим валялись причиндалы, составляющие как бы одно целое с миской похлебки, если бы он допустил той быть: стакан изломанный молочными промежутками, кепь, старое пальто, брезентовый вещмешок.
Он слушал ее беззвучное дыхание, осторожно держа несколько локонов, намотанных на палец.
" Пройдут годы, или ты меня сразу полюбишь?" - подумал он. - "Сколько нужно?"

Слева выделялся под фольгой плотной шерстью верблюжий свитер. Он скользнул ласковым взглядом на мягкие волосы, вдоль тела, по икрам до кончиков ее пальцев.
"Она." - сказал он себе. - " И больше я сказать ничего не могу."
Она двинула головой, укладывая поудобнее подбородок.
" И останется до последних дней." - подумал он. " Жаль, что ты не умеешь заглядывать в будущее, остальное ты хорошо знаешь. На каком корабле ее доставили, как он называется? Тамара - хорошее имя. Как просто - Тамара."

Он размотал ее волосы и аккуратно вытянул вдоль одеяла.
" Так что, брат, ты ничего не знаешь, книжек не читаешь, и в будущем не будешь умничать."
Он поднял голову и уперся колючим взглядом в потолок. Он хотел запустить ладонь в кипь волос, провести по затылку, скользнуть между лопаток и выбрать одно из двух.
" Ты ее не беспокой, друг. Как там все начиналось? "
- Вы закрыли мне солнце.
Потом мы смотрели на то, как носятся по гавани чайки.
- Ты видела как взетают кайры? Как захлебывается берег, и вновь и вновь? Я бы испугался, а он примчал мне тебя. Что у тебя в котомке?
- Торбазок - подушка..

                                                                                                                                                       ***


     Он лежал, стараясь дышать ровно. В длинну он был тонкий и мягкий, и подумал, что слишком переусердствовал.
"Как и что было, пока не было ее?" - он опустил взгляд на одеяло. - "Много хорошего?"
Он снова уставился в потолок, чтобы перебрать дни, то, как они шли и уходили, когда он жил счастливо и одиноко.
Он досчитал до трех, самых лучших дней, и досчитал бы до четырех, если б уже не спал.

Перебирая пасьянс всевозможных вариантов, он понимал, что жизнь не обязательно станет такой, каким сам он был, каким он понимал её, и о какой он хотел писать в той или иной форме. Будь он великим писателем, то может быть бытовой, комфортной или иной, но излюбленной, приятной, милой читателю манерой, увел того в мир предвкушаемых наслаждений. Этот, насчитывающей множество страниц творческий отчет, имевший четкие границы гори в аду. Вот такая эксцентрика.

Он сел, рьяно ища, хотя теперь ясно, что уже поздно искать спасения в других. Одни грешили, другие пугали, но того не поняли, как же все случилось и произошло, и почему об этом нужно говорить. И никто не сумеет прийти к соглашению со своей совестью, и они не помогут излечить боль, а все остальное безобразно отупляет, и это ничто иное, как простая смерть, еще не настоящая, но уже беспощадная.
Одно, другое, а все вместе лишь отвлекает от работы, а он знал, что все сложности жизни убивает работа, а его работа это то, что лежит на столе, и мог себе позволить это, поскольку знал, что уже много лет не может рационально заниматься жизнью, в которую когда-то сам влил казалось не смертельного яду, поэтому спать он не мог. Теперь он сидел над сложенным вдвое листом из тетради и мы очень рады, что думаем и действуем заодно со своим героем. Он уже внес и уложил творческий багаж, почерпнув кое-что из журналов, с них-то начинать всего легче, и голове вкуснее. Он много бы отдал за хеппиэнд, но ничего не было подано во льду, а пришлось расковыривать вилкой. За несвеженькие, но девственные журналы той, прошлой жизни. Он взял " Работницу".

На острове он всегда пробегал глазами этот вышедший в тираж и согнутый пополам журнал. Он сидел в глубоком раздумьи и понимал, что это невозможно читать, что те, кто в нем уже давно умерли. Он взял другой, и не смог, и третий, включая "Огоньки"; где была и его мертвая и порваная вклочки жизнь.
А вот тут, это без возраста - нет обложки и совсем не точно это что. Он развернул и остановился на 1983 году.
В этом "журнале" средства самые редкие - в нем обещали бесплатно, но после прочтения пришло странное чувство, будто они не в себе. И впервые подумалось, что лучше уж гордиться партией. Кого и куда несло? Вполне приличная жизнь. Реформы им были нужны как муравейнику бульдозер и если б они настолько цацкались друг с другом, что в свою очередь пришли бы нужные перемены.

И понял,что ничего не может вернуть, только память, пока не вычеркнул.
Откажись от них, оставь, помни, какими они были и отрешись. Жили они - остальное вон из памяти, рано или поздно и тебе прийдется уйти. Так выкинь, и в глаза не смотри..

Пошли дальше.

Я поднимаю покрывало, тяжелое во многих руках, чтобы держать перед собой, а потом повернуть, чтобы оно не обмякло и оказалось за спиной. Он может будет недоволен, что мы заглянули в его жизнь, но сейчас он спит, прикорнув к ней. Раскрыв как журнал, как старые письма, мы имеем возможность вторично перечитать их судьбу.

Ей надо переодеться, лечь в горячую ванну и постель. Да, пускай еще нет кровати, кровати обычно ходят ходуном, но здесь мы вряд ли застанем его врасплох.

Я смотрю в окно. Медленно, очень медленно отчаливает теплоход. Порыл рукой стопку газет.

Я наверное что-то забыл. Но стоит ли создавать эти проблемы? Так вообще нельзя жить, нельзя любить то, на что остальным наплевать, что ты делаешь!? Что ты предложишь им взамен? Газеты им врут и гасят свет, а мне обжигают руку. А они живут не чувствуя ягодицам пинка от того добра, что им было завещано стариками, а мы чувствуем. И порой эту ужасную головную боль мы пытаемся переложить на чью-нибудь голову, особенно когда стены качаются из стороны в сторону. Хотя на все всем отпущено всего лишь несколько шагов.

Интересно, где сейчас они? А мы где? Я смотрю и не вижу связывающей грани. Мои глаза устали смотреть во тьму, но и света никому не нужно. Сквозь аккуратно сплетенную решетку чувствую циничную ложь, размерами от "Авроры" до "Новороссийска", отданного за бумагу в туалет. Она покрывает брусчатку площади и вырывается наружу, за дверь, но и там жизнь загнулась, и встопорщилась против естества, изуродовав людей. Завтра что-то выйдет потом, что-то выпарят в бане и так семь раз в неделю.
Я чувствую, как ложь забирается за манжет, треплет ворот, проникает в глаза. Они по сей день чествуют тех, чьим детям помогли уйти в резне девяностых. Я постоянно думаю, что вот-вот иссякнет ложь, в один прекрасный день. Нет, не в Москве, но может так случиться, что где-то там, на Севере, где дуют очень сильные ветра. И пока они дуют, их ураганная сила может развесть очень сильное душевное волнение, почти душевную боль, и то, что у местных называется "стыд". Так что посидим-подумаем, наверняка будет так, особено через четыре-пять поколений.

Однажды ночью он проснулся и впервые почувствовал холод. Но не лежал, как всегда, не зажигая свет, не закрывая глаз. Он понял, что его одолевает страшная тоска, и воздух имеет такой отвратительный и тяжкий дух, оцинкованное дыхание через все одеяла, словно заглох голос двигателя, уж как сколько дней назад привезенного на остров.

Дорожка, светлая и стеклянная нить покрывала пол, повела за дверь, горбилась на загнутом ковре, переламывалась в приоткрытой двери. Он представил, как ветер снаружи пронизает насквозь ее тонкий остов, прикушенный окном. Хотя бы здесь, внутри иссекает его заклятая сила. Но есть один, более сильный игрок, и вскоре оно переходит в наступление. Ветер станет пугливым, сделает сильный скачек назад, ударит пару раз с запада на восток, и закроется на севере хвостом.

Но будет вам сильно задаваться, может случиться, что он, по-местному дух - кереткун, хозяин воды, застрянет на лето, задувая ритмы бубну местного шамана. И пока он не устанет дуть, он будет вызывать трепетное уважение, и конечно ритуальные танцы. И пока мы сидим внутри и не танцуем. он наверняка бдит снаружи.

Включив свет он стал что-то искать. Он думал о том, как однажды в море, в метрах шестиста от берега его настигла и перевернула волна. Как в этой жуткой ситуации он не смог себе позволить замерзнуть, потому что не долюбил. Он даже вытащил свою лодку пустой, без мотора и снастей, и было ещё много того, во что в последствии он и сам не смог бы поверить. Пожалуй, лучше и не расспрашивать. Спиной он высушил одежду и обошелся без обморожений.

В последнее время он слишком часто стал бывать на море, но это, пожалуй в последнее время. Он уходил на двадцать часов, а мог обойтись двенадцатью. Он стал более осведомлён и узнал о некоторых вещах, о которых на материке за счастье и догадываться.

Он подумал что хочет есть, потом пить, на самом же деле побрился и хорошо умыл лицо. До утра было так недолго, судя по часам, что ему не осталось ничего другого, как сесть в кресло и раскрыть журнал. Оказывается приятно читать, а не только смсмотреть. Годами ему никогда не доводилось спал по восемь часов подряд, и теперь, видимо, ему полезно почитать. Может быть он ещё что-то узнает, или о чем-то поведает нам.

"Хороший, смешной журнал." - Он без труда понимал все, что там написано, словно они протянули и загребли всего, чего в руку попало. Но может быть они захотят узнать как он выплывал на своей лодке, или как выжил на берегу? Но это совершенно невозможно. Вот и всё. А если это так, то он навсегда останется прав. Как живое и неживое.
Немного ломило мышцы спины. Но только забирался под одеяло и она ложила свою руку - по-немногу, по-немногу, всё проходило.

Подумалось: "как удивительно они умею жить, значит не совсем уж и плохо им там, раз они так живут". Вспомнил кого-то и что-то из своих прошлых компаний, но даже не впустил в память. Обойдутся, а наверняка раньше бы ждал встречи и очень заботился бы о том, чтобы все они были живы. А теперь, если и услышит о чьей-то кончине, то ни на минуту не задумается. Конечно помнил все, от первых признаков весны, до финального бардака, но больше не грузил себя этим, и не бегал, как деревенский кот по лунной дорожке.

Как-то мимолётом поезжая центральной улицей на новом "Москвиче", заметил человека, точь в точь похожего на старого приятеля. Сгорбленный, впалая грудь, тот стоял на обочине и ловил машину. И даже похолодел, и выдавил весь газ, пока не удостоверился, что оставил того за чертой видимости. Это не тот, то был высокий блондин, да и мне ль тебя не узнать? Нечего и сравнивать. Хотя бы и не узнал. Значит не судьба, раз научился этим управлять. А когда вечером они ехали обратно, решил обойти это место пятой дорогой, а жене, примостившейся рядом, всё обьяснил большой патриотической любью к родному городу.
- С чего ты взвозновалась? Что не так? С чего так расстраиваться, если всё хорошо? Я тебе сто раз говорил - я полностью спокоен, я стараюсь.
- Правда?
- Может быть...

