Осень-2008
САГА
о начинающих и неизвестных
ПРИМЕЧАНИЕ: смотрела выпуск новостей на ТВ-7... Сокол в сюжете об этом фестивале объявил, что "все начинающие и пока еще неизвестные поэты" могут окопаться на нем. Как поэтично! Как мило! Как прекрасно! Мы - есть сборище сморщенных Эго-торчков... неудачники-поэтики.
Четвертый фестиваль, в некотором роде юбилейный, ибо призван отпраздновать 10-летие СРП на Вологодчине… как скажет потом Антон Черный, «в тихой домашней обстановке».О, к этому мероприятию я готовилась загодя. Долго. Подготовка экипировки и изящно-высокомерного выражения лица занимала все мое свободное время. Открытое декольте, туфли на каблуках и подзорная труба призваны были довершить мой образ прекрасной молчаливо-загадочной ведьмы. Если уж приходится играть плохого персонажа, надо делать это от души и с умом. К тому же – Хеллоуин, будь он неладен. Не наденешь же на голову тыкву, в самом деле.
Один из организаторов мероприятия грозил мне вечными муками, если бы я только пришла, но я знала, что это всего лишь приступ, поэтому не особенно ужасалась. Бояться должны меня. Согласитесь – надо уметь правильно расставлять приоритеты. Фотоаппарат (он же – телефон), блокнот, черная гелевая ручка – и вперед.
Первый деньВ сумме от первого дня фестиваля у меня осталось двойственное впечатление: с одной стороны, что-то дико меня тяготило, мне было плохо и хотелось грохнуться в обморок; с другой, так любопытно было смотреть на то, как члены СРП сами раскрывают свою историю, на то, что они думают друг о друге и вообще. Итак – по порядку.
Бывший Интернет-зал Бабушкинской библиотеки наполнен гулом поэтов, хотя заведение по пятницам не работает, да и вечер уже. Можно было идти на звук. В фойе, на первом этаже я встретила Нину Писарчик, повинилась, что до сих пор не принесла фотографии в «Пятницкий бульвар» и услышала несколько комплиментов по поводу моей внешности.
- Замуж абы за кого не выходи. Умей себя ценить. А то у нас, женщин, так бывает… кто-нибудь первый предложение сделает – и мы уже рады!
- Все в порядке – мне уже два раза делали.
Елена Волкова встретила нас фразой: «Ну, вот самые важные люди пришли – можно начинать!». Я действительно считаю себя самым важным персонажем этой литературной тусовки. Так что, спасибо вам, Елена Викторовна.
«В далеком 1998 году, когда Щекина была еще маленькой девчонкой, а Сучкова вообще еще не родилась… но литераторами они уже были…».
САГА НАЧИНАЕТСЯ.
Волкова называет всех председателей Союза (Щекина, Веселова, Тайганова, Фаустов, Волкова). Татьяна Германовна Кербут (так сказать, хозяйка дома, - зав центром чтения, блин, улыбайтесь, родные) упоминает «закон об обязательном экземпляре», но умалчивает о том, что большинство этих экземпляров уже через год будет безвозвратно потеряно (хотя тут, конечно, как всегда никто не виноват). Волкова представляет Сучкову словами: «И просто женщина хорошая… таких не бывает…». По залу разносится пресс-релиз 2005 года.
Ната Сучкова читает старое. Мне очень нравится «Море, которое помнит, как было огнем» и не нравится «Печорин», но я слушаю, иногда брожу по залу (при этом головы присутствующих неизменно поворачиваются в мою сторону… слишком глубокое декольте), чувствую себя непринужденно. На фестивалях, по моему мнению, никто не должен пионерски сидеть, пионерски сложив руки. Все тихо. Все слушают, или делают вид (ведь слышано это было уже раз триста). Стихи – сочные. Наполненные символами, образами, прецедентными культурными знаками – насыщенные. Концентрированные. Масштабные. Сложные. Большие (даже если объем небольшой, кажется что стихотворение много больше того ограниченного числа строф – стих вырывается за пространство самого себя). Глубокие. В них много-много всего. Это то самое воплощенное много. Конечно, с такими стихами легче иссякнуть, но именно поэтому они, вынимая душу, оставляют нечто сверхнеобыкновенное на бумаге. Убивает меня интонация – однообразная. Как будто бы Сучкова на протяжении долгого времени постоянно писала одну большую поэму… не стихотворения, одно за другим, а одно целое огромное произведение. А потом оно кончилось. И как теперь начать другое, если вся жизнь уместилась в то, прошлое. Начать иную жизнь? Поэма Сучковой. Не зря все так эпично и глобально. Появляется Тимофеев. Проходит мимо меня, чувствую – пьяный. Думаю: сейчас начнется. Маркова с дочерью. Девочка держит в руках слоника.
