Михаил Ходорковский призвал британского премьер-министра запретить въезд в королевство списку из 308 российских чиновников
27 мая 2012 | 10:01


Среди них вице-премьер Владислав Сурков, основатель движения «Наши» Василий Якеменко, глава Центризбиркома Владимир Чуров и генпрокурор России Юрий Чайка.

«Если бы Путин хотел, он мог бы сделать многое на пути России к демократии и реформам», - говорит Михаил Ходорковский в письме, адресованном Дэвиду Кэмерону, главе британского правительства. Текст документа оказался в распоряжении газеты The Sunday Telegraph. «Но окружая себя согласными людьми, - продолжает экс-глава ЮКОС, - Путин не часто услышит предложения о проектах реформ». Ходорковский выступил с предложением к премьеру Великобритании высказать российскому президенту «правду о том, что Россия не сможет выжить на нефти и газе, и что время, когда можно было поддерживать в стране режим «управляемой демократии» ушло». Кроме того, бизнесмен, осужденный по двум уголовным делам (сам он считает, что по указанию Путина) призвал объявить персонами нон-грата более 300 представителей власти. Причем, как пишет британское издание, Владимира Путина в этом списке нет.

Газета публикует письмо Ходорковского в день, когда глава британского МИДа летит в Москву, чтобы уговорить российские власти оказать давление на сирийского лидера Башара Асада. За минувшие дни в вооруженных столкновениях в Сирии погибли около 90 человек, среди них дети.


http://www.echo.msk.ru/news/892828-echo.html

Зоя Светова корреспондент "The New Times"  27 апреля 2012, 14:13



Можете считать меня наивной идиоткой, но я до последнего верила, что Медведев отпустит Ходорковского и Лебедева.
Мне казалось, что после того унизительного положения, в котором оказался Медведев, он просто обязан сделать что-то, что заставит тех, кто посчитал его полным нулем, изменить мнение.

Но оказалось, что он пережил в спортзале все унижения.
Пережил и наплевательское отношение судейских к его либеральным поправкам в Уголовный кодекс, к его сигналам о том, что свобода – лучше чем несвобода, да и к другим как бы реформам, или потугам на реформы.

Очень хотелось, чтобы перед уходом Медведев сделал что-то хорошее, сделал то, что от него ждали.
А он – не смог. И скорее всего – не захотел.

Объяснения про Конституцию и про то, что без прошения он никак не может помиловать осужденного – от лукавого...

В тысячный раз можно повторить то, что в Конституции РФ есть две статьи, имеющие отношение к помилованию – статья 89, пункт «в», и там написано «президент РФ осуществляет помилование».
Заметим, не написано, как президент это помилование осуществляет.
Вторая статья ч. 3 ст.50 – «Каждый осужденный за преступление имеет право просить о помиловании или о смягчении наказания». И все.

Две эти статьи никак между собой не связаны.
Так что Медведев лукавил, когда убеждал спрашивавших его тележурналистов, почему он не может помиловать Ходорковского.

Представим, что Ходорковский написал это прошение.
Медведев бы его получил, а потом бы сказал: «Нет, не могу я его помиловать, ведь он не признал свою вину». Так было с Игорем Сутягиным, который написал Путину прошение о помиловании и вину свою не признавал. Рассказывают, что Путин, получив это прошение, позвонил одному из либеральных чиновников и посетовал: «К сожалению, не могу помиловать, он ведь вину не признал».

Это классическая чекитстская разводка.
«Покайся. Тогда отпустим».

Также сейчас в СИЗО обрабатывают девочек из группы Pussy Riot.
О раскаянии и признании вины им говорят не только следователи и оперативники. Но и люди, называющие себя правозащитниками.
Есть в ОНК (Общественной наблюдательной комиссии Москвы), членом которой я тоже являюсь, некто Александр Куликовский. Так вот, он приходит к Наде Толоконниковой и Маше Алехиной и уговаривал их признать вину, обещая, что им тогда изменят меру пресечения.

Впрочем, судя по реакции Медведева на вопросы о Pussy Riot, арестанткам ничего хорошего не светит.
И как это ни покажется странным, спасти их может только православная Церковь.
Как? А очень просто: православные священники могут попросить суд отпустить обвиняемых под поручительство. Это могло бы стать актом высшего милосердия со стороны Церкви к падшим душам. Представляете, сколько очков бы на этом заработала Церковь! Все бы вмиг забыли и про Брегет и про нехорошую квартиру. В обществе так не хватает милосердия, а Церковь явила бы его всем нам.

Но увы!
Священники не осмелятся это сделать, как не осмелился Медведев помиловать Ходорковского.

Почему? Ответ на этот вопрос крайне прост:
Медведев, так же, как священники РПЦ – не свободен. Ходорковский же, просидевший восемь с половиной лет в тюрьме, и молоденькие девочки, которым грозит 7 лет за проступок, который в худшем случает тянет на общественное порицание или на принудительные работы по уборке, в сто раз свободнее Медведева и клириков РПЦ.

И РПЦ, и Медведев в добровольном плену...
Освободиться оттуда они могут только сами, по своей воле...

http://echo.msk.ru/blog/zoya_svetova/882830-echo/  ;

Михаил Ходорковский о Василии Алексаняне и его мучителях
 
Впервые я встретил этого высокого, худого, черноволосого парня около 15 лет назад. Тогда ему было, по-моему, 25 лет, он закончил МГУ и Гарвард.
Не заметить настоящий талант - трудно. Через короткое время Василий Алексанян стал начальником правового управления ЮКОСа – второй, а затем и первой крупнейшей российской нефтяной компании.
Росла компания, и он рос вместе с ней. Огромные международные контракты на миллиарды долларов, сражения в российских и зарубежных судах, создание современной электронной технологии формирования управленческих решений (то, к чему наше правительство планирует прийти лишь к 2012 году, то есть более, чем через 10 лет!). Ко всему перечисленному приложен его светлый, острый ум.
Вася совсем не был святым, любил широко гульнуть, любил красивые машины, женщин. В общем, он любил жизнь во всех ее проявлениях, при этом оставаясь крепким, абсолютно надежным профессионалом.
Когда я оказался в тюрьме, - он стал моим адвокатом и опять сражался в суде, догадываясь, но не веря, что все уже решено.
А потом – с той же энергией и безрассудной смелостью – пытался спасти компанию.
Ему угрожали, ведь он реально мешал грабить. Но, будучи юристом до мозга костей, - Вася до конца не верил в правовой беспредел. Он надеялся, что, действуя по закону, возможно отстоять права десятков тысяч акционеров ЮКОСа.
Арест и тюрьма по фальшивому обвинению стали платой за веру в право и правосудие.
Но и в тюрьме Василий оставался прежним - юристом и человеком чести.
К тому моменту он был смертельно болен в результате заражения при экстренном переливании крови после аварии. Начавшее после того же случая падать зрение в тюрьме превратилось в настоящую слепоту. Но он по-прежнему тщательно прочитывал, а затем, фактически ослепнув, - слушал многостраничные юридические документы и давал к ним свои комментарии. Комментарии, которые могли бы кого-то спасти от ложных обвинений. Могли бы, если бы существовал суд.
Ему предложили сделку:
- Вы даете нужные показания на руководство компании, и мы Вас отпускаем лечиться. Вам же это необходимо!
- Какие показания?
- Те, которые, скажем…
Он отказался. Они лишили его так необходимого ему лечения. И за два года тюрьмы болезнь прошла все стадии, до последней. Смертельной.
Это – люди?
Только когда уже ничего нельзя было поправить, под давлением возмущенной общественности, Васю перевели в больницу, приковав больного, которому делают химиотерапию от рака, - наручниками к кровати!
Это – люди?
Он не сдался. Он боролся в суде, а судьи раз за разом отказывались остановить процесс, чтобы дать возможность Васе нормально лечиться, отказывались выпустить его из тюрьмы, «не доверяя» медикам, говорившим, что человек умирает…
И только после возмущения общественности, издевательство было прекращено.
Но и потом, зная, что вылечить уже ничего нельзя, - судья и прокурор пытались возобновить судебный процесс. Зачем это бюрократам – понятно: у них отчетность.
Но разве это – люди?
До конца Вася пытался помочь тем, перед кем ощущал ответственность. Ответственность друга, ответственность адвоката. Пытался диктовать правовые комментарии, предлагал дать показания, интервью.
Последний раз – за месяц до своей тяжелой смерти.
Этот, еще молодой, парень оказался Человеком, для которого честь дороже жизни. Жизни, которую он так любил.
Они отняли у него жизнь, и отняли его у семьи…
«Они» - те, кто названы им пофамильно. Но в нашей стране только Бог «им» судья.
А он мог бы еще многое успеть…
Вечная ему память.
Михаил Ходорковский для «Новой»