А когда они уезжали обратно, то больше никогда не вспоминал о волновавшей его в прошлом, забытой любви.

 
 
 
 
 
 
      - Да просыпайся уже, начальник гостиницы, - послышался торжественный голос.
Вспышка света порезала глаза.
- Да, удивил ты меня вчера..
- Где же это я? - спросил он.
- У меня. Мы тебя еле принесли. Маня беспокоилась, говорила: "если пострадает", то она всю вину на меня спишет.
- Как жив здоров, капитан? - Маня повернулась к нему лицом, она прибиралась в комнате.
- Здрасьте, - ответил он. - Хорошо у вас, в самом деле.
- Я уезжаю! Вставай живо, дизель я тебе достану - удивил ты меня, вчера, сильно удивил. Но и все, и взятки с меня гладки.
- По рукам.
Он промочил лицо в ванной. У него сделалось очень легко на душе.
- По рукам, по рукам, - дребезжал на него директор. - Ешь и вали работать. Как вы мне все надоели.

Ночами он часто просыпался и слушал ровное дыхание мотора. Он почти никогда не спал крепко, но он выработал в себе это состояние - просыпаться счастливым и думать о том, что когда-нибудь он отсюда уедет. Но он всегда возвращался немного раньше и вот тогда был по-настоящему счастлив. Он жил и работал и совсем немного блудил, чтобы равновесие было полным. Отъезды и приезды никак не нарушали сложившейся гармонии его и природы, он даже привык чувствовать себя под защитой.

Поэтому ничего ему не было обременительно, ни работа, ни жизнь, по своему содержанию размеренная, правдивая и чистая. Он приучил себя к вечному, томительному, но очень приятному ожиданию, подобному прочтению новой книги, но по укладу жизни и складу характера, книг он не читал. Он ограничивался журналами и газетами, поскольку выуживал их из водителей, аккуратно и постоянно прибывающих в гостинницу по расписанию. Порой ему приходилось идти на разные уловки, на которык способны одинокие люди, но водители не сильно оборонялись и даже умудрялись вовсе не защищать свое имущество. Так он насобирал большую коллекцию журналов и сам того не осознавая часто проводил время в их компании.

Труднее всего было начинать читать сначала то, что уже много раз прочитал.. Он хорошо знал что и как будет дальше и потом становилось даже приятно от того, что можно просто тихо читать, можно ни о чем не думать, а просто смотреть на страницу и воспринимать знакомые иероглифы. Он ценил силу одиночества.
Самое большое, чему он сумел научится - это то, что он мог собою заполнять все имеющееся места и пространство внутри гостинницы. Он был там и тут, и было трудно его где-либо не почувствовать.

После вчерашнего разговора в кабинете у директора, он начал обретать новые, устойчивые подпорки, как шаткий мост, посреди быстрого течения. Все что он умел, чему научился, было так или имаче брошено на борьбу с этим течением, которое несмотря на все его уловки и ухищрения завется одиночеством.
Он открыл глубины и места куда оно устремляется полным потоком, накрывает сразу и возврата нет. Но делат нечего, пусть будет, как будет.

Но жизнь, кажется начала складываться. Вчера все могло кончится не удачно, но закончилось успешно. Полчаса назад он мог ввязаться в драку с мальчишками, а драки с мальчишками всегда кончаются плохо, как драка пингвина и акулы, но все обошлось хорошо. Говорят, счастье притягивает счастье, поэтому он смотрел на солнце открытыми глазами и обнаженно ждал счастья. Некоторые люди умеют отравлять всем существование. Он не отравлял никому жизнь, никогда. Он верил, что самое замечательное счастье приходит к тому, кто верит в него. Оно может быть не таким глубким и длительным. Может быть совсем небольшим, в месяц, ну хотя бы длинною в ночь.

Он был спокоен, потому что все это хорошо знал. Он и раньше любил людей, пока не понял что слишком сильно их любить - это тоже плохо. Ему всегда хотелось, чтобы все люди жили в мире, и никто б тогда не переспал с его женой. Глупо, но у него было свое условие миру: вам все золото, алмазы и сокровища и будьте разумны и милостивы друг к другу; чтобы мне всегда оставалось то, о чем грезят великие писатели и гениальные живописцы, политики, обреченные злой властью и познающие основы мироздания и науки ученые: чтобы я всегда был здоров, жил хорошо, и была любовь, ну хотя бы одну ночь.

Хорошо, если бы все и было так. Хорошо достичь невозможного в этом мире, чтобы все были счастливы и одним днем уступили это счастье другим. Но не требуй невозможного и прежде всего будь спокойным. Спокойствие - уже большая радость в твоей жизни и пока оно дается тебе с трудом. Раньше было много спокойствия, молодость делала свое дело. Но то, что со временем жизнь начинает спрашивать один к четырем, во многом он понял, во многом поздно, как и любой человек.

И ему уже все равно, что он ночами не спит, что разбирает свою жизнь на запчасти и целыми ночами копается в себе. Так вышло, что он не интересовался жизнью двух своих сыновей, один из который, скорее всего, был ему родной. Но он не думал о них не потому, что " не мог иначе", а потому что раньше видел в том свою гибель, а теперь и вовсе примирился. Теперь все это прошлое и в нем не жило сожаление или раскаяние.

Однажды он был дураком и влюбился . Теперь пусть любят его, хотя бы за то что у него есть - за его деньги.
И они пробуют их любить, но подходит срок возвращаться и он возвращается в свое одиночество, приходит расплата. Если он захочет остаться с ними, то скорее всего следует ожидать того, чего следует ожидать - они отвернутся. Он отвел глаза , улыбнулся и обрадовался: пока удается оставаться честным, порою балансирую на грани жизни, но он не боялся, вернее он прогонял страх, и старался задуть в себе огонь жалости.

Его отвлекла тень, закрывшая солнце перед его глазами, и он даже подумал что женщина, которая возникла между ними просто очередное осложнение его воображения или продукт расшатавшейся психики. Должно быть глупо в его положении думать о женщине и еще глупее думать, что думать о женщине глупо. В один миг он накопил столько глупости, что решил о ней совсем не дупать, чтобы потом не жалеть себя как недостаточного мужчину или человека. Не надо забывать о последствиях и осложнениях, а они у него уже были. На самом деле все было совсем по-другому: он любил только одну женщину и все перед этим меркло, но главное об этом не думать. Пожалуй так будет лучше, а то что солнце загородил женский силуэт, так об этом и вовсе и не следует думать. Какими же смешными бывают иногда мужчины.

Он вспомнил свой отпуск в прошлом году, когда он и семейная пара - приятель с женой ехали в машине, которую он арендовал у того за вознаграждение. Жена, как казалось, улыбалась ему фальшивой улыбкой, но он не понимал почему. Приятель вел машину, она улыбалась. Он подумал что "никакой не фальшивой" и что это его очередная иллюзия, и что он пока не спятил, дать повод думать о себе этой каракатице. А тогда ему еще открылось, что ему свойственно блуждать в самом ясном деле. Вероятно , все подозрения строились на том, что он не позволял себе бороться, приезжая в отпуск со своим самомнением. Он понял все и его прошиб легкий холодок. Он долго смотрел в потолок и думал, какие умные были эти каблучки и как метко они поработали.

- Я женюсь на вас , если вы не отойдете, - пошутил он.
- Рада это слышать, - ответила она. - Думаете я поражена?
- Нет, если вступили со мной в переговоры. Как дела?
- В каком смысле?
- Ну как в каком? С любой стороны..
Она рассмеялась
- А я думала, что уже перестала нравиться.
- Нет. Вы еще очень можете понравиться. Сейчас даже больше, чем в начале. Я может быть в вас влюблюсь.
- А что такое - любовь?
- Вы должны знать.
- Да, - сказала она. - Я должна знать.
- Для того, чтобы нравиться.
- Нет, я не хочу вам нравиться.
- Почему?
- Потому что сначала должна быть любовь. А вы привыкли об этом не спрашивать.

- Я бы не сказал. - помолчав, ответил он. - Если нужно я всегда спрашиваю.
- Я это вижу.
- Нет, - возразил он. - Но это правда.
- А мне кажется у вас все проще.
- Боже мой, сколько мне в один день.
- Не знаю.
- Вам случалось искать выход в ситуации, из которой вы не собирались выходить? - спросил он.
- Да, если я не собиралась выигрывать. Можно переменить тему?
- Не можно.
- Знакомо.
- Все начинается имеено с тех слов, - сказал он. - Итак, вы в сакраментальной ситуации: какие слова произносят выбирая жену?
- Развод и девичья фамилия.
- А не будет тяжело с восемью детьми?
- Нет, не будет. Меня излечит рассудок, особенно когда я слышу такие разговоры.
- А что вам будет?
- Пусть ничего, но ваша хитрость тяжеловата, пять годков хватило чтобы это понять.
- Пять?
- Сама себе я бы ни за что не прибавила.
- Уже хорошо. - заметил он. - Если ты считаешь, что перехитрила эти годы тем что уехала подальше, то ты глубого ошибаешься.
- Ты не знаешь, как я умею ошибаться, иначе б давно "пишите письма". Если я куда-то еду, то точно знаю что там не будет хуже. А вот если я остануть там, то "залечу" окончательно.

После широкого загула в прошлом году она ему не показалась той женщиной, с которой он в самом деле "во всю". Сам он внутренне напрягался по поводу ее срока и сильно расстраивался, он хотел просто посмеяться над собой, еще минута такого вот валяния дурака и боль потери не заглушить никакой водкой.
Он понимал это и напряг все лучшее что в нем было, все человеческое. Во время загулов он был во всём понятен, все знали, что он хочет и делали это с большим азартом. А азарт был такой огромный, такой прекрасный, что оправдывал все. И он делал это все для себя.

Однажды у него были четыре женщины подряд и три вместе, женщины с которыми он мог оставаться самим собой, причем двух последних он мог объяснить лишь волчьей жадностью. Первую он завел сразу после четырех, она была что-то вроде "посошка", с ней он опустился до того, что вообще ничего с ней не делал, однако она успела все равно что-то сделать. Причем урвала такой кусок, что он пожалел обо всем другом. Он возбуждался от ее имени - Таня, а ее возбуждала игра в теннис. Потом он никогда не отваживался произносить это имя.

Вторая была чудесная крашенная блондинка с шелковой кожей. Если где-то и существовали нравственные препятствия, то точно далеко, ровно настолько, чтобы мы не сказали о ней ни слова .
Она была первой, которая ушла не оглядываясь, потому что ей сделалось скучно, и тем оставила огромное, незабываемое впечатление. Впрочем, днем позже, он бы сам бы ее бросил, так во всяком случае ему казалось.

Казалось, такие дела и такие обороты были способны помочь ему в данную минуту, но попробуйте протянуть женщине свое горячее сердце и она тотчас вернет его вам, вывернув наизнанку. Во всяком случае он вряд ли хотел платить по старым счетам и она ему как то приятно запоминалась, вот такой какой он ее видел сейчас.

