В этих рассказах нет вымысла. Здесь нет совпадений. Все имена и события подлинные.

Зимовка приближалась к концу. Утром 3 февраля 1971 года в нашу бухту
вошла американская немагнитная шхуна «Хироу» для того, чтобы забрать грузы, оборудование и
материалы научных наблюдений американского микробиолога Джона Крума, который зимовал на
станции Беллинсгаузен по программе обмена учёными. Все эти грузы вначале будут доставлены
на антарктическую станцию США «Палмер», а оттуда на ледоколе «Глетчер» – в Соединённые штаты.

На «Хироу» вернулся с острова Десепшен и наш географ Леонид Говоруха, занимавшийся там изучением
последствий недавнего извержения вулкана, в составе международной исследовательской группы.
Вместе с ним прибыл фотограф из журнала «Нэйшнл Джеогрэфик» Билл Куртсингер. Он будет жить на
нашей станции две недели, и фотографировать представителей животного мира, в том числе проводить
подводные съёмки тюленей, пингвинов и морских леопардов.

Пока происходила погрузка на борт судна ящиков Джона, около 11 часов утра на горизонте показался
парус. Мы были чрезвычайно удивлены появлению в этих водах небольшого парусного судна.
Примерно через час в бухту вошла 17–метровая яхта «Ауани» (Awahnee). Я завёл катер и провёл яхту
поближе к берегу, после чего перевёз на берег весь её экипаж. Это была первая в мире ферроцементная
(железобетонная) яхта, предназначенная для кругосветных плаваний, построенная в Новой Зеландии.
Владелец яхты американец Роберт (Боб) Гриффитц – человек довольно зрелого возраста, участник
Второй мировой войны, по образованию ветеринар, теперь увлёкся кругосветными путешествиями.

Рассказывал, что однажды попытался побывать в Советском Союзе, но безуспешно. Его яхту не пустили
в Одессу и не разрешили высадиться на берег. Он по наивности думал, что к нам так легко можно попасть.
Оказывается, прежде надо было соблюсти кучу формальностей и оформить столько документов, что у
Боба пропало всякое желание наведаться в СССР морским путём ещё раз.


На этот раз он начал своё очередное кругосветное плавание вокруг Антарктиды, выйдя из Новой Зеландии
в декабре 1970 года, намереваясь пройти по маршруту Джеймса Кука, южнее шестидесятой параллели
Южного полушария, и завершить это тяжёлое и опасное плавание протяжённостью около 12.000 морских
миль через 3–4 месяца в Новой Зеландии.

Кроме Роберта Гриффитца на борту были его жена Нанси, сын Рейд и ещё трое членов команды, которые
попросились добровольцами в это плавание: Пат Трестон – практикант из Оклэнда, студент Эш Лоудон из
Отаго, и бизнесмен из Оклэнда Джон О’Брайен.
Когда команда сошла на наш берег, первое, что мы сделали – устроили им русскую баню, угостили обедом
и устроили экскурсию по полуострову Файлдс.

Из Новой Зеландии до нашей станции, то есть меньше половины пути, яхта прошла примерно за полтора
месяца. На всех островах и материковой части Антарктиды, где команда яхты высаживались на берег, они
оставляли специально изготовленные бронзовые медали в память о своём посещении.



Мне так и не удалось выяснить происхождение названия яхты. По одним данным слово "Awahnee" означает
«Мир», по другим так называли трёхногого индейца в мифологии индейцев Калифорнии. А судя по памятной
медали, оно относится к какой–то корейской легенде. Последнего взгляда придерживался и сам Роберт.
Утром следующего дня Роберт Гриффитц зашёл ко мне в медпункт и спросил, нет ли у меня кусочка серебра
и эпоксидной смолы. На вопрос «для чего?», ответил, что у него разболелся зуб, и он хочет вложить в дупло
кусочек серебра, залить его эпоксидной смолой (наверное, сказывалось ветеринарное образование), и таким
образом избавиться от страданий до окончания плавания.
К счастью у меня была маленькая электрическая бормашина, серебряная амальгама и все необходимые
материалы для того, чтобы запломбировать ему зуб по всем правилам. Что я и сделал, и даже под местной
анестезией. Боб так расчувствовался, что попросил разрешения проконсультировать его жену. Дело в том,
что Нанси была прооперирована 3 года назад по поводу липосаркомы, а сейчас у неё в животе прощупывалась
какая–то «опухоль». Боялись – не рецидив ли?
После осмотра стало ясно, что Нанси беременна. Они были счастливы и очень обрадовались, услышав эту
новость. Боб сразу решил не задерживаться у нас в гостях, чтобы побыстрее закончить своё плавание вокруг
Антарктиды. После окончания путешествия Боб и Нанси обещали написать мне кто у них родится.
Вечером 4 февраля проводили яхту Гриффитцев в дальнейшее плавание. Они взяли курс на Элефант–айленд,
затем к Южным Оркнейским островам, и далее опять в Новую Зеландию, замкнув, таким образом, свой маршрут.