Михаил Ходорковский

См. также

• Список Алексаняна

06.10.2011

http://www.novayagazeta.ru/data/2011/111/31.html

Знакомьтесь, Павел Ходорковский, 25 лет, директор интернет-проектов компании New Media Internet, а еще сын некогда самого богатого, а теперь самого знаменитого заключенного Михаила Ходорковского.

Мы встречаемся с ним в кафе в респектабельном районе Нью-Йорка - Челси. Напротив меня сидит жгучий брюнет, и я все пытаюсь сопоставить, «похож или нет». В густых, коротко стриженых волосах, несмотря на молодой возраст, белеет седая прядь, он поворачивает голову - и вдруг сходство становится почти 100%. Точно такая же прядь справа была на фотографиях его отца, еще до ареста. Мой собеседник иронично замечает, что ранняя седина – наследственная, и рассказывает, как много лет назад, когда он был еще школьником, его отец сказал, что единственный способ избежать этой генетической метки – выбрать себе «простую жизнь», без приключений, точно так же, как ему в свое время советовал уже его отец, дед Павла.

Нельзя сказать, что Павел не послушался отца: у него есть работа, квартира и семья – жена и 15-месячная дочь Диана. Он закончил престижную частную школу в Швейцарии, потом уехал в Америку учиться в бостонском Babson колледже, где спустя два месяца узнал о случившемся аресте. Обратный билет в Москву на рождественские каникулы был аннулирован, а вместе с ним – и старая жизнь. Появилась новая, вторая - менее спокойная, но более ответственная. Например, работа в некоммерческом фонде «Институт современной России», где Павел является президентом на волонтерских началах, зарплату не получает. Еще есть многочисленные акции в защиту отца, пикеты, встречи и бессчисленные интервью таким, как я, в которых он каждый раз говорит про человека, голос которого он последний раз слышал семь с половиной лет назад. Именно тогда Ходорковский-старший прилетел в Штаты, чтобы посмотреть, как устроился его старший сын –уже не школьник, а студент в Бостоне. А потом все кончилось.



Фото: Marshall Troy Photography

- На тот момент я уже учился в Бостоне, и это был абсолютно противоположный швейцарской школе круг общения. Там родители не покупали детям дорогие машины только за то, что они хорошо учатся. Да и с ними мне тогда подружиться не получилось. Да, в швейцарской школе у меня была обида на отца из-за ограничения в деньгах, но в университете она прошла. Просто это был совсем другой круг общения по сравнению со Швейцарией, где была среда привилегированности. В Бостоне была совсем другая жизнь. Обычный колледж. Хотя по сравнению с некоторыми другими иностранным студентами, например, с индусами, я был бедным парнем.

- Что связывает Вас с партией ХДС/ХСС в Германии? Когда Вы с бабушкой были в Бундестаге, Вы благодарили их за "политическое наблюдение и поддержку".

- Связывает то, о чем Вы сказали: они оказали нам поддержку. Мы стараемся общаться со всеми правозащитными организациями и политическими партиями, в том числе, с теми, которые могут оказать нам поддержку. Мы съездили с бабушкой в Германию, встретились с представителем партии, рассказали, как прошел второй суд, попросили о поддержке и о заявлении, что так нельзя, что Германия следит. Они нам ее оказали. Собственно, на этом наши отношения заканчиваются.

- Но это очень утопично. Иностранцев, например, американцев, сегодня больше волнуют их локальные новости и проблемы, которых у них в избытке….
- Именно поэтому мы встречаемся с иностранными политиками, в том числе и в Америке, чтобы изменить эту ситyацию, аморфность, привлечь внимание. Именно поэтому мы и проводим акции. Большого геройства в том, что ты выйдешь на улицу с плакатом, конечно, нет. Но это просто выражение гражданской позиции. Когда свою позицию выражаешь только в Интернете, в блогах – то и живешь в ситуации "виртуальной демократии". Правда, некоторым нравится.

- Если говорить об оппозиции за рубежом, то, конечно, невозможно не вспомнить Лондон и местных "невозвращенцев", например, первого политического беженца Бориса Березовского…
- К которым я не имею никакого отношения. Они уехали по своим причинам, я же по своим – остался. И насколько я знаю,с Борисом Березовским ни до, ни после ареста отец никогда не общался...

- Как думаете, Ваш отец ожидал всего того, что с ним случилось?

- Я думаю, что если бы он знал, что ему не удастся выиграть первый процесс "по фактам", он бы не пошел в тюрьму и понял бы, что за ее пределами намного больше сделает для Платона, чем сидя вместе с ним.

- Вы общаетесь с прежними соратниками отца - в частности, с Невзлиным?
- С некоторыми – да. Так исторически сложилось. Например, с Владимиром Дубовым, с Леонидом Невзлиным. Отношения у нас приятельские. Когда они приезжают в США, то мы созваниваемся, встречаемся. Но я бы не сказал, что мы часто контактируем: начали общаться, когда отца посадили.

- То есть, по факту, борьба за ЮКОС проходит неконсолидированно?
- Смотря в чем. Есть те, кто отстаивает интересы ЮКОСа в суде, есть те, кто занимается освобождением моего отца. Это все разные команды, так что да, наверное, какой-то глобальной стратегии нет. Но даже после распада компании каждый продолжает отвечать за свои сегменты, выполнять свои обязанности. Существет "ЮКОС International", который судится со всеми.