Последнее что он хотел бросить, но побоялся, ему не нравилось, а он ей собирался сказать, а все мимо денег.
- Где собираешься бросить концы? - спросил он её.
- В этом городе. Пусть же он будет мне последним пристанищем. Хорошее местечко, как думаешь?

На смену одним воспоминаниям нахлынули другие.
Она была сорокалетняя чемпионка, кажется по бегу. Сухая и крепкая, она имела хорошую фигуру и стройные ноги. Она не была красавица, но как-то по-особому гнула талию и тем покоряла всю нижнюю саксонию. На ее внешности никак не проявлялось то , какой жестокой и жесткой обезьяной она была в постели, именно жесткой. Обычно что-то всегда можно было предположить, у бывшей жены сразу и все было видно, а у этой нет. Зато была удивительно гибкая талия и жесткий волос, и море здоровья, и выглядела она как лев, выпущенный на природу, и под ним человек просто обязан был быть счастлив. А в самом деле он убежал не разбирая дороги. Как-то его сорвало на любительнице гасить об себя сигарету..

- Скоро все хорошее останется во вчера. - ответил он. - Учила в школе: стрекоза..
- Учила.
- ..и муравей.
- А ты хорошо учил?
- Достаточно, чтобы рассказать, что станется с твоей кожей на пятидесятиградусном морозе.
- Ничего, заживет. Я наверное уеду этим пароходом.
- От людей не убежишь.
- От некоторых можно.
- И куда думаешь?
- Куда-нибудь в Прибалтику.
- Прибалтика - это слабительное, которое тебе не поможет.
- Там можно спокойно жить - это я так думаю. Пусть я там умру, в других местах будет хуже.
- Ну , тогда уезжай следующим пароходом. Может хочешь остаться? Пойдем ко мне.
- Где оно - твоё?
- Квартира. - сказал он.
- Чтобы со всеми удобствами было?
- Не, у меня пустовато, хозяйки нет. Один телевизор на полу.
- Чем чудней, тем лучше.
- Сколько раз можно начинать? - обиделся он.
- Тысячи раз. И нечего тыкать, все равно всем видать что ты хороший человек.
Как-то обособившись, бочком она собрала пальто и забралась в кабину, а он понял, что получил свой шанс.

    
 
 
 
 
 
      Удивительная, нравственная , человеческая красота это всегда что-то космическое. Заглядывая в глубину лазурной, холодной, обжигающей небесной линзы, он думал, что где-то южнее, уже разлилась вечерняя заря, и ветер красит багряным небосвод. Он увидел трепетанье тонкой линии остывающего горизонта, и силуэты розовых сиреневых кустов над спящей водой. А утром мириады мелких капель и нежный голубой колокольчик, дрожащий в серых сетях рассвета. На секунду его взор с изумлением замер перед благородной красотою верхушек гор. Потом он слышал шепот рек и шуршание листьев, и скользящих ручейков.
И он знал и понимал, как торжественно и безмерно величие севера и нет дороже той высшей, сказочной красоты.
Как мелко он думал о женщине и как глупы были его фантазии. Целомудренная северная природа , в которую он был искренне влюблен, подвигала его мысли на невиданную высоту. Он больше не сердился и не ворчал как шаман над кипящей в котелке водой.

"Мы наваливаем гору мыслей, чтобы поднять огромное пламя и сжать в руке горстку пепла" , - думал он обретая все большее и большее успокоение. - "Мы недуваем себе проблемы и выпускаем их людям, в окружающий мир. Мы живем один миг, а руки чешутся содеять что-нибудь тысячелетнее, навеянное смогом городских улиц или спертым воздухом ночного сна."
Главное было то, что он попробовал примирить себя и молодежь. Он мог быть щедрым и он смог выразить свою щедрость: по своей воле он заменил парня, улетающего на материк устраивать личную жизнь. И это не ложный стыд - молчать об этом, чего ему стоило: он далеко не мальчик. Но он умеет забыть обо всем и работать, работать, и работать, за себя, за того парня, и за будущее родной страны. Нужно просто открыться, отдраить шлюзы фантазий мозга, и с удивлением увидеть будущий мир. Процесс творчества при этом усложняется, ускоряются и обогащаются процессы познания. Это похоже на приход знойного лета, с цикадным треском раскаленного воздуха, шумом и игрой детей, плескающихся недалеко, в теплом водоеме.
В будущем все будет не далеко от идеала. Внешняя красота лишь подчеркивает совершенство линий облегающих, сверхлегких скафандров на мускулистых и твердых фигурах, забывающих порой снимать шлемофоны внуков. Эта внутренняя уверенность в будущем все больше и больше сосредотачивала глубокую нравственную одухотворенность. Все не зря: и кровавое истечение душ и поломанное здоровье, все это было, лежало под ногами детей, но все это уже сплыло, проё-ано для внуков и правнуков. А значит совсем не зря столько лет деды грызли мозг земли, выгрызая золотые извилины, раз кому-то оно пошло на пользу . Потомки Галилея и Гагарина поднимут фигу вверх и отразят на вселенной внутреннюю красоту и прекрасный внешний облик современного человека.

Ничего не потеряно и не утрачено. Единением ума, внешней красоты и внутреннего достоинства сохранятся эстетика и нравственность жителей будущего. Каждый возьмет ровно столько, скольком нуждается. Родителям будет обеспечена достойная и красивая старость. И мне кажется они имеют на это полное моральное право. Это их, именно их заслугами и стараниями внуки, а им дети, не уподоблены сегодня сибирским валенкам, не лишены права творить мировую культуру, но получают достойное образование и здоровый рацион питания.
Серьезно..
Но круче всего красота человека проявляется на мозговой деятельности, в этом смысле напяленный на скафандр шлем по-хорошему отражает то самое животное, что подарено в наследственность и озарено внутренним светом бесконечного и вдохновенного личностного и генетического развития.

По мере того, как сгущались сумерки в мире будущего, как солнце погружалось в море, а силуэты кузнечиков бледнели на темном венике из трав, он возвращался из глубокого мира фантазии.

В это самое время, когда в средней полосе обычно темнеет, стихает ветер, и с земли с горячим паром поднимаются облака комаров и мошек, и давно уже исчез из виду силуэт  последней машины из автомобильной колонны, он все еще стоял, причаленный к обочине.  Ему захотелось отлить и он выпрыгнул из кабины, заметив в дрожащем боковом зеркале свой улетающий силуэт. Он быстро отошел за обочину и отлил. Струю стремительно закрутило воронкой и засосало в небольшоую  ямку.
В воде - там у причала, где морские суда трутся огромными телами и отражаются на темном стекле - кипела, не прекращаясь работа. Слышно как деловито тарахтят  береговые катера, украшенные кранцами. Длинные, широкие и плоские они словно играли в догонялки, напрягаясь моторами.
"Наврал, я немножко , приукрасил", - подумал он, глядя сверху на гавань. - "Замечательное поколение а станутся одни и начнется пожар."

     Он глотнул свежий воздух и засвистел, свернутым в трубочку языком. Он вспомнил, что еще вчера, зайдя в кабинет директора автобазы, он не сразу узнал его раздувшуюся, типично рязанскую рожу. Толстые щеки налезали на  складки  на подбородке и топили любое выражение губ, поэтому было совсем непонятно, улыбнулся тот при встрече или не улыбнулся. Он и в молодости был человеком выше среднего веса, но сейчас походил на бегемота, потерявшего форму. А человека в нем выдавало такое складное выражение глаз, которое всегда привлекало к нему окружающих, и вызывало большое доверие у начальства. Выше глаз находился прямой лоб, удвоенный выпадающими волосами  Сам по себе лоб был широкий и плоский, и блестящий как "пасхальное яичко". В руках он держал какие-то длинные бумаги и перевернул их, накрыв руками, и не ответив на предложенное рукопожатие.

- О, пропащий, чем занимался все это время?

- Спал на дизеле. - ответил он.
 
- Ещё бы, работа блатная. - сказал начальник и вытянул губы на пять сантиметров вперед.
 
- В начале, трясет, а потом как любовь.
 
- Ты все переводи на производственные отношения.
 
- А  любовь?
 
- Что за упаднические настроения, думаешь я не вижу, в кого ты превращаешся на своем острове? Это у тебя на лице написано..
 
- У меня нет лица.
 
- В маньяка. Держи себя в руках. Попробуй жениться..
 
- Я уже попробовал.
 
- Ты не щеголяй своим прошлым, знаю, что на тебе можно горячие пески возить из Сахары на Северный полюс. Слушай, сегодня жизнь другая. Ко мне на работу устраиваются сущие сосунки, а философствуют, как чилийские диктаторы.  Пиночет в ж..пе.  Сердце из груди вынут, поверь мне. Но это еще что. Вынь им и положь все удобства, включая извращения. Нет ничего хуже, поверь мне , как слушать этого, худого, длинного москвича, чёкнутого. Зверюга  -  молодой, а все законы словно движок перебирает. Он положил руку на грудь. - И даёт мне перца, - он немного помолчал. - Соображаешь? А ты чего пришел?
 
- Дизель! - почти выкрикнул он. - Мне нужен новый дизель.
 
Директор преподнял зад на месте и протянуд ему стакан с водой.
 
- Благодарствую.
 
- Не за что. На здоровье.
 
Он выпил всю воду.
 
- А где твой старый дизель?
 
- Дома.
 
Директор сел в кресло и умолк, больше ни о чем не спрашивая.
 
-  В самом деле, как ты там научился жить один? И тебе нравится, и как тебя на все хватает?
 
"Нравится, хватает."- подумал он . - "Бл..., надоело мучиться с дизелем. Лучше б он совсем сдох."
 
- Плохо мне с ним, Витя, прямо плохо..
 
- Это хорошо, для такого как ты  - это хорошо. Не гоняешь лису, не браконьерствуешь, и этим самым не нарушаешь закон. А правда, что  полярную лису записали в Красную книгу?
 
- Значит записали..
 
- Я слышал что-то, когда был в Москве.
 
- Как столица?
 
- Я в эти дела не вникаю, но мне кажется  плохо.
 
- Правда плохо?
 
-  У них свои порядки.  Понимаешь, они растлевают молодежь . Те на витаминах  вырастают здоровенные,  рожи разъевшиеся. Девки по два качана засунут в грудь  и с  тринадцати лет начинают жить. А если что не так, то сразу норовят дать в зубы. Сплошное хулиганство, а у всех есть отцы и матери и никто не сидит дома голодный. Время сейчас какое?  Им и кинотеатр, и дома культуры, и секции и на водительские права иди в пятнадцать лет учись. Все что только может дать государство, а они, мне кажется, ни на что не способны, а может это возраст и не надо бы так судить, не справедливо.. Сегодня все для них, невероятно,но мы ничего этого не видели, и наоборот: значит с них особый спрос, если их так подковывают, значит им и скакать в светлое будущее.
 
- А как насчет дизеля?
 
В рабочем пиджаке и в тапочках на шерстяной носок, директор встал из-за стола, он стоял большой и огромный и шумно дышал в толстый свитер на животе.
 