На третий день после их отплытия задул сильный штормовой ветер, и мы всё время думали, каково им там, в
такой маленькой яхте, среди бушующего океана и айсбергов, тем более, что ночи уже становились тёмными.
Температура воздуха круглые сутки держалась от –1 до +1 градуса по Цельсию. Конечно, железобетон не
самый подходящий материал для корпуса судна предназначенного для плавания в антарктических водах.
Правда, корпус яхты изнутри был утеплён слоем пенополистирола, а для обогрева использовалась система
охлаждения небольшого вспомогательного дизеля. Вода внутри корпуса яхты циркулировала по трубам,
соединенным с двумя металлическими бочками. Кроме этого, выхлопные газы проходили по трубам,
проложенным внутри каюты под койками.
Через несколько недель, по прибытии в Новую Зеландию, Нанси с сыном Рейдом вылетели самолётом в
Сан–Франциско. Нанси в отделение для беременных госпиталя Сан–Франциско, а Рейд – на учёбу в летнюю
школу. Боб продолжил своё плавание под парусом в Америку через Таити и Гонолулу, и прибыл домой в
августе 1971 года, как раз к тому моменту, когда родилась их дочка Фиона Никола Антарес.
Теперь уже могу признаться, что меня грыз небольшой червячок сомнения при постановке диагноза
беременности, тем более на таком раннем сроке. Ну, мало ли, вдруг ошибся, я же всё–таки не
акушер–гинеколог. К счастью не ошибся.
Здесь я привожу выдержки из последнего письма Роберта Гриффитца, датированного 27 ноября 1972
года, которое я получил в Ленинграде спустя месяц:
«Дорогой Геннадий, спасибо за прекрасную открытку, которую я получил месяц назад. У нас новости,
наша замечательная темноволосая Фиона бегает, смеётся и играет со своим светловолосым старшим
братом Тенои–и. Рейд сейчас стал высоким и сильным, и подошёл к тому моменту своей жизни, когда
должен решать будет ли он предпринимать попытку поступать в Университет на будущий год.
... Кинофильм о нашем Антарктическом путешествии получился замечательным, но неполным. Нам бы
очень хотелось получить твои кинофильмы, снятые на станции Беллинсгаузен, и мы были бы рады
оплатить все расходы по изготовлению копий и пересылке их нам в Джорджтаун,
...Мы часто думаем о тебе и о других зимовщиках станции Беллинсгаузен, особенно когда видим тебя
улыбающимся на наших фотографиях. И мы с большим удовольствием вспоминаем теплоту, дружескую
атмосферу и комфорт, которые мы нашли там – больше чем на любых других Антарктических станциях,
которые мы посетили. Наилучшие пожелания, Боб, Нанси и Рейд».
Да, у Фионы есть брат с таким странным именем, который всего года на полтора старше неё, и которого
родители, естественно, не могли взять с собой в кругосветное плавание на яхте.
Я попытался выполнить просьбу Боба насчёт отправки копии моего фильма. Но, нельзя забывать, что мы
жили в СССР, где никогда не приветствовались никакие контакты с иностранцами. Когда копия фильма
была готова, я отправился на почту. На меня там все выкатили глаза: Вы что, с ума сошли? Какие кинопленки?
В какую Америку? У Вас есть на это разрешение Министерства культуры и Министерства иностранных дел?
Вам что, неприятностей хочется?
Короче говоря, ничего из этой затеи не получилось. Наши контакты с Робертом Гриффитцем на этом
прекратились. Мне было очень неловко продолжать переписку и, тем более, объяснять, почему не смог
выполнить его просьбу. Такое понять трудно.
Прошла целая жизнь. Я ничего не знал об их делах и судьбах. Жив ли Боб, как Нанси, где Фиона?
Ведь ей сейчас должно быть около 36 лет. Многих людей просил помочь разыскать эту семью.
И вот, наконец, чуть больше года назад удалось через поисковые системы в Интернете найти
электронный адрес Нанси Гриффитц. Она теперь живет на Гавайях и занимается выращиванием
кофе на плантациях.