- Многие говорят, что если Ходорковского выпустят, то он станет президентом. Как бы Вы - сколь невероятна эта возможность - к этому отнеслись? Он был бы хорошим президентом? Что такое "жить при Ходорковском"?
- Трудно представить. Я буду первым его от этой идеи отговаривать. Я отца уже однажды потерял, с тех пор прошло уже 7,5 лет, и терять его еще на годы, когда он будет очень занят как президент, я не хочу. Да, это эгоистично, но это правда.

- Ваш отец – жесткий человек?

- Да, мой отец – жесткий человек. Это плохо? Хороший показатель, что во время кризиса 98-го года, когда в компании работало 100 тысяч человек, не было забастовок, хотя зарплату задержали на 6 месяцев. Если бы он тиранил подчиненных, вряд ли люди стали бы ждать.

- Знаю, что этот вопрос Вам наверняка уже задавали, но все-таки. Говорят, что Ваш отец подписал себе приговор на той самой встрече РСПП...

- Это и то, и другое. Если же говорить о той знаменитой встрече РСПП, то она, конечно, была ключевым моментом. Путин взбесился, когда ему начали говорить про коррупцию и сделку с "Северной нефтью", наверное, потому что ему было известно об этой сделке, так как она касалась близких ему людей. Это насколько я смог составить из того, что мне пересказали. Но встреча была достаточно формальной, так что не было на ней ничего такого для Путина неожиданного. Вообще трудно получить конфликт во время запротоколированной встречи.

- А финансирование оппозиции укладывается в то, что у Вашего отца могла быть "своя игра"? И что если власть – черные, значит, надо сыграть за белых?

- Я не знаю. Я не могу сказать, что он думал тогда, до 2003 года. Просто не знаю о его мотивах.

- Хорошо, а с кем из тех партий, которые финансировал Ваш отец, Вы в контакте? Ведь они жили отчасти и на его деньги, неужели им так неинтересна его судьба?
- Ни с кем. Они на меня не выходили. Единственные, с кем мне удалось пообщаться лично и кто проявил участие, помимо правозащитных организаций, это Михаил Касьянов и Гарри Каспаров.

- То есть, Вы занимаетесь своими делами, а они просто орудуют как политические партизанские движения сами по себе, без связи с зарубежным филиалом. А как же Вы собираетесь менять ситуацию и делать революцию? Или "Путин, уйди сам"?

- Я не собираюсь устраивать никаких революций. В России революция – дело бессмысленное и кровавое. С Путиным ситуация такая: в 2012 году он может, конечно, пойти на выборы и, конечно, их выиграет. Но лучше этого не делать, потому что недовольство в обществе слишком велико.
- Но все-таки пока что в "узких кругах", Вам так не кажется?

- А это неважно. Вон, фанаты вышли на Манежную площадь – это тоже недовольство, с этим тоже нужно разбираться. И это проблема для политика.

- Ну а кто альтернатива Путину?

- Альтернатива есть всегда, надо ее суметь увидеть вовремя. Но это вовсе не значит, что хорошо быть президентом в момент социального взрыва. Поэтому, будь я на его месте, я бы остался в премьерском кресле и оставил бы Медведева в качестве президента. Но Путин слишком боится потерять власть. У него, конечно, была своя роль, которую он отлично отыграл – национальное самосознание, защита от внешних врагов. Но второй раз не прокатит. Он слишком любит сырье – все его разговоры в конечном счете сводятся к "трубе". Хотя, разумеется, его все недооценили. И, да, он сильный политик. К сожалению.
 
 
http://www.rb.ru/topstory/economics/2011/05/23/113906.html

Михаил ХОДОРКОВСКИЙ
 
02.02.2011, 17 (2783)
 