- Дизель! - прошумел он, выдохнув. - Я слышал про дизель. Я тебе говорю как принципиальный человек и коммунист - я знаю про все проблемы всех дизелей, а не только про твой.
 
- Мне нужен дизель.  И точка.
 
- А чего ты командуешь?
 
- Я не командую. Витя, - он посмотрел на директора жалостными глазами. - Это же мне..
 
- Знаю что это тебе. А ты знаешь всё?
 
-  Давай и я попробую тебя понять..
 
- Давай! - крикнул директор.
 
Он вышел из-за стола.
 
- Да. Обьясни мне, что значат твои требования?
 
- Что обьяснить?
 
- Мне мало того, что ты говоришь: "мне нужен новый двигатель.
 
- А чего нужно ещё?
 
- Пока только две вещи: и ты, как начальник гостинницы знаешь чего.
 
- Не надо говорить, я знаю: но я-то разговариваю со своим другом, да ещё каким!
 
- Легче обезьяну научить азбуке.
 
- Легче помочь своему другу. - ответил он. - А я тут вспоминал наши  с тобой приключения.
 
- Один тоже вспоминал приключения, а потом долго сидел. -  директор посмотрел на него долгим взглядом. - Долго сидел потом.
 
- Ты бы посмотрел на каком честном слове мы там живём. - сказал он. - Когда меня закопают, то ты будешь спокойно жить?
 
- Спокойно? Никакого спокойствия нет.,  - ответил директор и посмотрел ему в глаза. - У меня нет никакого спокойствия. Я весь занят и весь вышел на дело. Что мы тогда делали? Работали, работали, работали и за бабами гонялись?  Вот ты рыбачишь, спишь, е..шь.
 
- У меня нет женщин.
 
- У меня нет женщин. - передразнил его директор. - Ничего, хотеть не вредно, климат здоровый. А может ты куришь?
 
- Витя.. - он с трудом посмотрел на друга.
 
- Может того, куришь марихуану  на острове?
 
- Иди к такой-то матери.
 
- Нездоровый у тебя взгляд, я тебе скажу. - директор зашел за стол, налил воды из графина и выпил.
 
- Осталось единственное одно: не пьешь, ни куришь, а как на счет того,  может тебя осенило?
 
- Что? - не понял он.
 
- С людьми иногда случаются перемены.
 
- Какие?
 
- Теплые..
 
- Мы народ северный, терпеливый. - ответил он. - Пожалуйста, упражняйся во всяком дерме, сколько хочешь. Но мне нужен дизель.
 
- А-а, сейчас тебе это кто-то пошлет свыше, пуп земли.
 
- Виктор! - обиженно произнес он. - Разве ты не видишь  -  наше время проходит, а годы отступают? Побойся бога, ты же мой старый друг, а вдруг я завтра скопычусь?
 
- Друг! Но я бы никогда к тебе не пристраивался с такими просьбами, ты же меня удушаешь.
 
- Не сомневаюсь. - ответил он. - Мозгами понимаю и удушаю.
 
- Да. Надо подумать.  Я вижу: ты хотел меня подмазать? - он показал на карман куртки. - Давай, выкладывай.
 
 Золотой камешек был вытащен им из кармана, развёрнул и положен на стол.
 
- Э-э.., старый дружок - сморчек. - удивился директор. - С этим ты позволяешь себе приплывать ко мне, ты еще соображать не разучился?
 
- Скоро будет рыба, много рыбы, - сказал наш герой. -  И еще песец, лиса-рыжанка, золотая россыпь.
 
- Расписал как по нотам. "Золотая россыпь",  - сказал директор. - Ты действительно готов поубивать все живое вокруг. Ты сумашедший. Сколько в этом году ты застрелил песцов?
 
- На острове? В тундре, если подстерегу, шлепаю стаями, одну за другой.
 
Кресло директора было мягким, они сидели напротив и директор налил коньяку. За дверями послышалось пение. Сначала запевал один, а затем подхватывали другие:  И живу я в старом, старом доме, из него выходит три окна..  
И было ясно, что исполнитель не играет, а тренькает на гитаре и не умеет петь.  Директор откинулся на спинку кресла и слушал. Они оба вспоминали, как праздновали во всю, и в праздник настежь раскрывали все двери. Как открытым и грубым голосом пел им их товарищ, и пение продолжалось часами.
 
- Серые, серые, серые. - подумал он.
 
Скоро пение прекратилось и тут, тот же голос рассказал анекдот про пианино, да  так пресно, что хорошее настроение толстяка как ураганом снесло.
 
- Какого хрена? Идите, работать! - закричал он, что бы его было слышно снаружи.
 
- Работать вредно для здоровья. - ответили ему из-за двери .
 
- Слышал? Я тебе  говорю,  -  вздохнул директор. - Чем дальше, тем больше. - Чем дальше,  тем больше, - повторил он. - Пойду отолью.
 
Он вышел через дверь и толпа разомкнулась, дав ему дорогу, а потом снова сомкнулась в кружок. В эту минуту с далекого причала на весь пролив просвистели три коротких сигнала. 
 
- Вам чего? - послышался раскатистый бас за  дверью. - Вас кто сюда прислал?     
 
С причала протрещали три коротких гудка и один хриплый, длинный, разнося в оплетенном сопками порту романтический дух.
Он откинулся на кресле и прижал локоть к голове. "Брось мне дизель, как в жестяную кружку." - подумал он обращаясь ни к кому.
 
- Есть и рабочее время и время отдыха, и охрана труда, - отвечал директор толпе. - Образованные дураки, я любому уступлю это место и вашу зарплату. Вот так, давай сюда, - послышался треск сминаемой бумаги. - Еще пиши. На кого бумажная промышленность работает?
Огромный, он стоял в открытой двери и ждал. Кто-то еще подал ему с левой руки заявление, он скомкал бумагу и запустил тому в лоб.
 
- Полярнички. - сказал он. - Мамины сыночки.
 
Кипение утихло и кто-то запустил  бумажный самолетик, а горячая толпа, которая поначалу ни с чем не соглашалась, остывала в коридоре. Сначала от нее отделилась пара человек, затем три, потом четыре, потом и зачинщики красиво разошлись в разные стороны.
Директор раскрыл пачку, поднес импортную зажигалку к кончику сигареты и с наслаждением выпустил голубоватый дым.
 
- Курю не затягиваясь. - сказал он. - Заставят  закурить. Сначала посылал всех прямо по матери. Но сколько же можно биться об бетонную стену? Гори, думаю,  оно все огнем - и закурил.
 
- Ну, ты полегче со своим весом..
 
- Катись оно к едреней фене. Посмотрим, удастся ли мне, тебе дизель выморочить.
 
- Сколько надо подмазать?
 
- Я тебе дам - сколько! - поднял интонацию директор. - Век будешь платить.
 
Сигарета из его руки длинной дугой полетела в большое мусорное ведро в углу у двери и пыхнула, упав на дно.
 
- Милый мой, - он постепенно переставал сердиться. - Тебя еще не научили любить родину?
 
- Сколько надо, скажи? - не успокаивался он. - Сколько?
 
- Сегодня не мой день. - ответил ему друг-директор. - Точно. Тебя надо по лбу лупить?
 
- Там ничего нет.
 
- Там правда ничего нет. - сказал директор. - С тобой стало трудно говорить. Мне надо позвонить начальнику милиции и попросить, что бы он точно определил, за что тебя посадить. Сначала за этот камень.
 
Директор встал из-за стола и вытянул правую руку и  остановил перед его носом, затем согнул её и выпрямил.  Камень покатился по полу - попасть в ведро с такого расстояния было не легко - откатился, с грохотом ударился об пустые канистры, и медленно выкатился на середину комнаты.
 
- Эй! - крикнул кто-то в коридоре. - Что происходит?
 
- Идите к черту! - крикнул директор. - Забери.
 
- Витя..
 
- Забери! - крикнул директор и посмотрел на собеседника, его жалкий вид .  - Хочешь выпить?
 
- Слушай, у тебя водки нет? Одни коньяки?
 
- Принесу и водку.
 
- Слушай, Виктор..
 
Директор удалился из кабинета и вернулся, неся запечатанную водку.
 
- Ваше удовольствие. Чем хочешь закусить? Есть все: он вытащил из шкафа за спиной и поставил на стол разные сорта икры и соленую нарезку горбуши.
 
- Сгодится. - ответил наш герой.
 
Они подали вперед хрустальные стаканы и выпили, затем налили еще.
 
- За дружбу. - сказал он. - И выпил до дна. У него перехватило дух. Он никогда не пил на острове.
 
- Дай бог! За неё, самую! - сказал директор.
 
- И правда, за нее и за тебя.
 
Он стрельнул глазами вверх: уж  не переборщил бы, но его друг поднес стакан ко рту и выпил. Потом он захватил вилкой со стола огромный кусок рыбы, за кормой штормило и его несло по ветру.
 
- В этом году никто никуда не поедет, - упрямо заявил директор, глядя прямо на него. - Что ты по этому поводу думаешь?
 
- Об этом я и хотел с тобой поговорить. - сказал он. - Мне торопиться некуда.
 
- Это хорошо. - загорелся директор. - Я хочу тебе сказать: я два года в отпуске не был, с виду большой, а внутри как труха.
 
- Как труха? - переспросил он, наклонившись к другу.
 
- Беда не в том, я насчет дела  беспокоюсь: стоит мне отсюда выйти и все бросают работать. Ни одна живая душа не работает.
 
- Я за тебя жизнью лягу.. - услышал он свой голос. - Никогда ничего такого от тебя не слышал.
 
- Я тебе говорю. - отвечал директор. - Сейчас, налью.. хочешь спирт, чистый..
 
- А ну, давай проверим, какой у тебя спирт!
 
Он снова взял в руку стакан и шумно выпустил изо рта воздух. По всему было видно, что сегодня ночевать им диване, прижавшись бочком. Он зажмурил глаза и выпил.


публикуется по выходным перед 1 и 15 числом каждого месяца

    
 
    
 
 
 
 
      Он долго стоял голый перед зеркалом и напористо искал причины возненавидеть себя. Он не был крупным, но был скользким. Он всегда бросал на весы свой ум и качества своей личности. Он думал, стоя у зеркала, что работая на острове слишком устал и вероятно упустил свой авторитет.
- Еще не неплевался тот парень работой, - подумал он. - А как уж ершится.
Он точно это знал, потому что через многое прошел.
Надо было еще раз все тщательно проверить, навестить давних друзей, но всего его, всё его внутреннее пространство занимал дизель. Сейчас ему позарез требуется новый дизель, потому что он хотел нормально спать и ходить за лисой. Старое, но свежее белье давно не примерялось и ломалось желтой складкой. Поверху он надел жесткую кожанную куртку и, теплую лётную обувь. Он начесал красивую челку и вышел наружу. Не рослый, но довольно прямой, он замер у крыльца, попробовал на вкус прохладный соленый летний ветер, еще раз всё перепроверил и накрыл долгим взглядом. Вернулся, постоял под дощатым навесом. Как много раз с этого места он стартовал по кругу, а теперь нужно попробовать по-прямой, верней по-косой: где-то там, на берегу тарахтел моторчиком катер.