Ни на одно из моих электронных писем Нанси не отвечала, тогда я позвонил ей на Гавайи.
Выяснять, жив ли Боб было неудобно, ведь в этом году ему должно было исполниться 90 лет.
Узнал только, что Фиона живёт там же, но в тот момент находилась в служебной поездке в Канаду.
По–моему Нанси плохо поняла, о чем я спрашиваю, но сказала, что мои письма получала и скоро ответит.
Ответа жду до сих пор.

В 1969-1971 годах в составе 15-й Советской Антарктической экспедиции я зимовал на нашей научной станции "Беллинсгаузен", расположенной на острове Ватерлоо (Кинг Джордж) в группе Южных Шетландских островов. Эти острова лежат вблизи Антарктического полуострова и отделены от него проливом Брансфилд. С севера омываются проливом Дрейка, отделяющим их от архипелага Огненная Земля - южной оконечности Южной Америки. Пролив Дрейка это самое опасное для мореплавания место в мировом океане. Еще во времена великих географических открытий, за проход этим проливом из Атлантического океана в Тихий, моряки получали право носить медную серьгу в ухе, и бесплатно угощаться во всех тавернах мира. Антарктида тогда еще не была открыта, и считалось, что дальше на Юг нет ничего кроме бесконечных ледяных полей и айсбергов.

Станция Беллинсгаузен построена на выходах вулканических пород полуострова Ардли - западной оконечности острова Кинг-Джорж. Примерно в 300 метрах от нашей станции располагалась чилийская метеорологическая база "Президент Эдуардо Фрей", на которой зимовали военнослужащие военно-воздушных сил Республики Чили. 

В один из дней начала января 1970 года, в разгар антарктического лета, ко мне в медицинский домик пришел начальник станции и сообщил, что ему только что звонил начальник чилийской базы командантэ Хорхе Вилья. С ним по радио связался капитан чилийского военного судна "Пилото Пардо", которое находилось в проливе Дрейка. Капитан поинтересовался нет ли на русской базе врача. Получив ответ, что есть, он попросил узнать, не смогу ли я прибыть на судно. У одного из офицеров заболел живот. Подозрение на аппендицит, а врача на судне нет. Есть только фельдшер-стоматолог и матрос, обученный давать наркоз. Во врачебной практике, где бы мы ни находились, и от кого бы ни поступала просьба о помощи, отказывать не принято.

Здесь я должен сделать маленькое отступление. Перед отправкой в Антарктиду нас долго и нудно инструктировали и в НИИ Арктики и Антарктики, и в райкоме и горкоме партии, внушая мысль о том, что, находясь за границей, мы должны забыть, что мы врачи. Любое обращение к нам за помощью якобы могло быть провокацией со стороны разведок Гелена, Массад и других, поэтому если даже мы увидим, что человек нуждается в помощи, то должны пройти мимо и ничего не заметить. Абсурд!  Во время войны врачи лечили даже солдат врага.

"Забыв" об этих наставлениях, я сказал, что готов, только не знаю, как попасть на судно.  Меня попросили не беспокоиться - вертолет уже стоит на палубе и разогревает двигатель. Чилийцы, опираясь на международную практику, были уверены, что не получат отказа, и, не теряя времени, подготовили вертолет. Начальник нашей станции связался по радио с Москвой и руководством экспедиции, находившимся в Мирном, чтобы попросить разрешение на эту операцию, а скорее - обезопасить себя, в случае чего. Но кто бы стал возражать в такой ситуации?

Минут через 30 над нашей станцией показался вертолет, и сел возле моего домика.  Маленький такой пузырек на поплавках, похожий на стрекозу. Это был аппарат конструкции нашего инженера Сикорского, давно эмигрировавшего в США.

- Интересно! - подумал я, подозрительно посмотрев на его бортовой номер "13", - к чему бы это?

Так познакомились. Серхио протянул мне шлемофон и спасательный жилет, и предложил надеть. Ну, шлемофон - понятно, подключившись к бортовой сети можно переговариваться во время полета. А вот от спасательного жилета вряд-ли будет много проку, если упадем в океан. При температуре воды -1 С дольше 5 минут не выживешь. Быстро облачился во все это, забрался в вертолет и мы взлетели.

Сверху открылся очень красивый вид на наш остров, на синий океан с редкими льдинами и множеством бело-голубых айсбергов. Летели минут 20, но и за это время видели внизу китов, пускавших фонтаны.