Я счел необходимым лично обратиться к президенту России в связи с позорным приговором Хамовнического суда. Знаю, мой шаг может не встретить понимания у тех сограждан, которые убеждены, что Дмитрий Медведев ничего не решает, и у тех, кто полагает недопустимым его вмешательство в деятельность суда.
Хочу ответить и тем, и другим. Речь идет не о вмешательстве в правосудие и не о моём спасении. Крушение права, которое мы наблюдаем, угрожает тяжелыми последствиями для всех и для каждого, для всей страны. Конституционный долг президента — обеспечить независимость суда, а не просто её декларировать. Поэтому считаю, что когда в самом громком процессе всплывают факты, свидетельствующие о несамостоятельности судьи, поручение об организации их действительно независимого расследования — не только право, а обязанность главы государства. Пример расследования под контролем президента был в недавнем прошлом — по делу«Трех китов».
Замечу: вывод о несамостоятельности судьи я основываю совсем не только на скандальном выступлении премьер-министра, однако весь объем имеющихся у меня сведений раскрывать до назначения расследования считаю нецелесообразным. В то же время попробуйте объяснить по-другому анекдотическую ситуацию, когда«решением суда» нефти похищено на десятки миллионов тонн больше, чем добыто, когда в приговоре заявлено о«недоверии» факту, что нефть в Сибири дешевле, чем в Западной Европе, и т. д., — то есть то, над чем в ходе процесса потешались защита, СМИ и даже судья вместе с частью гособвинителей.
Президент России является гарантом прав и свобод граждан. Вопиющим нарушением этих прав является усугубляющийся правовой нигилизм судей — и, в частности, расширительное толкование ими уголовного закона. Куда может завести страну такая псевдоюридическая практика, когда суд утверждает, что сделка, в результате которой продавцом получена миллиардная прибыль, является«безвозмездным изъятием» — хищением?! Соответствующий запрос от имени президента в Конституционный суд мог бы раз и навсегда пресечь подобную искусственную криминализацию обычного хозяйственного оборота, широко используемую корыстными чиновниками для рейдерства и вымогательства. Мое обращение в этот суд с этой же проблемой завершилось дежурной отпиской, как и множество других подобных обращений.
Конечно, если суд нагло не исполняет закон, а президент страны не имеет возможностей ситуацию изменить, наступает конституционный кризис. Но, к счастью, пока до этого не дошло. Опыт арбитражных судов показывает: способы, чтобы ситуация в суде начала меняться в лучшую сторону, Дмитрий Медведев и его команда знают.
Сейчас очень много говорится о неформальных ограничениях полномочий президента Дмитрия Медведева, но я считаю контрпродуктивным вдаваться в обсуждение этих оценок. У моей страны есть президент, его конституционный долг — защищать права и свободы граждан. Состояние судебной системы — его прямая сфера ответственности и продекларированный им приоритет.
Убежден и в том, что президент Медведев, как здравомыслящий и прагматичный политик, осознает действительное отношение российской интеллигенции и всех неравнодушных людей к демонстративному силовому и судебному произволу. Эти люди, конечно, никогда не опустятся до участия в погромах, но крайне неразумно и опасно для власти ещё больше усугублять разрыв между декларациями и реальностью и тем самым демонстрировать, что иного способа защиты гражданских прав, кроме«улицы», в стране практически не осталось. Возможности грубой силы как метода управления без доверия людей к государственным институтам не бесконечны.
О перспективах модернизации XXI века при подобных«управленческих технологиях» говорить не приходится вовсе. Страну, претендующую на то, чтобы называться в XXI веке цивилизованной, но где одновременно чиновник выше закона и суда, на земле найти сложно, если мы не говорим о России. Запрос на справедливость, права человека, защиту собственного достоинства в нашем обществе созрел и сейчас ищет формы реализации.
Судебная и правоохранительная системы, демонстрируя правовой нигилизм и вседозволенность, выводят и наглеющую бюрократию, и ее жертву — обычного человека — за пределы правового поля.
У чиновников, включая судебных, растут аппетиты и исчезают последние стимулы к честному исполнению служебного долга. Граждане вынуждены либо откупаться, либо искать адекватные формы протеста. При этом роль интеллигенции как катализатора процесса протестного поиска глупо было бы недооценивать. Когда достойным людям стыдно за свою страну, когда возникает ощущение всеобщей лжи и беззащитности перед бюрократом-беспредельщиком и политиком-рейдером, когда служить власти для настоящего интеллигента становится неприличным, это глубокий моральный конфликт и опасный общественный нарыв. Делегитимация властных институтов в глазах многих людей — вещь весьма чреватая.
В такой ситуации я счел своим гражданским долгом прямо обратиться к президенту с призывом принять меры, чтобы вернуть суд в рамки закона. Хочу подчеркнуть: я не предлагаю давить на суд и диктовать суду. Напротив, я предлагаю избавить его от давления, демонстративного и скрытого, от унизительной роли придатка репрессивной системы и объекта манипулирования с её стороны. На конкретных примерах объяснить, что суд нужен для служения правосудию в интересах общества, а не для выполнения заказов, даже исходящих с самого«верха».
Что же до примеров демонстративного правового нигилизма в чудовищном приговоре, увенчавшем знаковый процесс, то они — прямая угроза всей правовой системе страны, во всяком случае в области экономической деятельности. Я привел президенту лишь несколько из множества, тиражирование которых считаю особенно опасным. Это может показаться бредом, но в приговоре суда действительно говорится:
— что сделки по покупке продукции головной компанией у своих консолидированных на 100%«дочек» есть хищение, то есть безвозмездное изъятие товара, причем её акционером;
— что получение производителем продукции миллиардной прибыли подтверждает«безвозмездность изъятия» этой самой продукции у этих самых производителей;
— что«правильная» цена нефти на промыслах в Сибири — это цена в Роттердаме(порт в Западной Европе), несмотря даже на таможенные пошлины и транспортные издержки.
Все«умозаключения» суда собраны на сайте www.khodorkovsky.ru. Среди них, например, такие:«В решении арбитражного суда отсутствуют утверждения, что нефть стала собственностью ОАО»НК«ЮКОС»… Из решения арбитражного суда следует, что собственником нефти являлся ОАО«НК“ЮКОС”…». Назвать это иначе, чем псевдоюридической бесовщиной, язык не поворачивается.
Или:«… вина подсудимых(в похищении нефти) подтверждается тем, что они принимали активное участие в выстраивании вертикально интегрированной структуры ОАО»НК«ЮКОС»;«выплатой дивидендов(акционерам) подсудимые… скрывали совершенное хищение»;«увеличение объемов производства компанией ЮКОС(подтверждает обвинение, т. к.)… соответствовало корыстным стремлениям получать все больше прибыли». То есть пока руководители страны приглашают инвесторов и обещают им максимально благоприятную среду, в российских судах увеличение объемов производства, прибыли, выплата дивидендов объявляются доказательствами преступной деятельности.
Но, в конце концов, Дмитрий Медведев сам цивилист, имеющий ученую степень, и у него достаточно специалистов, чтобы проанализировать сотни страниц заведомой и демонстративной правовой ереси, подписанной назначенным президентом чиновником в судейской мантии, если таковое желание возникнет. Важно другое: произошедшее в Хамовническом суде — не исключение, а лишь самый яркий и известный пример российской практики вымогательства, незаконного передела собственности, преследования неугодных с помощью фиктивного правосудия. Абсолютно бесстыдный приговор в громком публичном процессе, где демонстративно отсутствует правдоподобность, но есть очевидная внеправовая цель и дикий срок — 14 лет — что это, как не недвусмысленный сигнал, приглашение«чиновной братве» ко вседозволенности?
Не надо убаюкивать себя и мир ни исключительностью дела ЮКОСа(оно если чем и исключительно, так только масштабом бедствия), ни президентской инициативой по недопущению арестов. Наша судебная система, прикрываясь заклинаниями о независимости и недопустимости«давления», плюет на любой«невыгодный» закон. Но даже если вас и не арестуют, плата за«крышу» в отсутствие судебной защиты, несомненно, еще вырастет. А о человеческом достоинстве лучше и не вспоминать. Подотчётность только начальству при неподчинении закону — признак и привилегия орудия внеправовой репрессии. Право не исполнять закон покупается политической и чиновничьей покорностью.
Чем в таких условиях Россия привлекательна для авантюристов и казнокрадов, понятно — но как привлечь и сохранить серьезных инвесторов, интеллектуалов, которым открыт весь мир? Многократным завышением нормы прибыли? Личными гарантиями премьера? Это такие модернизационные инструменты ХХI века?
Что касается меня лично, то первое,«налоговое» дело, о котором в Давосе вспомнил президент, и связанное с ним банкротство ЮКОСа уже не раз международными и иностранными судами признано«дискриминационным»,«необычным» применением закона. Второе — не только абсурдное, но и прямо противоречит первому, и это понятно уже всем. При таких«стандартах доказывания» очередной объявленный срок не имеет значения вовсе.«Основания» для безумных обвинений с целью бесконечного заключения ограничены лишь фантазией чиновника, а она — пожеланиями начальства.
Знаю: судья Хамовнического суда Виктор Данилкин отнюдь не сумасшедший. Более того, за 20 месяцев процесса убедился: он крепкий профессионал и совестливый человек. Перед каким выбором его нужно было поставить, чтобы заставить подписать«это»? Что с ним сделает его совесть? Как назвать людей, которые с человеком такое сотворили? Как назвать тех, кто прикидывается, что не замечает происходящее, верит в независимость этого«суда» и называет бесстыжую бумажку«актом правосудия»? А ведь подобное происходит в сотнях процессов по всей стране.
Может, уже пора громко сказать власти:«Достаточно обещаний. Покажите здесь и сейчас, что произволу нет места в российских судах. Что человек может добиться в них справедливости не за взятку, не путем крайних форм протеста, а по закону, как принято в нормальном современном обществе! Что хотите и можете защитить человека и его бизнес от произвола, а не используете произвол в своих интересах».
Еще в IV в. Бл. Августин сказал, что государство без справедливости — банда разбойников, ничего более. А в XXI веке Россия заслуживает большего. Согласны?
 
Быстрый поиск: Дмитрий Медведев, ЮКОС, Виктор Данилкин
Автор — заключенный ФБУ СИЗО-1 ФСИН России

Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/254247/slova_i_realnost#ixzz1Co4FknJz
 

 
EchoMSK : Неизвестное письмо Ходорковского Медведеву. Это было до Туниса/Египта
 
 
 31.01.2011 | 19:38 Пишет жж-юзер neoliberal2:



Британской газете The Times стало известно об открытом письме, которое приговоренный в конце прошлого года к 14 годам тюрьмы экс-глава ЮКОС Михаил Ходорковский написал президенту России Дмитрию Медведеву. Как пишет издание, послание является публичным ударом главе государства и ставит его "в неловкое положение", сообщает InoPressa. Отметим, что на сайте Пресс-центра Ходорковского и Лебедева об открытом письме Ходорковского ничего не сообщается.