Он сошел на берег, посмотрел на катер, на неровно набегающую невдалеке пенную линию, на порт, возле которого он причалил. Он почистил носовым платком обувь, скребанул ногтем белое пятнышко на рукаве, потом вытащил из кармана небольшой, размером с кулак кусок золотой породы. Он держал его на руке, как старатель, который искал месторождение, и вдруг нашел его в недрах своей телогрейки.
Он улыбался, глядя на него.
Вот подсоберет частей для ремонта кательной и поминай, зимой, как звали - уйдет на три дня в тундру. "Начинай с того, что у тебя голова работает хорошо и если подумать как следует кусок породы сыграет свою роль." - он живо завернул руду, встал лицом к ветру и посмотрел на море. Отсюда он слышал и рев волн и игру ровного, ласкового прибоя. Он думал: как хорошо было бы это сейчас описать. Он носил с собой маленький карандаш и вчетверо сложенный лист бумаги. Он знал, что в любое время они понадобятся ему, чтобы заложить туда свои сомнения и практический опыт и смысл его жизни, но не знал когда, и боялся что-либо соврать.
Город лежал за сопками, подпирающими линию прибоя, а там где было полого, видны прижатые к вечной мерзлоте длинные и серые, панельные и панельные пятиэтажки.
Он застегнулся, глядя на красивое и грусное море.
- Я не говорю тебе прощай, я говорю тебе до скорого свидания. Вот и все, пожалуй. - и он повернулся и пошел наверх.

Впереди, за куцым стеклом грузовика военного образца, ревущего на сто-пятой, дополнительной скорости, постепенно раскрывалась вся понорама города, где уходя стрелками, тонкими линиями то вверх, то вниз, плоские и невероятно длинные дома натянуты по верхушкам сопок. Он подумал, что видимо так никогда и не напишет: "за следующим крутым подъемом город развернулся как цветок, состоящий из нежных, розовых и перламутровых лепестков". В его словах не мелькнет острый стальной профиль отеля, который он часто видел на открытке.
- С молодежью все труднее и труднее разговаривать. - думал он, сидя в узкой кабине на скользком сиденьи. - Скоро ты будешь их слушать, а они будут тобой командовать. Заруби это у себя на носу, если тебе говорят, ты должен отвечать, что ты никогда не пел ни под чью дудку, что видел такое, что никому, никогда не увидеть, что я тебе не мама, сынок, ты одной рукой молоко пьешь, а другой д-чишь, что мне с вами просто нечего сладить.. Он искал и не искал причины накопившегося в нем раздражения, и во всем обвинял взявшие верх и отяжеляющие его голову фантазии. Впрочем, не будем упоминать о них. И когда они утомили его всерьез, он прижался к обочине, заглушил двигатель, распахнул дверцу и выскочил на дорогу. Затем зашел за длинный капот и встал с подветренной стороны. Венценосный "южак" - ветер зимою ураганный, непреклонный и слепой, легкими ударами подбивал сопки и прорывался в бухту, покачивая голубое марево над портовым кранами. Там, где еще недавно картинка причудливых ледяных оков берегового льда спаивала море и мерзлоту: в порту, где зимой южак крепко удерживал вздыбленный морской лед, он сейчас захватывал гул и гам суетившихся техники и людей, и восходящим потоком заворачивал и уносил дальше на север, в направлении островов. Тундра зазеленела и стыдливо раскрыв цветущий подол, предложила свои эндемические лишайники и грибы. Повсюду, куда не бросить взгляд усматривалась и услышывалась суета. Угадывалась та муравьиная спешка, а которой люди пытались устроить себя и свою жизнь до наступления пятидесятиградусных холодов. Скоро ему исполнится сорок пять и в глазах наехавшей, и все больше и больше наезжаюшей в эти края молодежи, его двадцать два прожитых здесь года - сущее ничто. Они легко бросают якоря и обрастают своим, незнакомым ему бытом там, где пару десятков лет назад, он таскал свой камень. Где со старинным другом-приятелем - нынешним директором автобазы, в лютую пургу и мороз, копотные и обмороженные, они палили днища убогих машин. Годом раньще он навсегда сбросил свою бороду. В свое время судьба, его изломанному голодом, войной и гнусной политикой поколению внезапно предложила романтику, очень много романтики и подражания. И они подражали героям начала и середины века, незаметно, так, взвалив на свои хлипкие плечи то, что до этого считалось пределом возможностей лишь единиц. Неподкрепленные надежными техническими достижениями и средствами, неподдержанные нормальным бытом, заботой и добротой, брошенные в топку очередных свершений своего времени, они быстро ломались и сгорали. Судьбу послабила проруху и никому, вдруг, не стало никакого дела до того, что они думали, как жили, о чем пели. В то самое время, когда поперло на север за длинным рублем новое, сытое и рослое, требовательное ко всему поколение.
- Покурим, пока будем стоять. - поставил его в известность парень, легко соскочивший на землю из первой машины.

Он нащупал и вытащил из кармана кулек из материи, в которую бережно завернул кусок золотой породы. Причем руды было мало, ее, как бы, разрывало желтое блестящее золото, редкостная даже для этих краев жила, была толщиной с мизинец, и много пупырышков величиною с горошину. Другой бы позарился и на рюкзак такого добра и уже давно бы благополучно сидел, а он видел как настойчиво по его жизни мелькал ментовской профиль; оттого он и не любил это золото, что ему казалось - он лучше узнает знакомых и друзей, чем он хотел о них думать. Впрочем, можно принять в подарок один, как сувенир, если менты хотят сделать тебе приятно.
Подходили другие молодые водители. Он развернул золото и держал его на своей вытянутой ладони. Второй парень подался немного вперед, наклонился над его головой и пожал плечами, глядя как брызги солнца скользят по поверхности слева на право. Подождал, пока не подошли остальные, потом отступил назад и бросил в рот сигаретку.
Даже теперь, находясь на открытом месте они не искали укрытия, как он, а стояли открыто и курили. И он понимал, что жизнь никогда уже не повернет его носом к этой молодой волне, что уже вот-вот начинается отлив.
- Мама моя, да тут кот наплакал, - пошутил один из них. - Просто ручьями. Подожди, я схожу ведерко принесу.
- Тебя, наверное это сильно радует? - спросил другой.
- Шут с вами. - почувствовал он холодок в спине.
Он стоял с мрачным видом и следил за игрой глазков светофора на перекрестке. Трое молодых водителей действовали ему на нервы, как и другие.

Он увидал череду сигналов, на двадцать лет уходящую с этого места в прошлое, где он стоял, одетый в ватную и грязную телогрейку, и рассказывал, как распускал ремень, выходя из солдатской столовой и получал наряды за нечищенные пуговицы и гнутую медную бляху. А у его собеседника сестра выходила замуж и ей позарез нужны деньги, младшего брата забирают в армию, а сам он, очень хочет учиться.
Он возразил, тогда, что лучше крепко держаться за баранку, и что он наспор легко проедет этот перекресток на зеленый светофор, а остальные остановятся на красном.

- Макар поворнулся и говорит на весь дом культуры: " Идите вы на..й!" - услышал он негромкий говор. - В зале месилово, менты выскакивают на сцену и начинают ломать аппаратуру.
- Кому он так сказал?
- Кутику и остальным.
- А менты с чего аппаратуру ломали?
- С того, что они знали, кого он имел в виду.
- Кого?
- Того.. Слышали последний диск Блэксабат? У барабанщика бочки, размером с прожектора, трр..буф, трр..буф, и автоматическая педаль.
Он стоял, как боксер из шестидесятых, выбирая в толпе одного-единственного поединщика. Как любой нормальный гражданин Советского Союза он не любил москвичей и на то были свои, очень простые и легко обьяснимые причины. Если рассматривать, то загадка не покажется слишком запутанной, а проблемка огромной: они не любят правительство и власть, но как мухи облепляют ленту-ловушку; они смотрят программу "Время". Словно хотят заказать себе новую политическую обстановку по рекламе. При этом их в малой степени заботит мораль, они не думают об этом. Коммунальная квартира, да какая большая, нарезает газет в туалетный ящик и свершает революции. Генерал, десять лет проживщий в Москве, как правило объявляет кому-нибудь войну. Политик вытворяет такое, но не замечает этого, напротив, ему как бы предлагают дальше импровизировать. Они первые, кто ищет причину, и того, кто бы взял их на содержание.
- Москвич, красивая? - он обратился к высокому, худощавому парню, в короткой кожаной куртке на плотном меху. - Хочешь подарю?
- Конечно, я впервые запил из-за подобной.
- Какого хрена?
- Спасибо, не надо.
- Пропади она пропадом, давай сыграем на тысячу рублей: я проеду этот перекресток на зеленый, а ты остановишься на красном. Проиграешь - отдашь десятку.
- Давай. - ответил парень и отвернулся.

- Живем, как умеем, - зло подумал он, залазя на скользкое и холодное сиденье. - И играем, как живем.
Он понял, что игра его закончилась. Он переехал перекресток и в тоже самое мгновение, засмотревшись на красоту окружающего его сурового, северного, но истинного и простого мира, он вдруг всмотрелся в себя.

    
 
    
 
 
 
 

      Времена года здесь большая роскошь. "С утра была весна - к обеду осень на излете." Была весна, а лето не настало. Солнце засело где-то на сопках и принюхивается  до запаха оттаявшего оленьего ягеля, словно пассажир проездом.  Дождется ближайшего вездехода и  е..прет в направлении Магадана, а оттуда в Майами самолетом. В мать всех русских городов  -  Сочи  - лечить последствия соляных обморожений.  Мать ее..  А задумаешься - шляется ведь по Европе,  являясь матерью восьмерых детей: четырех  эпилептиков и трех  наркоматиков, одна земля нормальная. Вот и жди когда предьявит лето -  может наступить, а может и не наступить. Пускай ее крокодил задерет, после отпусков. То-ка после отпусков. А кто забудет про отпуск? Только после отпусков, разумеется. Он давно привык к гулу моторов и фырчанию копрессора. Раньше было - поспит минут пять, а потом откуда не возьми как это навалится, накатит на шары. Вырвется, проматерится, вспомнит про моторы, в кательную спустится, посмотрит, приляжет в кательной. Полежит, пока снова не накатят красные уже шарики, под пологой лилового тумана. Снимется, еще немного послушает и снова в гостинницу. Жизнь требовала его себе, чтоб сохранить под подол хотя бы до лета. Смерть, разумеется, обрадуется, когда он найдет достойный компромисс - отключит все моторы. Она возрадуется - да железный прут ей в, это..
Жизнь прелестна и очаровательна и ничто на земле не заставит его раньше срока закатать глаза, заснуть - без мазы. Правда она все же строит свои коварные планы: компрессор как-то достукался, коренной тек, а больше ничего, никогда. Сообразит, бывало план среди ночи, ночи, ну полярная ночь кругом, сообразит, короче маленький планчик и зевает над запасным агрегатом. Планы-планами, а охота - в охоту: пройдя пару километров, заворачивал обратно и радовался заслыша стук компрессора. Масла подлить - не жалко. Не в тягость и ночь рядом провести. Дай обниму тебя. А вообще знаешь, зачем мне баба? Но лучше не задумывайся! Такая уже это вещь - баба, о которой лучше не задумываться - рука в карман лезет. О, то была интересная история. Обстоятельства очень непростые, как много хорошего люди умеют запомнить от природы. Жизнь была прекрасна..