Впереди по курсу показалось чилийское судно. Сделав круг, Серхио посадил машину на кормовую вертолетную площадку. Нас встретили капитан и еще несколько человек из команды. Быстро спустились по трапу в операционную, где на столе под наркозом уже лежал мой пациент, а довольный матрос-анестезист гордо поглядел на меня поверх маски. Вот мол, как мы работаем - не успел доктор прилететь, а больной уже готов - спит. Пришлось, однако, анестезиста слегка пожурить. Без осмотра хирургом, при неподтвержденном диагнозе, оперировать не полагается. Но делать было нечего. Помыл руки и приступил к операции.

В Ленинграде в клинике академика Ф.Г.Углова, где я работал перед отъездом в экспедицию, аппендэктомии делались под местной анестезией. Общий наркоз в то время считался роскошью. Кроме того, Углов принципиально учил нас делать местную анестезию, которой сейчас не владеют многие, избалованные современной анестезиологией хирурги, а сам он делал под местным обезболиванием даже операции на сердце и легких.

Непривычно было в первый раз оперировать под наркозом. С одной стороны - хорошо, удобно, больной не напрягает живот, а с другой - труднее, так как мы привыкли, что при инфильтрации новокаином (введении из шприца под давлением) происходит "гидравлическое препарирование" тканей и немного меняются их анатомические взаимоотношения. Здесь этого не было. Тем не менее, примерно через полчаса операция закончилась, и капитан со старшими офицерами пригласили меня в кают-компанию на обед.

Стол был сервирован замечательно - много свежих овощей и фруктов, отличные чилийские вина, креветки и какие-то одностворчатые и двухстворчатые моллюски "чоритас", "чолгас" и другие деликатесы, совершенно мне не знакомые.

Побеседовали о разных вещах, договорились, что меня будут постоянно информировать по радио о состоянии больного. Пора было лететь домой. Еще раз навестил пациента. Он уже проснулся и чувствовал себя вполне прилично.

Прилетели на нашу станцию, и Серхио снова посадил вертолет прямо у моего дома. Иду, смотрю - Серхио тащит за мной какой-то ящик. Оказалось, что это подарок зимовщикам нашей станции от экипажа судна - свежие апельсины и авокадо. Ну, если с первыми мы знали что делать, то авокадо никто из нас до этого в глаза не видел, и никто не знал, как и с чем этот фрукт-овощ едят. Пришлось потом консультироваться с нашими соседями с базы "Эдуардо Фрей", и они научили нас готовить авокадо с креветками.

В медицине существует, так называемый, "закон парности случаев". Это значит, что если произошел какой-то из ряда вон выходящий случай, то жди, что он повторится. Закон этот сработал. Через две недели с нами снова связывается капитан "Пилото Пардо" и сообщает, что у одного из матросов тоже заболел живот, и они подозревают аппендицит. Вертолет за мной уже выслали. Наркоз на этот раз пациенту давать не стали, вспомнив, что я им говорил. В общем, все повторилось сначала. Только на этот раз на судне находился еще и руководитель Антарктической особой группы коммодор Эрнесто Йовет Охеда.

После осмотра матроса сомнений в диагнозе не оставалось, и больной был взят в операционную. Операция, как и в первый раз, прошла успешно. А за обедом коммодор Эрнесто Охеда передал мне благодарность от Главнокомандующего военно-морскими силами Чили в правительстве Сальвадора Альенде, адмирала Фернандо Ангуло. А от экипажа судна преподнесли в подарок, оформленные в рамке, четыре фотографии о первой операции. С благодарственной подписью коммодора: "Нашему почетному доктору мистеру Геннадию Гусарову от Чилийской группы, выполняющей задание в Антарктике. Январь, 1970. -  Е.Йовет.О. - Коммодор. 

Через некоторое время нам сообщили из института Арктики и Антарктики о том, что пришла благодарность советскому врачу от чилийского адмирала, о чем сообщалось в газетах. В частности, "Комсомольская правда" в номере от 19 марта 1970 г. писала: ТЕЛЕГРАММА В НОМЕР.  Вчера в Ленинград пришла телеграмма от Главнокомандующего военно-морским флотом республики Чили Адмирала Фернандо П. Ангуло, который выражает глубокую благодарность советскому врачу Геннадию Гусарову.   Г.Гусаров, доставленный с антарктической станции Беллинсгаузен на острове Ватерлоо вертолетом на борт находившегося неподалеку чилийского исследовательского судна "Пилото Пардо", успешно провел хирургическую операцию нуждавшемуся в срочной помощи моряку Дагоберто Киросу Левиллу. Это не единственный случай оказания помощи чилийским исследователям советскими полярными врачами. 