По сведениям The Times, в письме бывший руководитель ЮКОСа предлагает Медведеву восстановить законность и положить конец коррупции. В противном случае, предупреждает Ходорковский, Россия рухнет. Как поясняет опальный бизнесмен, он говорит вовсе не о вмешательстве властей в судебную систему и не о том, чтобы спасти его и бывшего главу МФО МЕНАТЕП Платона Лебедева от тюрьмы. Как уверен Ходорковский, происходящий сейчас полный распад судебной системы грозит непоправимыми последствиями всей стране.

В открытом письме Ходорковский призывает президента преодолеть влияние силовиков. По мнению экс-главы ЮКОСа, если не сделать этого, разрыв между простыми гражданами и властью еще более увеличится. В результате у людей не останется других способов борьбы, кроме выхода на улицы. В то же время в условиях недоверия народа к госструктурам ресурс грубой силы в качестве метода управления не бесконечен, предупреждает бизнесмен.

Как пишет The Times, Медведев своим бездействием разочаровал либералов, которые надеялись на ослабление авторитарной системы правления, введенной Владимиром Путиным. Отмечая, что хотя, по мнению многих, Медведев в стране ничего не решает, тем не менее именно он, как президент РФ, является "гарантом прав и свобод граждан".

"Усугубляющийся нигилизм судей и, в частности, свободная интерпретация ими уголовного кодекса является вопиющим нарушением этих прав", - пишет Ходорковский в открытом письме, напоминая об обещании, данном президентом в 2008 году в инаугурационной речи - покончить в России с "правовым нигилизмом", отмечает ВВС.

Как считает Ходорковский, вынесенный приговор по второму делу ЮКОСа ярко демонстрирует существующую в России практику вымогательства, незаконного перераспределения собственности и преследования неугодных посредством фиктивного правосудия.

Таким образом, Россия становится привлекательной для приспособленцев и расхитителей казны, но перестает быть интересной для инвесторов и интеллектуалов, считает экс-глава ЮКОСа. В таких условиях выполнение программы модернизации, объявленной президентом Медведевым, представляется сомнительной задачей.

Как пишет в материале корреспондент The Times Тони Галпин, в письме Ходорковский бросает вызов Медведеву, обвиняя его в невыполнении двух ключевых обещаний - установить власть закона и модернизировать экономику. Как отмечает журналист, суд по делу ЮКОСа стал мерилом несостоятельности Медведева в качестве лидера, так как показал, что правосудие в России по-прежнему подчинено политическим целям.

Отметим, что письмо Ходорковского на самом деле может стать болезненным ударом для Медведева, который только на прошлой неделе, выступая с речью на Международном экономическом форуме в швейцарском Давосе, призвал лидеров ведущих стран мира поддержать российскую экономику.

В ходе визита в Швейцарию Медведев высказывался и по делу ЮКОСа. Оценивать приговор он отказался, однако заявил в интервью Bloomberg TV, что крайне отрицательно относится к попыткам давления на него по поводу работы судебной системы, в том числе в связи с делом Ходорковского.

Западные СМИ оценили речь Медведева в Давосе крайне скептически. Этому способствовали не только явные противоречия - так, много вопросов вызвал призыв президента РФ инвестировать в туристическую сферу Северного Кавказа на фоне теракта в "Домодедово", в котором силовики нашли кавказский след. На оценки прессы повлияло и данное накануне выступления российского лидера интервью Ходорковского четырем европейским газетам - International Herald Tribune, Sueddeutsche Zeitung, Le Monde и Corriere della Sera, в котором он призвал верить в искренность стремлений Медведева, но тем не менее подходить к вопросу реалистически.

Как заявил тогда Ходорковский, Медведев - "политический прагматик, имеющий определенные идеалы, совместимые с демократией". "Я хорошо понимаю его положение и поэтому редко критикую. Однако некоторых действий мы от него вправе ожидать. Можно ли ему верить? Пожеланиям - нет, обещаниям - да. Важно точно отличать одно от другого", - отметил экс-глава ЮКОСа.

Он призвал "верить в искренность стремлений президента Медведева", но при этом называть все вещи своими именами и давать им соответствующую оценку - и "недосудам", и "недосвободе слова", и "недовыборам", и криминальной бюрократии".

Оригинал

Гости:
Владимир Рыжков, политик,
Юрий Кобаладзе,
Елена Лукьянова

Ведущие:
Ирина Воробьева

Передача:
Ищем выход...

Thursday, 30.12.2010
Дело Михаила Ходорковского - приговор

скачать (10.8 MB)
слушать (47:18)
Видео: http://www.echo.msk.ru/programs/exit/737934-echo/
http://rutube.ru/tracks/3931145.html?v=2c0fb9ba7d9725c6d44a26d10c9a6107&&bmstart=1000

EchoMSK, Понедельник, 27.12.2010 12:07
EchoMSK : У Хамовнического суда 27.12.2010 | 12:07
 
 
 Поддержать Ходорковского и Лебедева к Хамовническому суду сегодня пришли сотни его сторонников. Не обошло и без задержаний.

Хамовнический суд сегодня буквально штурмовали. В небольшом Ростовском переулке собрались несколько сотен человек. Плотная толпа стояла у дверей суда, на небольшой горке напротив и даже на проезжей части. Десятки плакатов с изображением подсудимых. Здесь же в толпе – много знакомых лиц. Светлана Сорокина, Виктор Шендерович, Сергей Пархоменко, Владимир Милов. Андрей Илларионов, Леонид Гозман. Валерия Новодворская даже принесла с собой специальный стул – говорит, это давняя традиция.

Первый час – никаких лозунгов и речевок. Затем пришедшие все же начинают скандировать. Разговор со Светланой Сорокиной в самом центре толпы не удался.

Скандирование продолжается и в какой-то момент в Ростовском переулке появляются сотрудники ОМОНа. Они без разбора выхватывают из толпы людей и сажают их в милицейские автобусы. Толпа мгновенно дает свой ответ.

Первый автобус с задержанными уезжает, а людей продолжают выхватывать из толпы. Наибольшее возмущение вызывает отношение стражей порядка к пожилым. В какой-то момент они забираются на небольшую горку и пытаются стащить оттуда бабушку с палочкой. Толпа негодует.

В итоге толпа отбивает женщину, однако в милицейской машине оказывает другая пожилая дама с плакатом в поддержку Ходорковского и Лебедева. Журналист Сергей Пархоменко требует отпустить задержанную.

Задержания продолжаются, сотрудники милиции просят участников акции разойтись.

Акции поддержки медленно сходит на нет. Уже никто не скандирует. Нет и плакатов. После получасового бездействия сотрудники милиции забираются на горку напросит суда, чтобы…разрядить куст – на нем висели новогодние игрушки. Толпа мгновенно реагирует «Свободу деду морозу».