Галину Александровну Щекину просят рассказать пикантные подробности из истории Наты Сучковой, та живо откликается. Мы узнаем, что когда-то поэтесса была «всегда студенткой второго курса», что ее можно было описать как «интеллигентную девушку с короткой стрижкой в коротком кожаном пальто», что она постоянно устраивала всякие акции и буффонады с господином Тимофеевым. И я думаю: елки, почему же я не застала то время, когда все они были молодыми и не такими уставшими? Мы узнаем что:
«Сучкова разошлась в песнях и вывесках!»,
«Сучкова была важной вехой»,
«Сучкова – реликтовая поэтесса»,
Сучкова – это альманах «Стрекоза», сборник «Однажды волна», публикации в «Новом мире» и королева поэтического Коктебеля. Да… поэт, который уже пять лет, как в Москве… добреет на пирогах Файзова (его в течение фестиваля упомянули два раза – по разу в каждый из дней)…
Потом нам объявляют о том, что «Сергей Михайлович Фаустов знал Сучкову с первых литературных пеленок». И вот известный вологодский литературный критик и прославленный сетевой автор говорит, что: «Я не знал, как называется собрание… Чествование Сучковой?! Я подготовил несколько замечаний в общем…», он рассказывает о документах, что получает автор, возводит бумажки в ранг свидетельства таланта (вроде – а как по-другому сравнивать?). Произносится две интересных фразы: «Конкурсов много – в них нужно побеждать» и «Дипломы должны вытеснять книги»… Самым волшебным качеством этого человека является умение все переворачивать с ног на голову и давать совершенно другой ход мысли – всегда.
Фаустов: Какую роль в поэзии, в поэтическом творчестве играет смелость?
Сучкова: Если под смелостью подразумевать честность… Без этого нельзя писать. То есть можно, но это уже будет по-другому. Молодые поэты, я имею в виду, по возрасту молодые, они более честные. С возрастом мы становимся более осторожными.
Щекина: А вам не кажется, что честность – это норма?!
Волкова постоянно осаживает буйные проявления темперамента Галины Александровны, Маркова с дочерью бегают туда-сюда (и все мимо меня – так, что надоедает даже). Из зала раздаются выкрики, к месту и не к месту: «Главное – надо тусоваться, а писать – это уж как напишешь» (в ответ на слова Сучковой о том, что «Личное общение имеет большое значение» - только когда Ната лично познакомилась с редактором «Нового мира», ее публикации приняли). Ольга Кузнецова входит в зал с фотоаппаратом. Вспышки озаряют наши уставшие и возбужденные лица. Создается несколько параллельных дискуссий, и поддержать порядок становится трудно. И вот тогда-то и объявляют перерыв. Появляется Нитченко. Маркова несется опять мимо меня в его пламенные поэтические объятия, сильно задевает меня плечом. Мне хочется пнуть эту… поэтессу вслед, но сдерживаюсь. Надо помнить: я высокомерная сволочь! Я должна только презирать, но не ненавидеть. Никто в этом зале не достоин моей ненависти. Вхожу в роль, блин. Черный произносит по поводу Андрея Нитченко (известный поэт из Ярославля): «Этот человека как джин. Бутылка открывается – Андрей появляется» (Антон Владимирович в это время тужится, открывая бутылку шампанского, очередную).
Я вижу, мой рассказ затягивается, так что дам дальнейшее течение событий цитатами, тем более что мне в то время уже было очень плохо. У меня от многообразия речей не о чем и не для чего всегда болит голова.
«Члены все должны уметь говорить» (члены СРП) Е. Волкова
«С этой серой литературы начинаются яркие открытия» (серая – самиздат)
«Наши поэты достойны миниформатных книг в суперобложках!»
«Я никогда не стыжусь слов «махровый самиздат». Я сама – королева самиздата!» Г. Щекина
«Союз – это такое очень веселое заведение» С. Фаустов
Кто-то с обратной стороны библиографических карточек пишет записочки Союзу (на этот раз шляпой, куда надо бросать все, что не жалко, является плетенная корзинка). Кто-то наблюдает, как Фаустов запускает очередную птицу творчества (о сути которой Щекина расскажет лучше всего)… из желтенького пресс-релиза Сучковой. Черный сидит неподалеку от меня – любуюсь его почти что счастливым черным видом.