А незадолго до этого многие чилийские газеты пестрели сообщениями об этих операциях. Как только не искажали мое имя в статьях, но самым распространенным было Сеннади Гусардви. Наши полярники так меня потом и прозвали.

Во время зимовки в Антарктиде в составе 9-й Советской Антарктической экспедиции, в середине зимы и полярной ночи, которая в Южном полушарии приходится на июль месяц, мне пришлось вылететь из обсерватории Мирный на станцию Молодёжная.

По просьбе врача станции Олега Ивановича Жукова необходимо было эвакуировать в Мирный больного с оскольчатым переломом голеностопного сустава, так как условий для его лечения на станции Молодёжная не было никаких. Перелёт на расстояние около 2,5 тысяч километров в такое время года, мероприятие, само по себе, довольно рискованное и опасное. Необходимо было подготовить взлётно-посадочные полосы на обеих станциях и ждать благоприятной погоды – хорошей видимости в течение очень короткого светового дня, отсутствия снежных бурь, сильных морозов.

Полёт на самолёте ИЛ-14 должен был продолжаться около 6 часов без возможности промежуточной посадки и дозаправки. Правда, по маршруту полёта  примерно на середине расстояния между Мирным и Молодёжной, находилась австралийская станция Моуссон, но аэродрома на ней в это время года не было. Конечно, в случае крайней необходимости его могли бы подготовить, но это надо было согласовывать по радио с Москвой и планировать заранее, так как за 1-2 дня, и, тем более, за несколько часов, взлётно-посадочную полосу на леднике не сделаешь.

Готовились к полёту очень тщательно, предусмотрев возможность аварийной или вынужденной посадки. Загрузили палатки, месячный запас продовольствия для всего экипажа, газовую плитку и баллоны с газом, и уже собирались вылетать, как вдруг началась снежная позёмка, перешедшая в настоящую пургу со скоростью ветра до 30 м в секунду. Пришлось ждать почти сутки, пока метель улеглась. Снова разровняли взлётно-посадочную полосу и стали готовиться к вылету утром следующего дня, но тут получили по радио сообщение об ухудшении погоды на станции Молодёжная. Полёт снова пришлось отложить из-за неблагоприятного метеопрогноза.

Только на третьи сутки погода, наконец, установилась по всему маршруту, что подтверждали и австралийцы со станции Моуссон. Однако в Мирном в это время снова стал усиливаться ветер и мела низовая позёмка. Несмотря на это, взлетели благополучно. Примерно через три часа пролетаем на довольно большой высоте над станцией Моуссон. Погода ясная. Хорошо различимы домики станции внизу. Австралийцы поприветствовали нас выстрелами из ракетниц. Мы в ответ сделали то же самое через приоткрытую дверь в фюзеляже самолета.

Ещё примерно через час неожиданно получаем по радио сообщение, что на Молодёжной начинается пурга. Ветер на полосе довольно сильный, но самое главное – метёт низовая позёмка. Во время такой позёмки снег несется на высоте до полутора метров над взлётно-посадочной полосой и никаких неровностей и даже ограничительных бочек, которыми полоса обозначена, не видно. Настроение немного испортилось, так как все знали, что если разыграется пурга и сесть будет невозможно, то останется только вынужденная посадка неизвестно где, на неровную ледовую поверхность, покрытую снежными застругами, если до того момента вообще не закончится горючее. Точка возврата уже пройдена и обратно до Мирного не дотянуть.

А прогнозы поступали всё менее и менее утешительные. Ветер усиливался, и видимость становилась всё хуже. Ребята на Молодёжной тоже переживали. Они очень старательно расчистили и раскатали полосу, но её в разных местах постоянно передувало снежными наносами.

Наконец подлетаем. По радиоприводу уже должны быть над Молодёжной, но домиков станции не видно из-за метели. Ни полосы, ни бочек её ограничивающих, тоже не видно. По радио попросили ребят, чтобы они подожгли в угловых бочках по обоим концам полосы какую-нибудь ветошь, смоченную соляркой. Появившиеся чёрные дымки поднялись над низовой метелью и позволили нашим пилотам сориентироваться и сесть, практически вслепую, и немножко жестковато. Дул сильный боковой ветер, поэтому пилотам пришлось «поиграть» газом то одного, то другого двигателя, и немного покрутившись волчком по полосе и подпрыгивая на неровностях, наш самолёт остановился, упершись лыжей в снежную бровку взлётно-посадочной полосы.