По сведениям ГУВД, милиция задержала около Хамовнического суда 12 человек. Интерфакс сообщает о более, чем 20 задержанных.

Новости "Эхо Москвы"





















Фото Ирины Воробьевой, Александра Плющева, Татьяны Фельгенгауэр

http://echo.msk.ru/blog/echomsk/737265-echo/

Инна Ходорковская:
Мы все продумали, все сделали, закрыли тылы, мы готовы





Участники
дискуссии: Лена
Де Винне, Анатолий Волков, Степан
Пачиков, Юрий
Петров, Irina
Singh, Александр
Гольдфарб, Феликс
Юльевич Ярошевский, Юрий Дворкин







document.observe('dom:loaded', function() {
new FontResizer($$('.entryBody .textSize').first(), $$('.entryBody .content').first());
new FontResizer($$('.entryBody .textSize').first(), $$('.entryBody .lead').first());
});


Накануне объявления приговора в Хамовническом суде Инна
Ходорковская согласилась дать интервью. Она рассказала о том, как она
выживает, почему, несмотря на просьбы мужа, не уезжает с детьми из
страны, о том, что невозможно привыкнуть к вранью. О том, каково быть
женой когда-то самого богатого человека в России, а ныне самого
известного в мире заключенного. 
Фото: Алексей Кузьмичев 
—
Инна, завтра Хамовнический суд должен вынести приговор вашему мужу. Вы
верите в возможность оправдательного вердикта?
— Нет. Не
верю. Муж будет сидеть до 2012 года однозначно, а после кто знает, что
произойдет? Никто. 
— В отличие от родителей Михаила
Ходорковского вы не занимаете активную публичную позицию. Не
встречаетесь с журналистами, почти никогда не даете интервью. Почему?
—
Я выбрала эту позицию. Хотя это было не просто — от меня ждали другого.
—
И ваш муж?
— Да, и он. Но все эти годы я решала совсем
другую задачу. Чтобы помогать ему, я должна была выжить. Просто
физически жить. Не утонуть, не захлебнуться в своем горе. Как я сейчас
понимаю, три первых года у меня длился просто шок. Еще два года ушло на
то, чтобы собрать себя по кускам, осознать и принять то, что человек
осознавать и принимать отказывается. Это трудно было объяснить
окружающим. Многим не нравилась моя пассивность, упрямство. В конце
концов мне удалось доказать, что публичность — это не мое. Мне
некомфортно отвечать на вопросы, говорить речи. Я другой человек. 
—
Вы обращались к психологам, врачам?
— Я девять месяцев
сидела на транквилизаторах. Мне прописали разнообразные тормозящие
вещества. Так как после ареста мужа я осталась в России, фактически один
на один со всем этим кошмарным парадом, я была ограничена в выборе. Мне
вообще не хотелось с кем-либо разговаривать. Я просто погружалась в
черную яму. 
— Сколько времени у вас ушло на то, чтобы
преодолеть шок?
— Шок длился два года, шок конкретный.
Ведь все рухнуло, не осталось ни одной точки опоры... Вы можете себе
представить, в каких условиях я жила до ареста мужа? Я была как цветок
под колпаком, роза. В «Маленьком принце», помните? Я познакомилась с
Мишей в 18 лет, когда училась в институте. 
— Вы выросли в
Москве?
— Да. Я выросла в Медведкове. Сначала мы с мамой
и сестрой жили в коммуналке на улице Зорге, а потом нас переселили в
спальный район. Мама была рада до ужаса, что это отдельное жилье.
Неважно, что все там было уродливое. Главное — свой угол. Я помню ее
радость. А мне было совершенно по барабану. Детям вообще все равно, где
они находятся. Самое главное в их жизни — родители. Детские мозги не
настроены на ужасы жизни. Потом были школа, институт. Там мы встретились
с Мишей в 1986 году. Он закончил, я только поступила на вечернее
отделение в Менделеевский. Мы встретились на «нейтральной полосе» — в
институтском комитете комсомола. Он был женат. Но, видимо, есть какая-то
интуиция у людей — почему они сходятся или расходятся. Притянуло... Там
уже вместе пошли по жизни. Он решил, это — мое.
 — Он
решил. А вы?
— Знаете, он четко принимает решения. А у
меня творческий процесс в голове может идти кругами, в пять слоев. Так
что я просто поверила ему. Как потом верила во всем и всегда. 
—
Вы сразу поженились?
— Мы поженились, когда у нас уже
был ребенок. А стали жить вместе в 1990-м. Из института я ушла в 1989
году. 
— Вы помните момент, когда осознали, что вы замужем
за богатым человеком?
— Никакого специального момента не
было. Мы когда стали жить вместе, сначала снимали квартиру на шоссе
Энтузиастов, потом уехали на Павелецкую, там снимали, потом на 1-й
Успенке дом. Мы до сих пор снимаем... Свой дом мы построили только в
2000 году.
 — Вы говорите о доме в поселке «Яблоневый Сад»
в Жуковке?
— Да.
 — А сейчас вы живете не в
нем?
— Нет. Его сдают. Как и большинство домов в этом
поселке бывших «юкосовцев». Из наших там, по-моему, только жена Платона
Лебедева осталась. Наш дом формально нам не принадлежит. Теперь,
кажется, в нем живет какой-то олигарх. Мы построили его, когда родились
мальчишки. Это нормальный, просторный дом, у каждого из нас была своя
спальня.
 — Когда этот дом появился, вас не осенила мысль:
«Вот эта вся красота у меня, девчонки из Медведкова! Дом на Рублевке и
муж — олигарх!»
— Реально нет. Может быть, до меня до сих
пор это не дошло? Может, я все еще расту? Я принимала жизнь как она
есть. У меня никогда не было звезданутости. Жизнь просто шла и шла.
Возможно, если бы мне тогда было лет 30, у меня были бы какие-то
ощущения. Но все это произошло с 17 до 20. Не было времени пройти,
мысленно протащиться через нашу жизнь. В 17 лет я только начинала жить,
работать, свои деньги зарабатывать. Но появился Миша, и я стала жить как
цветок, как розочка в колпачке прозрачном — моим миром был он, а не
квартиры или дома.
 — И когда это закончилось?
—
Что закончилось?
 — Жизнь в качестве розочки. Когда
колпак сняли?
— Да, колпак сняли...
Фото: Алексей Кузьмичев —
Вы помните день ареста? Как все происходило?
— А надо
это вспоминать? (После долгой паузы.) Он для меня не только мужем был.
Он для меня отцом был. Я отца никогда не знала. Кроме мамы у меня была
только старшая сестра. В 1988 году она трагически погибла. Он для меня
стал еще и сестрой — у нас разница в возрасте шесть лет, как и с ней. Он
пришел ко мне, когда она погибла. И у меня в сознании полная замена
произошла. Стеклянный колпак, про который я говорю, — это не
благополучие и не деньги. Когда Мишу арестовали, я сразу лишилась всего —
и отца, и брата, и мужа... Он был всем для меня в одном лице.
Вот
вы спрашиваете, как вы почувствовали, что стали богаты? Для меня не это
важно, для меня важно, что я, настрадавшись из-за отсутствия близких