Ко мне подходит художник.
- Здравствуйте.
- Добрый вечер.
- Почему вы злая такая?
- Я не злая – я спокойная.
- Знаете… я – художник.
- Знаю. Это заметно.
- А вы очень красивы.
- Спасибо большое.
- Я бы хотел вас написать. Может быть, вы уделите мне немного времени?
- Посмотрим.
Он отходит, потому что сквозь меня не пробиться. Знал бы он, сколько художников и фотографов подходят ко мне на такого рода мероприятиях (ну, каждый раз по одному так точно). Разве меня можно такими вещами удивить? Вряд ли.
Пьяный Тимофеев начинает нести полнейшую чушь, черт знает о чем. Многословно, долго, нудно и взахлеб, махая руками. Убивает меня лаптем в самое сердце, говоря о «диком размежевании, непримиримом, очень мощном противостоянии» двух писательских Союзов, перебивая выступающих. Даже Черный произносит что-то вроде: «Паша, тебя несет!». Тимофеев был безобразен, надо признать. Хотя, у нас в стране состояние алкогольного опьянения является смягчающим вину обстоятельством.
Еще немного воспоминаний и речей, выставка книг Союза объявляется открытой, после чего люди ходят по залу, рассматривают презентацию, делают умные лица, беседуют друг с другом, договариваются, кто и с кем будет дальше пить и постепенно разбредаются.
Второй деньНачался эстрадной поэзией в театре-студии Шахова «Подросток». Это такое невзрачное здание неподалеку от педовского стадиона – дом творчества. Мы с подругой часто там обедаем.
По дороге встретила Галину Александровну – везет мне на встречи в такие дни. Разговорились. Дошли быстро. Несколько минут у зеркала. Репетиция высокомерной позы, высокомерного взгляда – и я готова. Шахову на лестнице вру, что у меня сменная обувь. Он попутно произносит до сих пор загадочную для меня фразу: «Вы сегодня обворожительны. Если бы знал, не надел бы сегодня джинсы». Попадаю в коридор второго этажа. Первый кого я увидела, был, конечно, Черный (на уровне рефлекса и подсознательного движения). Его томно-рокочущий голос вползал в мою голову, да там и остался (мне казалось, долго казалось, что моя голова, как колокол, гудит голосом Черного). В маленьком зале театра-студии собралось достаточно народу. Пришли даже те, о ком я уже почти позабыла. Маркова стала приставать к Шахову с просьбой «возьмите мою дочку к себе», выяснилось, что девочка сама скорее поэт, нежели актер, отчего на нее сразу налетело ВГТРК. Девочка мяла в руках плюшевого шаховского слона и читала стихи. Когда она произнесла «Я считаю себя поэтом!», подумалось «Я-то – наверное, такая же маленькая девочка с немаленькими претензиями, и отношение со стороны остальных, наверное, такое же смешное и умилительное!».
Мастер-класс по эстрадной поэзии начался с песни Шахового. Лишь после этого на сцену вышли вятичи (кировчане), ради которых собственно и бал. Перед нами развернулась батальная сцена схватки двух вятских поэтов. Крови не было. Во все стороны брызгали стихи. Я направляла на них свою подзорную трубу, делала строгое лицо и томно качала к на первом ряду нашего всеобщего партера. В зал (зальчик) вбегает Сокол (Александр Соколов с ТВ-7), потом его оператор, несколько секунд снимают, затем выбегают из зала (зальчика). А мы продолжаем усердно смотреть на сцену. Вятичи поочередно представляют визитную карточку, врубают свои эротические стихи и заканчивают короткими стихами. Н-да… Надо же привести пример.
«Часы бьют полночь, видно, есть за что»
«А знаешь, ты в одежде даже лучше»
«Собака писает, а столб все не цветет»
«Хэллоуин я встретил, не узнав»
«Отключили горячую воду тебе?
Вот и лето пришло!»
«Как широко распахнулись глаза самурая!
Что с ним? Опять харакири?»
Помнится, Коврайский как-то назвал все это балаганчиком. И был прав. Тогда. Был бы прав и сейчас, если бы ярославская делегация поспела к началу. В зале стоит хохот. Только я не смеюсь. Меня не берут такие примитивные зацепки. Зато дышу табаком – рядом сидит Штыпель с трубкой во рту и скучающим видом. Возле него еще Мария Галина, не менее скучающая московская особа. Они оба тяжко вздыхают, когда дело доходит до теоретической части мероприятия. Но вскоре, после вопросов к героям первой части сегодняшнего действа и выступления Елены Поповой (не буду об этом говорить – мне не нравится – у ее манеры чтения непомерные претензии к тексту, который читается), нашим московским гостям выпадает случай поговорить.