Нас очень тепло встретил почти весь коллектив зимовщиков станции Молодежная, во главе с ее начальником Николаем Александровичем Корниловым. Все искренне радовались, что сесть в такую погоду всё-таки удалось безо всяких поломок. Закрепили самолёт на ледовых якорях, чтобы его не унесло ветром, и поехали на вездеходах на станцию. Взлётно-посадочная полоса располагалась на ледниковом куполе примерно в полутора километрах от станции. Механики в это время остались на полосе, чтобы заправить самолет и подготовить его к обратному перелёту. Надо было пользоваться случаем, пока погода ещё позволяла взлететь. Тянуть время было нельзя, чтобы не застрять тут на несколько дней.

Прибыли на станцию, осмотрели больного и, согласовав по радио все вопросы с руководством экспедиции, решили, что врач Молодежной Олег Жуков будет сопровождать больного в Мирный, а я останусь здесь до конца зимовки.

Наскоро перекусив, все, кто должен был лететь обратно, погрузились в вездеходы и отправились на ледниковый купол к нашему импровизированному аэродрому.

Обратный перелёт прошел без приключений, и самолёт благополучно совершил посадку в Мирном. Конечно, в этом мероприятии была доля везения, если учесть, что в такое время года и в таких рискованных погодных условиях никто в Антарктиде на такие дальние расстояния в то время не летал.

Прошло, наверное, дня два. Я только успел познакомиться с зимовщиками станции Молодёжная, как однажды, часов в 6 утра, ко мне в медицинский балок прибегают ребята и говорят, что у механика-водителя Анатолия Королёва заболел живот, и он не может подняться с постели. Быстро собрался и пошел смотреть больного.

Механики жили в одном домике с метеорологами. Спальня представляла собой небольшую комнатку с двухъярусными нарами вдоль стен. Толя лежал на нижней койке и корчился от боли. Его знобило, и даже на глаз было видно, что у него поднялась температура. Посмотрел и пощупал живот. Симптомы аппендицита были настолько классическими, что не оставалось никаких сомнений в необходимости срочной операции.

Своим решением я несколько озадачил начальника станции, да и себя, собственно, тоже. Дело в том, что станцию Молодёжная открыли всего год назад, и она состояла из нескольких маленьких домиков и помещения дизельэлектростанции, камбуза и столовой. Ни о какой медсанчасти нечего было пока и мечтать. Вся медицинская служба была представлена одним врачом и размещалась в одном единственном, установленном на санях, медицинском балке (домике) площадью в несколько квадратных метров, в котором едва помещались кровать, стол, пара стульев, электромасляный радиатор для обогрева, и шкафчик с самыми необходимыми инструментами. Где-то на складе лежали медикаменты и набор хирургических инструментов. А вот операционной, и даже помещения для неё, не было.

Пока начальник станции связывался по радио с Мирным, чтобы поставить в известность руководство экспедиции и старшего врача Андрея Фроликова о сложившейся ситуации, я нашёл на складе необходимые инструменты и медикаменты и начал готовиться к операции – не вызывать же снова самолет, на что уже и времени не было. Не скажу, что каждая минута, но уж каждый час промедления – точно – грозил серьёзными осложнениями вплоть до разрыва аппендикса и развития гнойного перитонита.

Там же на складе нашёл автоклав. Механики быстро начали подключать его к электросети, а я заложил в биксы халаты, необходимые перевязочные материалы и операционное бельё и поместил всё это в автоклав для стерилизации.

Тем временем из Мирного пришла радиограмма с одобрением наших действий и пожеланиями успехов в проведении операции.

Оставалась совсем малость – приспособить какое-нибудь помещение под операционную, изобрести источник освещения – операционной лампы не было, да и вешать ее было некуда, и придумать, как приготовить раствор новокаина для местной анестезии. Порошок новокаина был, а вот дистиллированной воды для его разведения – нет. Обнаружился, правда, на складе электродистиллятор, но времени для его расконсервации и изготовления нескольких литров дистиллированной воды уже не оставалось.

Под операционную приспособили ту же спальню в домике метеорологов. Ребята вынесли из неё все двухъярусные кровати, сколотили из досок подобие операционного стола, вместо операционной лампы использовали обычную настольную («гуся»).

