Альтернативное лито Архипова на этот раз началось вовремя, 11 июля во вторую субботу месяца в литературном музее в два часа. Пробегая мимо входа в рубцовский дом (ибо опаздывала, как всегда), я имела возможность оценить новую прическу Павла Тимофеева, цветущий вид еще некоторых членов нашего лито.

Когда я вошла в класс… то есть, простите, в комнату, то увидела собрание самое не разношерстное, но унифицированное на свете. Валерий Дмитриевич в качестве ведущего уже представлял новый пятый номер журнала «Вологодская литература», чем приводил в немой (или очень громкий) восторг присутствующих и особенно Галину Александровну. А вокруг импровизированным кружком заседало общество гениев. Серьезные лица, непрошибаемые физиономии и другое на ваш выбор. Вместе со мной и Архиповым в комнатке (на этот раз нам позволили прозаседаться в зале собственно рубцовской экспозиции) находилось 12 человек. Практически фильм Михалкова. И знаете, кого я увидела в числе благодарных слушателей и гениев? Правильно… Антона Черного. Я удивилась, ибо не для кого не секрет его ко мне ммм… отношение. И также не для кого не секрет, что я являюсь соведущей этого лито. Забавно было сидеть в двух шагах от этого мальчика и стараться не смотреть, как Антоша и Паша перемигиваются и переговариваются аки школьники. Милая пастораль. Хотя я была рада, что пыл гневного Черного поостыл. Все-таки нам одно и то же лито еще несколько лет утюжить.
Сюрпрайз! Тимофеев почти лысый! Черный почти улыбается! И вокруг начинает разворачиваться гениальная драма вологодских гениев.

Акт первый. В котором мы узнаем, чем нам может грозить фатум и хиромантия.
После вводного представления журнала «ВЛ», в котором на этот раз напечатали Архипова и Наугольного, в ход пошла тяжелая кавалерия времен кирасиров и издыхающих под седоками коней. Гражданин Новоселов прочитал отрывок из главы своего нового романа про хироманта (кажется, он так и называется – «Хиромант»). Из сего отрывка я смогла уловить одну основную мысль: «На дворе стоял октябрь…» и Ардалион Филиппович (так зовут главного героя). Скудость и банальность классицистических описаний, излишне сухой оккультизм, почти документализм стиля и нехватка деталей – вот что бросилось в глаза сразу. Долго я не могла разглядеть идеи в этом отрывке. Наверное, до тех пор, пока Черный все не разжевал одною тотально-сокрушительной фразой о дидактике. Да… это идейное произведение о том, что из оккультических бредней всегда надо возвращаться к матушке РПЦ, смиренно лобызая кресты и иконы. Буддизм – это плохо. Православие – хорошо. Мне вот например кажется, что все это из одной кучи, простите, говна. Но это мои личные проблемы. А вот голой или завуалированной дидактики не простят никому. Потому что это сразу же опускает все, опошляет, делает смешным самое для автора серьезное. И даже ирония не спасает декларацию во славу Церкви.
По моему мнению, когда пытаешься говорить об идеях, есть один путь – притчевость. Но никак не отчетность. Когда-то люди это очень хорошо знали.
Но в тот день передо мной сидело с десяток учителей, суровых и непреклонных, серьезных и еще каких-то там… и мне было тошно смотреть, как моралисты поджимают губы, монахи одобрительно кивают в положенных местах.