людей, вдруг чудесным образом обрела их всех в лице моего мужа.
 —
Вы когда-нибудь говорили ему об этом?
— Нет, конечно.
Зачем? Я и сама с трудом осознавала, что нашла нишу, где мне комфортно,
спокойно, что мои страхи ушли. Я не могу сказать, что у нас были
невероятно гармоничные отношения. Конечно, мы ссорились, ругались,
выясняли отношения, смеялись, шутили. Как обычно во всех семьях. То, о
чем я вам рассказала, мы никогда не обсуждали. Я пытаюсь рассказать, что
чувствовала тогда и во что превратился этот опыт сейчас. 
—
Вы сказали, что переживали шок два года?
— С 2003-го.
Это был шок и в мозгах, и в теле. Когда что-то нехорошее происходит у
вас в мозгу, это все отражается на теле. Я сбежала от врачей, потому что
не могла на транквилизаторах сидеть. Врачи хотели помочь. Они молодцы. Я
пришла к ним тогда и сказала: «Ребята, сделайте что-нибудь, у меня
ничего не усваивается, вся еда вылетает, я худею на килограмм в день».
Вес дошел до такой степени, что казалось, скоро начнут растворяться
органы. Есть не могла, спать не могла. Врачи меня просто дубасили
транками девять месяцев. Потом я встала на ноги и пошла сама. Я
чувствовала себя как конченый алкоголик, который принял решение
завязать, потому что понял, что хочет не умереть, а жить.
 —
У вас не было мысли о самоубийстве?
— Это не мое,
наверное, я всегда стараюсь выплыть, куда-то выгрести. У меня так мозг
устроен: я всегда ищу варианты, и жизнь мне помогает. Самоубийство —
наверное, самый легкий выход. Не то чтобы я ищу сложности. И даже если
бы я стала думать о смерти, меня бы остановил страх, что дети останутся
одни. Это ощущение матери ни с чем не сравнимо. Только я всерьез
подумала, что их куда-то заберут, как сразу встала и пошла. Материнский
инстинкт хорошо работает.
 — Вы виделись тогда с мужем? У
него был шок?
— Шок? Еще какой! Он даже закурил в тюрьме.
У человека выбили землю из-под ног.
 — Опытные зеки
говорят, что три года тюрьмы полностью меняют психику обычного человека.
То есть они говорят жестче: после трех лет ты уже не человек, тюрьма
полностью меняет реакции, психологию, мышление на уровне матрицы. Как вы
считаете, произошло ли подобное с вашим мужем?
—
Совершенно не произошло. Шок от тюрьмы он преодолел за три месяца. Муж
вообще очень стабильный человек. Знаете, я смотрю на него сейчас и
искренне наслаждаюсь тем, как он себя ведет, как говорит, как держится в
любой, даже самой трудной ситуации. И я мысленно говорю себе и вообще
всем: «Эй, выше нос! Равнение на середину!» А тогда, представьте, 2004
год. Он, бедняга, сидит. Меня по всей катушке катает, мне дико страшно,
меня заклинило. Я хожу к нему на свидания, он сидит в тюрьме, не я, а
он! И через 15-20 минут общения c ним я успокаиваюсь, у меня все
проходит. Это та же самая психосоматика, но в другую сторону. Как только
я видела его, все симптомы уходили.
 — Он вас за руку
держал?
— Нет, за руку не мог держать, там стеклышко. Без
стекла можно было только в колонии. Там на трое суток свидания дают.
 —
Расскажите немного про ваши свидания в Краснокаменске. Где вы виделись?
—
Это был такой специальный барак. Длинный коридор и комнатушки, общая
кухня, туалет, ванная. У нас было четыре свидания в год. По три дня. Я
летела сначала в Читу. Потом ехала 15 часов на поезде. Через три дня его
забирал назад в зону специальный человек, а я ехала обратно. 
—
Как вы сейчас общаетесь с мужем?
— Я привожу в тюрьму
детей. Это не обсуждается даже. У нас проблема в том, что, например,
мальчики с четырех лет, впитывая эту обстановку, создали совершенно
мифический образ отца. Он для них — какой-то благородный всадник на
белом коне, который где-то ходит, но до нас никак не доходит. Как бы я
его ни материализовала, ничего не получается, потому что с четырех лет
папа у нас где-то. Дети задают вопрос: а почему, зачем? У всех есть
папы, у них — только образ и подобие. Никто, конечно, их не попрекает. Я
периодически говорю: если бы сейчас был папа, он бы с вами разобрался,
но они как-то не осознают. Они его почти не помнят, тем более
приходил-уходил, командировки бесконечные. И за час, который нам дают,
они только начинают отходить, понимать, что это папа, живой, смеется,
что-то говорит им. Я помню, мы ездили в Читу на свидание, там три часа
дали. Только после двух часов дети расслабились, папа расслабился, и
начался нормальный диалог. Это очень маленький промежуток. Его то и дело
клинило, потому что ему было тяжело.
 — А вам никогда не
было обидно, что муж поставил вас и детей в такое положение? Что, играя в
свою, жесткую мужскую игру, он поставил на карту жизни вашу и ваших
детей. Поступи он иначе, более разумно, осмотрительно, вы могли бы
продолжать жить счастливой жизнью, дети росли бы с отцом. Тем не менее
он предпочел принести ваше счастье в жертву собственным амбициям. Вы
никогда не злились на него за это?
— Нет, я никогда на
него не злилась. Единственное, о чем я очень сожалею, это о том, что он
не успел реализовать себя в воспитании детей. Я бы хотела, чтобы он это
осуществил. Все остальное — его жизнь, предпочтения. Мне кажется, что
работа должна занимать очень существенную часть жизненного пространства
нормального мужчины. Если у мужчины нет этой ниши, то он какой-то
кособокий. У него обязательно должна быть работа — высокая, низкая,
перпендикулярная! Так мужчины устроены. Этот сегмент должен быть
заполнен. Пусть оно будет, я туда не лезу, это его игры, воды, где он
хорошо плавает, но он должен оставлять достаточно времени для детей. Я в
этом категорична. На каждом свидании я делаю на это упор. Я говорю: вот
сидят трое лапсиков, и ты за них отвечаешь. Я справляюсь, но им не
хватает второй стороны, мужского начала — что девочке, что двум
мальчикам. Я не то что в обиде, мне просто очень жалко времени, которое
он им не посвятил. Я вижу, что мы прихрамываем. Я не могу быть папой, я
буду всегда мамой. Сначала я взяла на себя роль мамы и папы.
 —
Это как?
— Это была ошибка. В моей голове было забито
много его установок, и мне очень легко было быть папой. Бедные дети
смотрели на меня и не могли понять. У них начиналась шизофрения: то она
такая, то такая. Потом я поняла, что я мучаю их, себя. Я все из головы
повыбрасывала и твердо сказала ему: «Пап, все, что я повыбрасывала, ты
уж давай как-то осуществи сам». Пока не осуществляется. Пока у нас царит
чистое бабство. Я никогда не смогу заполнить это пространство. Быть