Когда она переспала и с болотным хрычем наш герой понял, что пора бы и расстаться, и прекратил высылать деньги. Он, наверное, себе сказал:" Харэ, она уже второго родила, пора сосать из государства." И не смог иначе.
И вот теперь его сильно взволновало, чему давно уже запретил волноваться. "А тьфу! А иди ты ахе! Я тебя заклинаю. Отойди от меня, я тебе ногу поломаю. Мальчик - мне ничего не нужно. Хорошо, полежи - отдохни.

Когда  смог сделать так, что мальчик заснул, его ум заняла работа, трудовая деятельность, о которой на Большой земле намекали парторги. Когда надо взять что-нибудь надежное и крепкое, и сжимая в ладони заработать твердую зарплату. Хотя, кто ее платит? На него напала тоска по океану.
"Туда ехать надо, бросить все и на лед, размером с Африку."
Ему на ухо пришли слова и из детской жизни:" Жрать хочешь? В лес иди! Живо." И он представлял тундру своим большим и добрым лесом.
 Это ничего, что она такая - воображение представляло  полянку за полянкой, соседей грибов, а ягоды тут слаще даже тех, которые он жадно рвал ртом с травой, когда был ребенком. Иногда ему все же доводилось бывал на море-океане - ловил рыбу, но было это с лодки с мотором и у самого берега. И как можно быстро возвращался. Порой ему приходилось, дрожа всем телом бросать незатопленные сети на дне лодки, и как пригнанный в упряж олень скакать обратно, в гостинницу волоча на снегу путаные веревки. Ибо он уже почти видел холмик и табличку с неаккуратным химическим карандашом на его имени. Нелегкая его регулярно проносила. А те золотые разработки, которые велись дальше, в океане, те смелые и больные на голову водители как-то не пришивались к его характеру. Он был земным человеком, в прямом смысле земным. И хотя большую половину года земля аж проседала под лютыми холодами, существовал он не бедно: платил алименты,
"алименты" платил, но совсем не чувствовал этого.
Будто на родной земле он жить бы не мог - нужда б сгнобила, а выжил там, где и в голову бы не пришло выжить русскому человеку. Успех, гнилой своею сущностью благоволил ему во всем, кроме семьи и любых присущих каждому человеку семейных радостей. Думал ли он когда-нибудь о детях, не о своих детях, которых он принципиально не хотел состыковывать со своей жизнью? О его первой любви? По своему маршруту он находил множество женщин и влюблялся и просто любил, а многие из них отвечали ему горячей взаимностью именно за его "мороженные" деньги. Возвращаясь в этот город, в котором родился он оплетал знакомых и родных сетями своих потребностей пока не переводились у него все деньги. В последней-предпоследний день перед вылетом он приходил туда, вокруг чего он кружил и куролесил все это время, а она стояла ровно и смиренно. Он не давал денег, а она и не просила. А он знал, что у него больше нет, как и нет у него на острове места для двоих её мальчиков. Поначалу у него была непреодолимая потребность видеть ее глаза. Поначалу он радовался и рисовал толстой полосой страдания, в своем внутреннем пространственном воображении их очередную встречу.
Он уехал на север в те жестокие шестидесятые - полные тотальной и всеобьемлющей нищеты, и не знал, останется ли там жив. Опуская времена беспощадных, нечеловеческих испытаний, выдавшихся на его первое время на севере, заметим, что к середине второго года он увидел себя в этой жизни. Так бывает, когда человек в первом круге тяжелого жизненного оборота забывается, а потом вдруг просыпается новым, совершенно другим человеком. Как раз в это самое важное для него время ему прислали письмо из родного города. Неприятный, но довольно правдивый школьный лист. В конце письма он даже почувствовал некоторое облегчение. Ему даже понравился стиль, в котором некто-то заботливо и проработанно составил всё, и где убедительно выразился обо всех, и о тех кого он почти забыл, не оставив и процента сомнения. В тех строках говорилось о ней, о ее позабытых пристрастиях и обжигающих его привычках. О, женщины, женщины, каким вы пропитанны ядом? Сколько они могут безжалостно жалить, а им бы научиться двум простым вещам: необыкновенному и порядочности. Однако, зачастую не обладая ни тем, ни другим - поступают как всегда. И знающий ее тайны "доброжелатель" расписал по теме. И благодаря этому теперь он знал, какое мучение страшней огня, и пепел дущевных мук. Он оценил в женщинах самое необыкновенное, и ко многому уже пришел сам, потому что горел. И теперь-то он знал, что с женщинами он может быть порядочным, страшно порядочным, беспощадно и непримиримо порядочным, и невыразимо дисциплинированным.

Но надо внести порядок и в дела. "Дисциплинированное" солнце, мать восьмерых детей, в этом году очень оживленно вышло на работу, что нашему герою тоже было не трудно, и даже вдали от всякой дисциплины он хватко позапроавски вносил свой вклад в их совместные летние обязанности.
С великим наслаждением он перетащил всю ту рухлядь, оставшуюся после переборки двигателей, из гаража в кузов последней мащины, проходящей его островом на Большую землю по первой, еще тоненькой волне, и заглушил лишний уже теперь дизель. Прислушиваясь к неожиданному для себя звуку тишины он был счастлив по весне, как должен быть счастлив любой человек, стоящий на пороге и чувствующий приближение волны трансформаций пробуждения. Через неделю он должен полететь по солнечному маршруту в Сочи.
- На автобазе чего говорят? - спросил он водителя. Формально он числился шофером автобазы. - Как отработали?
Водитель, коренастый парень с короткими руками и ногами двинул широким плечом под кожанной курткой.
- Ничего.
- Может рыбки?
- Нет, я везу сколько надо.
- Полегче налегай протекторами. В позапрошлом году один пару дней просидел на воде. Катер чалит - он тонуть. Капитан из рубки кричит: "готовь пять удилищ и мелкую сеть!" Баба, вся в белом, с борта орет: "нам же в загс!", а он похоже пузыри пускает..
- Я поеду? - водитель замял пальцами длинные рукава куртки. - Послушаю там, что на базе говорят.
- Ну хоть песца.
- Согласен.
- Ну вот и хорошо. Родителей не забываешь?
- Нет их уже.
- Сейчас спущусь вниз, принесу.
Он вернулся со свертком из газеты. - Я тебе тут второго приготовил. Возьми, красивый. Директору автобазы отдашь, или кого знаешь.
- Передать, что, на словах? - спросил водитель. - Время есть, я уже никуда не лечу. Работать буду - новые машины караваном идут.
-А-а.. Передай, пожалуй.. - он посожалел о том, что летний отпуск ему все же не по чину. Подожди, соображу..
- А у тебя есть еще газета? Я песцов заверну порознь, в две газеты.
- Газета есть, слущай, я сейчас прибегу. - он спустился вниз, подвигал ящики, приложил ладонь к прохладному дизелю, поворошил пачку журналов.
- Когда приходит? - прокричал он вверх, наружу.
- Так не сегодня-завтра навигация начинается, слышал?!
Держа пару газет в руке он вышел. - Нет, в первый раз слышу.
- Теперь знаешь, мать..
- А-а..
- Директор автобазы, чудно мне его имя называть, ребята говорят он очень хитрый.
- Он всегда был такой..
- А чем выше, тем больше.
- Не нам с тобой судить.
- Ребята говорили ему - за пол-года надо предупреждать, летом каждый день дорог.
Слушая его, он подумал про Сочи.
- Я девчонку нашел - легкая, вежливая - ехать боится. Попробую ее - привезу. Только трудно это будет сделать в этом году, как я не старайся.
- Не очень трудно.
- Ты меня чего, не понял? Не будет у меня свободного времени.
- А когда караван?
- Директор говорил будет сильная жара, но все равно, минимум через три недели.
- Как он там? Надо бы заглянуть.
- Хорош, по такому случаю.
- Наведаюсь-ка я к нему.
- Да он про тебя и не слыхал. К нему весной разный начальственный сброд съезжается с Магадана. Слюньки пускает. А когда уезжают - у него вид очень плохой..
- А что?
- Шкурки - любят шкурки и шампанское.
- Накрывает?
- А как же.
- Навещу. - сказал он уверенно. - Как только соберусь.
- Так ехать уже? - спросил водитель. - Или еще подождать?
- Нет, езжай.
- Так может чего передать?
- Нет, спасибо, езжай.
- Спасибо, - водитель взмахнул свертками из газеты.
- Будем.
- Минутку подожду, на всякий случай?
- Езжай.

   
 
 
 
 

      Без обидняков: еще в подготовительной группе детского сада Антон Долганин схлестнулся с самой большой проблемой. Ведь подростку из оленьей шкуры нелегко справиться с алфавитом. По шесть секунд в день, весь в г..борьбе он единоборствовал с азбукой.
Все взрослые, а их было три: две воспитательницы Тамара Харитоновна и Раиса Денисовна, и нянечка Элла, как могли помогали и передразнивали нашего героя. Элла вообще усмехнула в нем не столько частные проблемы, истекающие из мыльного пузыря, сколько общеизвестные признаки недомогания всего организма. Это потом, когда подведеная к горлу воспитателя рука чуть не сделает ту инвалидом, а Антон наконец вымолвит: "Представьте себе, я наконец-то заставил себя попроситься пописать, вы отведете меня?", персонал детского сада сделает соответствующие выводы. Алфавит и стал той меркой жизненных испытаний, от которой в дальнейшем Антон, уединяясь от всех мерял школьной линейкой. Но то потом. В эпизоде с ночным пи-пи он проявил себя человеком жестким, индивидуальным по характеру, много не болтающим, но объективно разговаривающим человеком. В последствии в разговорах о себе и в посылаемых повсюду E-mail-ах он говорил:" Я не был ни безответственным, ни недисциплинированным, ни эгоистичным, ни беспощадным, ни холодным, ни жестоким, ни катастрофичным, ни горемычным, ни проблематичным, ни гордецом, ни невозможным, ни силачем, ни хищным, ни упадочным, никем, был я дураком." В связи с тем мы точно не знаем, говорил он это вслух или просто думал, но что в интернете выложил - сто процентов.
"Думал одно, говорил другое, и ему казалось, что он - это не оно, и выбираясь из одного "думала", глубже увязал в другое." А другое заключалось, как раз, в обворожительной магии бусиков, нашитых округ его груди, и когда воспитатель требовала озвучить ту или иную букву алфавита Антон говорил:" Тыкопрантыватыркын".*
" Сукин-сын, какая это буква!? - орала воспитатель.
"Тынэранкопрантыватыркын".** - безудержно лопотал Антошка в ответ, кося лиловым оленьим глазом, под стекло.