Аркадий Штыпель:«Я буду говорить несколько критично. Чтобы играть стихи на сцене есть профессиональные актеры, которые умеют это делать. Но и тут надо помнить про сдержанные актерские жест и слово. Поэту же надо играть свое отношение к своему тексту. Это трудно. Надо быть и внутри своего текста и чуть-чуть от него отстраняться. Но поэт всегда должен быть погружен в свои стихи. Бродский и Пастернак, например, как мы знаем, читали ужасно. Но их чтение увлекает. Потому что там есть напор стихии стихов. Я не согласен, что есть стихи, которые можно читать лишь в узком кругу. Написал – читай. Такое должно быть правило. Читать можно все, что написано. Надо помнить о «верба волэнс» - слова улетают. Главное помните: не спешите, не частите. Человеку нужно время, чтобы осознать, что вы сказали. Держите паузу. Еще такое бывает: от волнения, наверное, чтец набирает полную грудь воздуха и читает до последнего, как говорится, издыхания. Так вот – дышите нормально. Поэту если и нужна какая-то игра, то самый минимум».
Он напоминает мне наполненного цитатами и литературными знаниями лешего… всклокоченная борода, сумасшедшие глаза, красная клетчатая рубашка и жилет (ну, все, типа интеллигент в последнем поколении). Стихи его мне кажутся откровенно плохими, эпигонскими и бессмысленными. Когда он теоретически рассуждает – намного приятнее, чем когда он читает. Когда я вижу таких умных людей, занимающихся поэзией в ущерб последней, хочется сказать: ДА, НАЙДИТЕ уже наконец ему занятие какое-нибудь! Но потом обращаешь внимание на возраст этого человека – и понимаешь, что поздно, ужасаешься и опускаешь руки.
Мария Галина:«Никакой эстрадной поэзии не существует. Если есть стихи, которые вызывают симпатии публики и не вызывают интереса на бумаге, - это не стихи. Это – эстрадный номер. С этим можно выступать по телевидению, это можно печатать на 16-ой странице «Литературной газеты». Просто многие приучаются получать легкое подтверждение своему таланту – аплодисменты – за халтуру. И те, кто приучается к слэмам, они потом разучаются писать не для публики. Изначально поэзия была устным искусством. Поэт-странник бродил по городам и весям. Но если сейчас поэт будет постоянно ездить по фестивалям, он элементарно сопьется. Хотя, надо сказать, что стихи наконец-то выходят к людям. Поэзия очень популярна. Как бы мы не говорили, что поэты сейчас не собирают стадионы… Ну, и слава богу! – это не футбол».
И опять же мне импонируют слова этой женщины, но не импонируют ее стихи. Возможно, кое-что из того, что она читала, было вполне ничего. Но не для меня. Не для моего восприятия. А уж сколько на этой неделе я слышала стихов про «шейку бедра»!
Андрей Нитченко (Ярославль):«Мне на нынешний момент времени актуально просто чтение, которое будет максимально доходчивым. А уж какими способами… Поэтому эстрадная поэзия, как феномен, для меня тоже не существует».
После этого и этот ярославский мамонт читает нам свои мантры, слова которых улетают в бесконечность, не задерживаясь в нашем конечном сознании ни на мгновение. Да уж – вот такие стихи нынче в моде! Найдите это, дорогие мои, кажись, он в Интернете есть.
Не хочется мне говорить какие бы то ни было комплименты Черному, но, к сожалению, эта часть фестиваля мне очень понравилась (если бы поэты стихи свои бездарные не читали – было бы вообще супер). Понимаю, это могут неправильно понять. Мл, ага – испугалась. Нет-нет, дорогие мои и любимые, я до сих пор считаю Черного истеричкой, это даже не обсуждается, но что поделать, если кое-что и он умеет делать?! В заслугу ему ставлю умение возбудить и поддержать дискуссию. Обсуждение получилось очень хорошее. И не для отписки. Видно было, что каждый выступающий старался выжать из себя максимум, на который в тот момент был способен.
Еще несколько выступающих, которые мне вовсе не запомнились, и мы разбредаемся до «свободного микрофона». Галина Александровна ведет меня к себе домой, делимся впечатлениями, она угощает меня пиццей. Мы ждем ее сына и мчимся на продолжение фестиваля, уже не голодные, но все еще уставшие. Прелесть восприятия такого огромного количества стихов в том, что это восхитительно-обволакивающее поле, в котором так сладко пишется самому (особенно, если ты – графоманище, каких поискать). А весь ужас заключается в головных болях и других физических недугах вплоть до негнущейся спины.