Поставил кипятить на плитку стерилизатор с инструментами и шприцами. Решить проблему с дистиллированной водой для приготовления раствора новокаина оказалось не так уж и сложно. На территории станции имелось небольшое, промерзшее до дна озеро. Вырубили кусок озерного льда, растопили его, на всякий случай профильтровали, хотя вода получилась кристально чистой. Сделал навески порошка новокаина, благо лабораторные весы тоже нашлись, приготовил 0,25% и 2,0% растворы, прокипятил и остудил их.

К этому времени закончилась стерилизация всего того, что было заложено в автоклав. Можно было начинать операцию. Осталось найти ассистентов. Помогать мне согласились повар и метеоролог. Ещё один человек должен был держать настольную лампу.

Мои помощники очень старались, но у них не было никакого опыта, поэтому всё приходилось делать самому, да ещё следить за ассистентами, чтобы не падали в обморок, что часто случается с теми, кто впервые видит операцию. Труднее всего, конечно, пришлось тому, кто в течение всей операции держал на вытянутой руке лампу, освещая операционное поле.

Посторонних в «операционную» мы не допускали, чтобы не занести инфекцию. Даже начальник станции получал от нас информацию о ходе операции только через приоткрытую дверь, и каждые 15 минут передавал её через радистов в Мирный, где всё руководство экспедиции сидело в радиорубке, ожидая новостей.

В общем, операция длилась немногим более часа. Аппендикс нагноился и напоминал сардельку (на медицинском языке такой аппендицит называется флегмонозным). Так что всё успели сделать вовремя.

Послеоперационный период протекал гладко, и вскоре Анатолий приступил к работе.

Антарктида, станция Молодёжная. 9 САЭ.

      Животный мир прибрежных районов Антарктиды необычайно богат, несмотря на суровый климат. Богатство это объясняется обилием фито- и зоопланктона, бурно развивающегося в летний период, когда за счет талых вод ледников происходит некоторое опреснение морской воды вблизи береговой линии.
Первозданная чистота окружающей среды, большая удаленность от других материков с их развитой цивилизацией, практически полное отсутствие хищников, кроме китов-убийц касаток и морских леопардов, достаточное количество пищи – вот те факторы, которые способствуют процветанию жизни в этом суровом уголке земного шара.
С каждым годом многими странами в Антарктиде проводится все больший объем исследований, растет число научных станций и обсерваторий. В соответствии с договором об Антарктике, здесь запрещено проведение испытаний и использование любых видов оружия. Взят под охрану растительный и животный мир. Запрещена охота и промысел китов, тюленей, птиц. Но и сами полярники очень бережно относятся к природе, которая их окружает. Для людей, надолго оторванных от дома, общение с живыми существами в короткие часы отдыха, особенно весной, после долгой и трудной зимовки, приносит много радости.
Как-то, перебирая старые дневники и записи, относящиеся к периоду моей зимовки в качестве врача 9-й Советской антарктической экспедиции, я нашел несколько исписанных карандашом листков бумаги. Эти записи о давно забытом эпизоде с тюлененком и стали основой рассказа, приводимого ниже.
Тюлени – один из самых многочисленных представителей животного мира Антарктики. Здесь обитают морские слоны, тюлени-крабоеды, тюлени Уэдделла, морские леопарды и очень небольшое количество морских котиков. Последние являлись объектом хищнического промысла в конце XIX – начале XX века и были почти полностью истреблены. Это единственные из тюленей Антарктики, которые панически боятся человека и настроены по отношению к нему агрессивно. Не исключено, что этот страх является врожденным, закрепленным генетически и передается по наследству из поколения в поколение с тех далеких времен, когда человек уничтожал этих животных десятками и сотнями тысяч из-за их ценного меха.
В поведении тюленей еще много загадок. Об одной из них и пойдет речь. Это случилось ранней антарктической весной 1964 года на Советской южно-полярной станции Молодежная, расположенной на побережье залива Алашеева.
Под яркими лучами весеннего солнца снег начал подтаивать, обнажая скалы и моренные отложения. Мы часто спускались к океану посмотреть на голубые ручейки, сбегающие с прибрежных сопок, послушать как трется о ледяной барьер и крошится припайный лед. После долгой и вьюжной зимы пришла скупая антарктическая весна.
Приближался сезон подледного лова рыбы, о котором всю зимовку мечтали многие полярники. С каждым днем все больше и больше трещин разрывало припайный лед полутораметровой толщины. Эти трещины служили нам естественными «лунками». Открытая вода находилась в то время примерно в 50 км от побережья.
Ожили прибрежные острова. На них появились большие колонии пингвинов Адели. Пингвины готовились к выведению птенцов – ремонтировали старые гнезда из мелких камней и строили новые. Камней не хватало и пингвины украдкой таскали их друг у друга из гнезд, из-за чего то тут, то там возникали стычки и шумные ссоры.
В один из таких дней декабря, спускаясь к океану, мы нашли на прибрежных камнях тюлененка. Ему было не больше месяца от роду. Он полз по камням по направлению к домикам станции. Ближайшее лежбище тюлених с детенышами находилось на припае километрах в пяти от берега. Мы подумали, что тюлененок просто заблудился, и поэтому отнесли его на припай метров за 100 от берега в надежде, что он поползет к лежбищу. Но этого не произошло. Он снова направился к берегу, который был отделен от припая отвесным ледяным барьером высотой около трех метров. В некоторых местах имелись пологие спуски с барьера на припай. К одному из таких спусков и пополз вдоль барьера наш тюлененок. Мы оставили его в покое.
Через три дня наш механик-водитель Анатолий Королев занимался укаткой взлетно-посадочной полосы ледового аэродрома, находившегося в 5 километрах от станции на ледниковом куполе, на высоте около 250 метров над уровнем моря. Мела низкая поземка, горизонтальная видимость на полосе не превышала 50 метров. Внезапно через стекло кабины тягача Анатолий заметил черное пятно на полосе. Оно резко выделялось на ослепительно белой поверхности аэродрома. Анатолий остановил тягач у пятна и вдруг обнаружил, что это тюлененок, неподвижно лежащий на полосе и уже слегка припорошенный снегом. Тюлененок был жив. Он спал, но вид у него был явно нездоровый.
Возвратившись с аэродрома на станцию, Анатолий, как-то между прочим, рассказал о своей находке. Мы сразу же завели вездеход и поехали на аэродром. Каково же было наше удивление, когда мы узнали в тюлененке нашего старого знакомого. Правда, он заметно похудел. В его больших, темных и влажных глазах были страх и страдание. Мы взяли его в кабину и повезли на станцию.<
 