Между прочим наш геройчик-то оказался прав, его хитрость очень скоро пригодилась ему, и всем остальным. После счастливого и обворожительного хищения государственной собственности, маскируясь под изгаженный облик хорошего и честного народа так приятно затем сказать :"Тынеправкантуйпацан". Это очень сильно.

Вероятно что как настоящее искусство, оно перевалилось из героического прошлого в героическое настоящее, оставив по-настоящему хороших людей глазеть из-за прикрытой двери без должного образования. Теперь уже никто ничего не в силах исправить - все в плену у "орды". Горе себе, горе другим будут нести эти "временные квартиранты", пока окончательно не скатятся в ад.

- Да, - сказал наш сапог-скороход, глядя в перспективу тайги, после того как подрос и решил убежать с продленки детского сада. - Здорово же мне будет одиноко.

Антон понимал всю глупость и бесперспективность этой затеи - бежать в Москву, но выйти из этой ситуации он уже не мог, так как ему не позволяли его ум, гордость, и упрямство. В связи с этим он говорил ещё следующие слова:"делайте ставки, господа", "ставки сделаны" и "игра стоила свечь". Последнее, правда, может принадлежало и не ему.

Между тем, как тучи над человечеством сгущались, их продолжал сгущать Антошка, от кисти нашей палитры как-то мастерски ускользал третий герой нашего повествования: Андрей Пилюгин, господа.

Да, как трудно говорить: единственным любимым человеком в судьбе Андрея Пилюгина был Пилюгин Андрей. Андрей Пилюгин ишет встречи с собою. Они встречаются, но увы, слишком поздно. Андрей успел капризнуть на себя. Он не видит радости и находит успокоение в одиночестве. Как сказать себе:" Иди нафиг?" Как себе рассказать об этом? Когда-то на него нашло, он что-то слышал от других. Но что?
- Иди нафик! - пробует Андрей. И у него это получается.
Между тем Андрей, которого послали, возвращается. У него тоже не легкий характер:
- А можно мы пойдем вместе?
- Не знаю, можно попробовать. - сомневается Андрей.
- Жить будем - не помрем? - радуется Андрей.
- Именно так.
- Так что, пошли?
- Побудь немного.
Убедившись, что находиться в одном теле двум дольше невозможно, Андрей арендует "Ракету" с командой, отправляется и бросает за борт.
- Давай разберемся! - кричит ему Андрей. - Зачем меня ты топил? Не много на себя берешь?

Как покажет всё дальнейшее, на том и закручиваются все остальные обстоятельства. Здесь действительно приходится понять непонимаемое. "Быть или не быть?" - для Андрея вопрос не праздный, а очень конкретный.
Но не отпускает недоумение, и где-то там сомневается: "А правда?"

Вот примерно как про то-же самое трактует кодекс самураев:
"Издревле люди мыли золото и считали зто самым драгоценным металлом. Когда золото иссякло, люди начали добывать серебро и называли это самым драгоценным металлом. Кончилось серебро, и люди добывают медь, утверждая, что это самая большая драгоценность. Скоро закончится и медь."

Одна из уловок памяти - заглушка. Порой она доведет до изнеможения, память. Заглушка, по-восемнадцать часов материть, иначе - память, заглушка. Память об утраченном, неосторожно, нечаянно. Больно ранит, казнит детский лепет в кино, в искусстве - расплата, память. Вызывают сильнейшее потрясение шаткие шашки политиков, мурашки, заглушка..

- Прийдешь на похороны? - спросил Андрей Андрея.
Андрей подумал: "какого хрена ты не делишься?"
- Нельзя переделить память, - отвечает он. - По-настоящему горе можно пережить только одному. Смерть - другое дело. Вместе и помирать легче - прийду!

"Скоро закончится и медь - люди нароют глинозёма, и натрут желтой краски." - парафразируя японских мудрецов успокаивает себя Андрей. Да, он снова один и значит сегодня ему повезет. Тем временем в его животе ни крошки, а эта тварь - Андрей валяется на диване, который является его постелью. Он стоит и смотрит в упор.

В описываемых обстоятельствах мы могли бы ловко, дня три изматывать читателя, взяв его на крючок. Это очень похоже на ту ситуацию, в которой все гадают: ну когда же писающий мальчик осушит фонтан или утонет. И в то же время отличается. Ибо писающий мальчик всегда один, а наши герои сообща и всегда рядом.
Первым, мы рассказали об Антоне, который, как мы уже знаем обещал выучить алфавит, если воспитательница не убьет его соленой рыбой.
Потом Андрей, который разговаривает сам с собой.

И наконец всегда на нашей диспозиции обитает Рыжиков Сергей, который расчитывает только на себя. Он всегда может расчитывать только на себя и с сожалением убеждается, что ему некому помочь. В конце-концов он притянет за уши соломенный домик. Пусть на большее его не хватит. Но он будет упорно защищать свою мечту веслом. И топором, и если прибьёт нескольких, то быстро накопает других, и покрасит сусальным золотом. Остается только сказать, что мы находимся в странном и довольно непривычном состоянии, как бы спрашивая себя: "Что ты наговорил?"
- Ничего, просто я глубокий и просвященный.
Впрочем, оставим этот важный вопрос для дальнейшего промывания.
Признать свое поражение - "ничто". Потому что словом наш общий полный упадок не воскресить. Не привести к сметению ли, смирению, не скрыть позора и не возродить человеческого достоинства. Имеется в виду, что на всем протяжении мы будем немощны, как писающий мальчик, который не может остановиться. И уподобясь старине, героям Сервантеса и Рабле, мы будем от всей души стремиться к тому, чтобы читатель писал от смеха и катался, что называется, на колбасных ошкурках. Итак, мы видим, что дух наш не сломлен. А выдержать большое испытание словом способен и маленький ребенок.

До сих пор было известно, что все герои комических произведений, как правило, далеко не дураки. Однако самое страшное для человека - испытание совестью.

Человек получился не только превосходной, но и гремучей бомбой с часовым механизмом. Бом!


* сеть ставлю(чук.)
** две сети ставлю

     
 
 

      Готовя этот материал вместе с чистым чувством юмора и с проказами от своенравных девиц Орфографии и Пунктуации мы решили по ходу текста делать некоторые пояснения, которые, как мы уверены, тут уместны, и которые дорогой читатель сделал бы для себя и сам, чтобы не скользить по льду или наоборот - не упираться рогами в дебри. Все дальнейшее повествование изложено верно и мы от себя не добавили ни единого слова.

Малые рамки фантазии не позволят во всей полноте осветить это замечательное событие: появление на свет нашего главного героя - Антона Долганина. И если размышлять о том по всей широте и полным материалом излить на почву нового капиталистического сообщества, в котором мы все живем, со всеми его антогонизмами, изломами личности и семьи, чести и долга, мужества и..., то получится характерное смещение в сторону измышлизма, параллелитического подобизма, схожести, а порою явного биографизма, двойничизма, искажения событийности замысла и подмены действительности.
Многое можно рассказать очень просто, о чем-то в основном, однако наш разговор сейчас пойдет о торбазах. Торбаза - это чукотская обувь, сделанная из шкуры северного оленя. Сегодня не многие знают о том прекрасном народе, живущем на самом краю земли, а раньше это задевало всех.
Эпохальное произведение, созданое народным творчеством, и перу его принадлежащее, этот тетраптих: Чукча на севере, Чукча в городе, Чукча в море, и Чукча - большой дурак, по словам многих знатоков последнее является как бы ключом ко всему остальному, с 1990 года полностью применено на себя, да так и осталось незавершенными. А народ, к которому приложили это клеймо незавершенности, жил себе, и живет..
Вернемся к нашим торбазам.
Как тут уже говорилось торбаза - это шкура северного оленя, обращенная в обувь после специальной доработки, прочное изделие в условиях тундры и вечной мерзлоты. Во-первых, достоверно известно, что они придуманы чукотским народом и очень удобны. Во-вторых, мы считали бы нашу мысль несовершенной и незавершенной, если бы не сказали читателю, что именно из торбазов появился на свет Антон Долганин. Это, конечно, может выглядеть расплывчато и неясно, но в конечном итоге в этом-то и таится засмысел и художественная концепция произведения, ключевая его часть и основной код: Антон Долганин - торбоз.
Тот, кто мало-мальски знаком с северным оленем, ему известно как скользка и ласкова шкура северного оленя после специальной обработки: "Если кто-либо хорошо знает как выделывается шкура в процессе специальной обработки, чем она выделывается, тот понимает что много придется опустить, но если описание правдиво и верно, то читатель сам почувствует все очень сильно, и к концу даже может полностью остаться опустошенным."
Величавостью своего преображения, преображение Антона Долганина из торбаза, с лихвою затмит преображения Ленина в гриба. Уделает, зароет, закопает, не оставит и восьмой части от былого величия вождя.
Методика "преображение и концы в воду" давно известна миру. Таким образом создан сам мир. Но предположение о том, что духовное может содеять недуховное - одно из самых сложных психологических ощущений, но всеж-таки знакомо людям и применяется по мере возможности, и по состоянию здоровья.
В "Пилрыдоле" вместе со всеми здоровыми чувствами, кроме, разумеется, нездоровых
"ощущений", читателя охватит дополнительное, сверх-молекулярное, а порою очень сложное желание дополнений, которые как бы предшествовали повествованию. Ничего не поделать. Все, всегда находится в таком положении, в котором сейчас есть, то есть - в нынешнем. На все требуется время, а в "Пилрыдоле" имеются еще свои сложности и особенности: изображена жизнь одного торбазенка вкупе с двумя другими предметами. А ведь те два простых предмета, два полноценных героя повествования, еще даже не обвеществлены.
То есть налицо параллели в кольце - неразрешимая ситуация.
Уже с первых строк читателю непередохнуть и тяжело в атмосфере непонимания. А нашим героям легко - один со вкусом живет в должности директора компании Битрикс везде, ибо ему, Сергею Рыжикову, уже позволила это его должность, и передает эстафету легкости бытия в Новосибирск, в добросовестные лапы своих "золотых сертифицированных партнеров" из фирмы Аглаис - Андрею Пилюгину и Антону Долганину, прикованным к ближайшему хлебному, и к продаже интернет-магазинов клиентам. Вот такая "халабуда из интернет-гербалайфа", "хижина дяди Сережи", который, может, скоро заживет в добротном, вдали от глаз со вкусом построенном "домике", в районе Карибского бассейна.
А что их-то привело сюда? Или что их-то заставило? Поставить жен и детей в ситуацию зависимости от одиноких продаж (это не будет опущено в нашем произведении), стать подводной, безвоздушной частью айсберга? Ясно одно, что бежали они сюда, чтобы не заниматься одним делом со злыми и пьяными, униженными и обворованными рабочими на фабриках и заводах, злыми и пьяными, унижающими и обворовывающими гос. служащими-бизнесменами по конторам, злыми и пьяными, то этими то теми, по мере продвижения по службе, военными в казармах, и не подлежащими никаким унижениям и никакому обворовыванию по причине никакой дальнейшей возможности для этого, но все равно злыми и пьяными крестьянами и крестьянками по деревням и селам.
Жизнь же под крылом конторы Битрикс протекает неторопливо, по раз и навсегда заведенному порядку, а порою и беспорядку, но в относительно свободной ауре. Никто регулярно не материт, никто не предписывает графики работы, никакого строгого расписания. До полудня пописал программу, после полудня выпил бутылочку пива и помечтал с нами или с другими людьми об устройстве дорог на острове Рыжикова. И как будто все окей. Но нет. Тяжело здесь. По существу жить без денег, без возможности одаривать ну хоть чем-нибудь родных и близких - это пытка. Безденежье и ежедневное преодоление его настолько глубоко и полностью вошло в сознание этих людей, заполнило все отсеки с совестью, честью и щепетильностью, что стало лишь вопросом наличия дырочек на дудочке у крысолова.
В долгих начальных предложениях (а как хочется быстро) раскроется затушованное, но реальное состояние дел. А по отдельным углам и проделкам новосибирцы смогут рассказать читателю, а главное помочь разобраться в основе всего, что таится под чудным словом - Битрикс. Главные наши герои, скромные труженники прийдут, наладят соц. сети(народные интернет-магазины, анекдотичным образом, эдаким лейтмотивом, испарением уже висят над всеми нами).
- Девушка! Вам в какую социальную сеть?
- Спра-ва!
- Извините, я буду гадить слева. Давайте поговорим через дверь?
Отдельным словом хочется отблагодарить героя "Борода". В начале девяностых он попробовал пробиться к мозгу кулачных бойцов большого бизнеса. Но сломал инструмент и устроился на работу в Битрикс. Это ему принадлежит: "Выбирая между маслом на -36 и домиком под Зальцбургом, нормально финансируемый доцент выбирает домик под Зальцбургом."
Или:
- Жить невозможно, но делать их надо.
- Зачем?
- Чтобы вырастая они объясняли нам зачем.
Но даже вечное ожидание свиданий с деньгами не должно рассматриваться как препятствие в борьбе за преодоление социальной безграмотности. Причем безразличие большинства нищенствующего населения к соц.сетям трактуется, естественно, как
"нарушение в развитии" и диктуется через призму "борьбы с нарушениями".
"Давайте научимся, наконец, жить и работать, не давая ни жить ни работать." - сказал не помню кто.
Казалось бы, приход новых "по-сертифицированных золотых партнеров" нарушает и без того жестокий уклад жизни всех остальных, и активирует их для самозащиты..Подвигает на разные уловки, с помощью которых бедные люди защищаются от очень бедных, и даже толкает их на подвиги, но не в Битрикс; Рыжиков сам все хорошо придумал, сознательно и подсознательно ввел в обиход.
С приходом новых "соискателей на хлеб" тон настроения остальных меняется с кислого на мажорный. Потоки светлого и темного пива заливают полы, монологи сменяются диалогами и вытесняют из помещений детей, надеющихся на оставшиеся после праздника конфетки. Однако, привлекает то, что все всем рады, а сам руководитель конторы уже " открывает новые просторы" у себя в голове. Он изо всех сил скрывает эту свою радость,"ему трудно под панцырем из мелкой шиферной чешуи на крыше и он создал в себе домик под соломой". Но нагружаясь, растет чувство одиночества и спининговая тоска. "Работай, работай!" - говорит себе Сергей Рыжиков.-"Работай, работай, работай! И держись, не изменяй своим привычкам. Они тебе помогут в чужом, неизвестном, пока, мире."
По многим меркам и поступкам человека можно определить насколько его одолевакет тоска, как внутри его обострена борьба. Мы сможем судить об этом не по одному эпизоду повествования, а пока вернемся к нашим торбазам.