Акт второй. В котором меня чуть не задушили.
После большого (излишне-длинного на мой взгляд обсуждения произведения Новоселова) я выступила с идеей эксперимента о том, что не лишне было бы проделать следующее: в любой момент читки любым автором своих шедевров любой присутствующий в зале может прервать читающего, сказать хватит (возможно, аргумментируя свою точку зрения). Что тут началось? Старушки, из которых сыпался по-видимому не только песок, но и крысиный яд, разорались: кто де будет решать, да как это можно, да почему это меня будут прерывать. БУДУТ, чудовища вы позапрошлого века, потому что вы скучные, пошлые, банальные, тупые! Вот - почему! И мне надоело терпеть ваши глупые стишочки и ляпы, потому что видите ли вас, старых идиотов, нельзя обижать. Я этого не потерплю на лито, соведущей которого являюсь. Или уйдут эти старушки и старички, или уйду я с поста соведущей. Все - хватит! Да, я не добрая, но я и не обязана такой быть. Лидер вполне может быть тираном.
Но попробовать объяснить это орущим старухам было излишней тратой времени и сил. Идея эксперимента была принята в штыки, хотя номинально за ней была признана возможность существовния. Слава богу вовремя вступил Игорь Мазилов со своей гитарой, и море бушующего начинающегося маразма успокоилось. Песни были грустные, длинные и плавные... Все было так не по-летнему, а по-осеннему, что очень подходило затянутому серым небу. Старушки наверное вспоминали молодость и грустили.

Акт третий. Антон Черный и говорящий телевизор.
Потом началась круговая читка, и настал черед Черного блеснуть своими новыми стихами. Не сказала бы, чтобы они были очень новыми, но стихами хоть отчасти но являлись. Мне например очень понравилось предпоследнее, самое депрессивное и такое болезненное, что я не могла ему не поверить. Тут правда правдоподобно сочеталась с болью. И это было сильно. Антон Владимирович, я знаю - вы это прочитаете, вы умеете остро-чуствовать, это вам идет. Вам не идет игра в вычурность и выспренность слов. Вот этим красивым и сложным словам у вас не веришь.
У тебя изломанный зуб коренной,
Набитый немецкими книгами дом...
Антон Черный стоял возле телевизора, единственный вышедший читать на публику, подчеркнуто вышедший (хоть и на такую публику). Вначале чтобы привлечь к себе внимание (такой милый детский приемчик, я так тоже часто делаю) спрятался за черный ящик, мертвый, выдернутый из розетки. Внимание привлек и прочел четыре стиха. Три из которых можно было бы опустить. Слова ничего не значат порою.
Но это значит много:
Это душа болит. Болит, как струна.
Что еще, если не она?

Акт четвертый. Остальные.
У Андрея Наугольного действительно ужасная дикция и отвратительная манера чтения своих стихов, когда не осознается ни единая строчка, ни один звук. Черный вбивает слова стихов в головы своим басом, который невозможно забыть. Стихи же Наугольного часто бывают прослушаны. Когда он сам читал из "ВЛ" свою подборку, ручаюсь, никто не запомнил ничего. Когда же его процитировала какая-то новая старушка из исторического издательства, многие заинтересовались.
Галина Александровна прочла "Последнее письмо" и еще несколько стихов, таких же медленных и печальных. Прошлая подборка с упоминаниями воды, дождя, фонтанов и так далее была мне ближе.
Я сидела, улыбаясь, вслушивалась. Как же я это обожаю. Все эти люди (за исключением некоторых древностей) такие интересные, такие большие внутри... и как они говорят... все эти сочные пришипетывания, присвистывания, картавости... как это мило! как это заставляет привыкнуть ко всем этим странностям и деталям! Нет, я бы не смогла без лито. Здесь вкусная языковая атмосфера. Скромный, теряющий половину букв в речи, патологоанатом, прятавшийся за ставни с рубцовского дома. Игорь Мазилов, с мягкой картавостью, что не исчезает даже в песнях. Кстати, он был опять исполняющим обязанности музыкальной паузы. Еси бы не он, сначала придушили бы меня, потом мой труп придушил бы большую часть тех, кто читал в этот день. Так что он - молодец. Похлопаем.

Одно меня огорчает - трусость хороших авторов при знакомстве с бездарностью. Мой эксперимент так и не был проведен, хотя для него были поводы. В тот день я не смогла бы прочитать ни строчки из своего творчества. Было гадко и скучно. Особенно когда ушел Черный, и они с Тимофеевым перестали по-школьному шептаться в углу.