В литературном музее действо началось только после нашего прихода, хотя мы опоздали минут на двадцать. Скажу вам по секрету – на поэтические мероприятия не только полезно, но и чертовски необходимо опаздывать (тогда создается прелестное впечатление, что все разгоняется только благодаря вам).
И вот Волкова называет Антона Черного «черным флагом вологодской поэзии». Вспоминает, что сегодня инаугурация нового главы города Вологда, что вчера была годовщина спасения нашего края от моровой язвы, и что фестиваль странным образом приходится на странные события. Я уж не говорю о том, что фест поэтов стал фестивалем нечистой силы, благодаря американскому празднику, набирающему у нас обороты. После этого делается вывод, что «инаугурация – достойный ответ моровой язве», и мы начинаем.
Черный, чертовски довольный и подозрительно улыбчивый, стоит в позе победителя на фоне портрета Рубцову (потрясающая фотография получилась - ведь он его, Рубцова, так любит), меня сгибает, но я держусь. Он читает свое старое и относительно не старое, но в основном из сборника «Плюсовая поэзия». После ключевой фразы вечера «Еще одно и – девочки!», начинаем ждать вятских поэтесс.
Когда появились перед нами вятские красавицы, я сразу поняла, что, в принципе, стоило чапать сюда только ради этого. Основным выводом стало для меня то, что женщины почему-то на этот раз намного ярче, симпатичнее и талантливее мужчин. Возьмем любого мужчину с этого волшебного вечера… вплоть до Нитченко… так вот – ни один из них не стоил Натальи Панишевой. Она и читала восхитительно и стихи ее завораживали так, что… О, да, вы все знаете мой скепсис!!! Он исчез буквально на втором стихотворении («Я – Гойя», оно не могло мне не понравиться, Гойя – мой любимый художник). Все, кто был после нее… были после нее, и больше сказать нечего. Саша Мочалова, Маргарита Чекалина (вятские поэтессы). Маша Маркова. Андрей Коврайский. Татьяна Саблина. Анастасия Астафьева. Надежда Кудричева. Евгений Коновалов. Мария Суворова. Лета Югай. И опять – вятичи (один из них написал очень милое «Девушка с подзорную трубой», которое Черный предложил тут же сжечь… играл бы он уже роль добренького Черного до конца!). Московские гости после Панишевой откровенно скучали, иногда спали. Трубка валилась изо рта Штыпеля. И я думала, что же означает эта фамилия. Авторов не ограничивали в объеме. И вскоре чтение переросло в очень утомительное нечто. Слишком утомительное. Тем более, что высокую планку Панишевой никто не оправдал.Но два с половиной часа, тем не менее, пролетели почти незаметно. Потом литераторы разбрелись по кулуарам. Я фотографировала. Поэты пили. Мне поднесли чарку с водой. И я осушила ее, разговаривая с Коврайским. Он похвастался, что вскоре защищает диссертацию.
- Я тоже хочу в следующем году – в аспирантуру.
- О, зачем?! Девушке-то это зачем? Понятно парням – от армии откосить… А тебе? Выходила бы замуж. Мужа под каблук – пусть деньги зарабатывает.
- Нет. Не хочу.
- Ну, тогда ребенка рожай. Это теперь и без мужа можно.
- Да ну вас. Этого я не с мужем не хочу, не без мужа! И аспирантура – как раз альтернативный всему этому вариант. Если не это – то точно аспирантура! Ну, хорошо, вот вы мне говорите замуж идти. У вас есть подходящие кандидатуры для меня?
- Есть.
- Например. В подробностях.
- Паша Тимофеев.
- Лучше сдохнуть!!!
- Дима Туркин.
- Нельзя – у него любовь большая.
- Ну есть еще…
- Что-то у вас варианты один, хлеще другого!
Но вскоре пикировку мы прекратили. Андрей подсказал мне, в какую именно дырку я могу сунуть свой нос у него на кафедре в ярославском универе. Что ж… Надо уже хорошенько думать об этом. Аспирантура – это не только хиханьки-хаханьки, но и оханьки-аханьки.
Вскоре я со всеми попрощалась. Надя Кудричева кричала мне вслед: «Регина, как же мы без тебя опоздаем на поезд???», на что я ответила: «Вы успеете!» и побежала варить гречку.
Ну, а то, что это был фестиваль разбухающего ЭГО... но так бывает всегда.