     
 
 
 
 
 
      Шестидесятники сформировали себе некую государственную систему: дом или корабль - зеркало в которое плевали. С одной стороны они чувствовали себя безобразной его частью, так как красивого и доброго в нем было очень мало, а с другой - переростками выросшими из комнатного горшка, пытаясь верхушками задеть сквозняки из окна напротив. И чем выше они поднимались, тем плотнее к ним вставали ряды банановых пальм и ближе были лейблы на фирменных брюках. А потом, по мере приближения, все это кто-то ловко разворачивал и оно уплывало косой тенью скрываясь за горизонт, за темные острова, а с ним и осознание того, какая же безобразнейшая разница лежит между бананами и собирающими их мачо, которым никогда, никто не позволит стать людьми.. Сволочи говорят что от этого на душе Леонида Ильича становилось теплее. Но в мыслях его, оно, его государство было наполнено живыми человеками. И когда задували серьезные северные холода в его, в единственном из всех государств, пили дешевый коньяк, никогда не жгли мусор в мусорных бочках чтобы согреться, а было лениво, хорошо и весело. Брежнев был великий и большой политик, а кто-то, не любивший ни людей, ни кого, топил его своею лапой.
Кучами лапы сгребали добро подальше от людских глаз и в кубышки. Дочиста вытрусить магазины, разметать мясо до куска им даже нравилось. А Ильич жалел всех, ему было жаль выжигать каленым железом даже собственное дерьмо. Лапы гребли все чаще и чаще, и в конце концов уже безо всякого стыда загребали самые лакомые куски. А он думал что люди сделают еще и всем хватит. Чтобы что-то подправить в те времена нужно было чаще поднимать голову и показывать страшное лицо. А он грустно прислушивался к скрипу удаляющихся дней на бесцветном московском снегу.
И когда лампа совсем погасла и толпа последователей растянулась на ковре, то в стране уже сгорали последние частички доброты и остатки государственного добра. Когда он лежал на глаза всех ложился косой дожде-снег, чтобы всем все стало видее, и от этого становилось даже тяжелей. Всегда так бывает, когда не знаешь чего ждать, а рядом радуется таинственный, но хорошо знакомый по старым проказам лапочка.
И вот что вызывает особое удивление, это просто особенное национальное чувство которому очень сложно дать какое-то определение: всем мнилось, что всем плохим в своей судьбе они обязаны проискам "кремлевских уродов". Вероятно все думали что нехорошие люди где-то очень далеко, а им нравилось быть хорошими, а вокруг одни плохие; прелестнейшие дураки - они не видели среди них себя. А случись им еще быть и мудрее, то они бы заметили, что народили целую армию тьмы.
А когда они все же заметили это, то своей вины уже никто из них не ощущал. Все померли.

Армия тьмы росла, отрывалась от пола, укутываемая от сквозняков, снега и дождя. Каталась на пионерской травке, забиралась на комсомольские стройки и даже что-то бурила, получая партийные билеты, и ужасно потешалась над шестидисятниками, над их наивными клятвами и тончайшим слоем благочестивой человечности. И даже когда земля под ними сотрясалась на танцевальных побоищах, а юность залпом пронеслась в злых и бездумных драках - они ухохатывались.
Великая, безумная армия тьмы не научилась тонкостям душевной нежности. Не научилась радоваться простым подаркам наивной природы. Не научилась работать. И самое страшное - жить по-человечески. Однако, им хотелось всего как на западе, всего как на скатерти-самобранке и они безжалостно пустили бедному зеркалу кровь; сначала она поднялась по пионерский галстук, а потом и их самих попросту нестало. В зеркале все было для них, а они и были всем им. Вот так..
Напоследок они родили детвору с "осколками в глазах". Вот про эту детвору мы и станем говорить, и послушаем что-нибудь про них.

 
 
 
 
 
      Стопочка жила на самом высоком месте, в самом высоком шкафу польского гарнитура, на кухне, между туалетной бумагой и ваниловым экстрактом. Она была настолько крепка, что выдержала три падения на пол.
Иногда детский глаз смотрел через нее на январское солнце, затем переворачивал и пытался рассматривать во льду за окном крупные ягоды рябины.
Часто ее брала женская рука и делала на тесте дырки на пельмени и она каталась, как крепкий баркас по белым барашкам вдоль теплого берега моря. Потом рука аккуратно обтирала ее об кухонный фартук и желчный рот выпивал из нее водку, до капли..
И она бывала синяя-синяя, совсем синяя, как сине-зеленое стекло. Рот пил и говорил, а чьи-то уши всё слушали, слушали, а он, прикрываясь рыбьей лапкой, полоскал отцов и шептал о том, как прекрасно было бы торговать колбасой. В другое время, для других стран, это была шикарная и вполне безопасная болтовня, но вот верить в это, было никак нельзя. То был шестидесятник.

Любой из них, до поры до времени, был "дельфийским оракулом" и за каждым тащился "философствующий хвост", пока в 91-ом все они разом не закричали: "караул!" А та пара гениев, что никого и ничего не боялась и все же взобралась на трибуну, так вот той паре, как раз, просто и нечего было сказать людям, кроме пространных политических изложений. Они старались все разрушить и построить свой дом из словесного песка, а если кто бы и спросил с них "за пустое", то стало модным громко звать, или улизнуть в благополучный зад..пад.

Потом стопочку разбили. Он разбил.
К началу восьмидесятых почти все шестидесятники спились, по-разводились и "обмаракались", как бездарные художники.

Когда долго живешь, то привыкаешь к тому, что есть. Те, которые жили в Москве и Ленинграде называли себя интеллигенцией, как больше нигде в мире, в других местах. Причем московская интеллигенция была "параллельная", а питерская - "перпендикулярной".

Жаль было бы пропустить то лето, в начале девяностых, когда и те, и другие, встали-таки вдоль метро с колбасой. К сентябрю-октябрю уже, выросшие из утрушенных пиджаков, с оглаженными бородками, они имели очень странных лиц выражения, и были согласны снова бежать на работу, в метро, да поздно: не соблюдая никаких предосторожностей, они сами себе написали "книги бурь", и народили "армию тьмы".

Хотя хорошо знали "лихие времена", а некоторые просто чудом в детстве уцелели. Их роднило еще что-то общее, а именно: желание помереть всем вместе и в одно время. Если бы они разом подожгли просаленные хвостики колбас, то страна явила бы собой храм новой веры, в новые времена, при отпевании дураков.

В наши дни любой из живущих в нашей стране - уже "герой нашего времени". Поэтому, мы попытаемся рассказать не про одного, а объединить сразу три головы в одном, и выпустить это на продуваемые ветрами улицы Новосибирска. Порознь, они ничего из себя не представляют, но, тёсаные с одного тёса, крашеные одной краской, а если сложить начальные слоги их фамилий: Пилюгин, Рыжиков и Долганин, то получится - ПИЛРЫДОЛ.
Он действительно скромно ходит своей дорогой, ведь иначе нельзя сегодня в стране.
И к Мойдодыру долго привыкали.

Я искренне люблю этого своего нового героя. И хотя имя это еще ничто в устах России нынешней, но я верю, что тремя своими головами, он вздымется столь высоко, что слава его уже не померкнет никогда. Откуда не смотри - Пилрыдол всем хорош. Он сложен из трех голов, он живет среди нас, он как все мы. И уже этого вполне достаточно.