 
 
Наступил вечер, ночевать его определили в мой медицинский домик и дали временную кличку «Тюлька». Компанию ему составил наш пес «Механик», прозванный так за неуемную любовь ко всякой движущейся технике.
Я попытался покормить тюлененка растворенными в воде сухими сливками и сгущенным молоком. Но из тарелки он не пил, а сосок у нас в Антарктиде не было. При каждом приближении к нему, «Тюлька» испуганно открывал рот и издавал шипящий гортанный звук. Это навело меня на мысль попробовать кормить его из шприца. Как только он открывал рот, я пускал в него из шприца струю молока. Но и этот способ кормления не увенчался успехом. «Механик» сидел рядом и с нескрываемым любопытством следил за этой процедурой, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Иногда он вставал, медленно обходил «Тюльку», обнюхивал его, слизывал с пола капли молока, как бы желая подать пример. Но «Тюлька» только испуганно таращил глаза, всхлипывал как ребенок, но есть не желал. Ночь они спали рядом, собака и тюлень.
На следующий день – 12 декабря, утром мы отвезли «Тюльку» на вездеходе на припай за 5 километров от берега к лежбищу и оставили его около самок с детенышами. Но не успели отъехать, как он снова повернул к берегу и пополз медленно, часто останавливаясь.
Еще через день – 14 декабря, мы отправились на припай ловить рыбу и снова встретили у барьера «Тюльку». Он похудел еще больше. Его серая мохнатая шубка обвисла и сквозь нее проступали кости. У углов рта выступила пена, а из глаз текли настоящие слезы. Он уже не шипел при нашем приближении, а лишь открывал рот и издавал еле слышный стонущий звук. Мы снова отнесли его от берега метров на 50 и положили на лед около лунки, в которой до этого ловили рыбу. Он лежал неподвижно, закрыв глаза. Но когда мы стали уходить – снова пополз к барьеру.
Говорят, что больные и старые тюлени всегда стараются уползти подальше от берега, чтобы умереть. Мумифицированные трупы тюленей находили высоко в горах Антарктиды или на ледниковом куполе за десятки, а иногда и сотни километров от побережья. У нас не было сомнений, что «Тюлька» умирал, возможно от какой-то болезни и, вероятно, древний инстинкт влек его вглубь континента, на ледниковый купол – туда, где умирают тюлени.
На следующий день мы видели едва передвигающуюся черную точку на ледниковом склоне. Он медленно полз все дальше и дальше от берега.
Мешать ему мы больше не стали.

Антарктида, ст. Молодежная, 9 САЭ.