отцом — не моя роль. Моя роль: мама — строгая, мягкая, добрая, ласковая,
но мама. Так что мы ждем. Миша, имей в виду, мы подождем.
 —
Какая у вас атмосфера дома? Вы одна живете с детьми?
—
Да, мы живем одни. По хозяйству помогает домработница. У нас хорошая
атмосфера: веселая, дружелюбная, все нормально. Живем в доме, папу ждем.
 —
Телевизор включаете?
— Иногда новости смотрим.
 —
И как вам новости?
— Никак. До 2006 года мне было очень
тяжело видеть телевидение, где все перевернуто вверх ногами. У меня вся
физиология этому вранью так сильно сопротивлялась, что больно делалось,
хотелось кричать. То, что я чувствовала, было даже не ненависть. Я не
понимала: зачем эти потоки лжи? Главное, что ты не можешь ничего
сделать. Это надо было принять. У меня не злость была, а жуткий протест,
гнев. Со мной творилось что-то жуткое. Например, я помню любительскую
съемку, которую в Краснодарском крае сделали коллеги моего мужа. Они
однажды отправились туда «на покатушки» — ездили по пересеченной
местности на машинах, такое мужское развлечение. Я тогда еще просилась,
возьмите меня. А они сказали: мы только мужским составом едем, никаких
женщин. Я говорю: я не буду женщиной, не буду мешать, никуда лезть не
буду. Все равно не взяли. Они всей компанией поехали ездить по грязи. На
пленке они на этих джипах, в грязи, все перепачканные, веселые. Они
отрывались. Потом пленку, видимо, у кого-то изъяли. И показали по
телевизору с сопровождением: вот, тренируются боевики ЮКОСа. Стреляют,
готовятся убивать. Я стояла как громом пораженная. Я до того была по
жизни наивна, что не могла в голове уложить, как телевизор может врать,
да еще так тупо, откровенно! Но он врал, и мой мир продолжал куда-то за
грань катиться, хотя вроде уж некуда было. Это жутко. Я не знаю, как
другие люди реагировали, но у меня реакция была из ряда вон. Я
задыхалась от того, что творилось вокруг. В конце концов я перестала
кого-либо слушать, кроме своего организма — а организм уже орал: вали,
уходи от всего этого! Хотя от телевидения, конечно, не уйдешь.
 —
Сейчас вы более спокойно относитесь к тому, что показывают в новостях?
—
Сейчас в новостях нас не показывают.
 — А вообще?
—
Тяжело. Такое ощущение, что мы подходим к какой-то черте взрыва.
Средства массовой информации насыщают эфир в основном негативом или
какими-нибудь глупыми сериалами. Народ постепенно проникается ощущением
страха, паники, конца света. Я в Швейцарии была, спрашиваю врача своего:
ну как у вас? У нас в 2012 году ожидается конец света. Врач улыбается:
«А у нас нет. Может, вы на каком-то другом свете живете?» Действительно,
здесь все это бесконечно муссируется, в головы вкладывается. По-моему,
целенаправленно. Так что я редко смотрю телевизор. Чтобы не погружаться в
негатив, я просто ухожу. Мне надо голову в порядке держать ради моих
детей. И сохранять хладнокровие. Я всегда говорю: если я буду в порядке,
все вокруг меня будут в порядке. Это как в самолете — обеспечь маской
сначала себя, потом ребенка. Некоторые принимают это за эгоизм. Зря. 
—
Инна, почему, когда все случилось, вы не переехали жить за границу?
Вероятно, это было бы намного комфортнее.
— Да, Миша
настаивал на нашем переезде в Швейцарию. Но я была против. Для меня
важно находиться здесь. И детей растить здесь.
 — Зачем?
—
Знаете, мы с мужем такие люди. Мы заточены под то, чтобы разбирать
хаос. Внутри и вовне. Он на своем уровне, а я на своем. Мне кажется, что
здесь для таких, как мы, самое подходящее место. Недавно я смотрела на
мавзолей Ленина. У меня такое ощущение, что пока его не уберут, у нас
так и будет гадость кругом. Мы не вылезаем из сложившейся ситуации,
потому что в центре города Москвы, мегаполиса, стоит гроб. Гроб надо
убрать. На собственном опыте я пришла к выводу: чтобы измениться, можно
начать с любой точки. Главное — начать это делать. Надо принять,
пережить и забыть прошлое, которое давит. Если мы это не прорабатываем,
мы не идем дальше. Я убедилась в этом, что называется, на собственной
шкуре.
 — Ваш муж обсуждал с вами, хочет ли он в
дальнейшем заняться политикой?
— Нет, не обсуждал.
 —
Как вы отреагируете, если он все же примет такое решение?
—
Я поддержу любое решение мужа при условии, что он найдет достаточно
времени для того, чтобы растить и воспитывать детей.
 — Вы
верите в положительные намерения президента Медведева в отношении
вашего мужа?
— Мне кажется, он более лоялен, более мягок,
не крут. В отличие от премьер-министра он не был лично вовлечен в
конфликт.
 — Вы считаете, нынешнее положение вашего мужа —
результат личного конфликта?
— Я думаю, да, но это мое
ощущение. Там, кроме Путина, были и другие игроки, в которых злобы
намного больше. Мне кажется, Путина тогда просто заразили злобой, а
заражать его очень легко, растрепать до злобы. Все мы люди. Никто не
автомат. Даже неуязвимый человек уязвим. Я думаю, там так было: один
поддел, другой подцепил и пошло по цепной реакции. А дальше заработала
система. А как работает наша судебная система? Ты можешь митинговать,
кровью харкать, умирать, а она работает себе. Работают люди.
 —
Представим себе ситуацию, что вы вновь оказались в 2003 году и от вас
зависит, что произойдет с вашим мужем: он поссорится с Путиным и попадет
в тюрьму, а вы пройдете тот путь, который прошли. Или он прогнется,
договорится с ВВ, заплатит, куда и сколько надо, и будет жить так, как
сейчас живет Абрамович или там Фридман. Если бы выбор зависел от вас,
что бы вы выбрали?
— Я давно не видела Абрамовича. Но
Дерипаску по телевизору помню. Случайно тогда включили. Сюжет был про
Пикалево, кажется. Когда Путин Дерипаске говорит: «Ручку верни!» И тот
как будто на глазах потеет, и у него становится очень глупое лицо...
 —
Но Дерипаска может спокойно воспитывать детей, и его жене не надо
ездить в колонию на свидание.
— Ксения, самый хороший
путь тот, который уже пройден. Другого не надо. Мы много пропахали — муж
у себя, я у себя. Миша не смог бы передать эту ручку. Просто не смог бы
и все! Это непредставимо, нереально. Поэтому тогда, в 2003-м не было
вариантов, вернее, был только один вариант. Это был его путь, он попал
на него. Все шло к этому.
 — Путин постоянно повторяет,
что у Ходорковского на руках кровь.
— Какая кровь?! Я
умоляю вас. Я не знаю, что он имеет в виду. К нему нельзя подойти,
спросить. Я бы подошла.
 — Он говорил, например, о том,
что с санкции вашего мужа был убит мэр Нефтеюганска Петухов.
—
Я очень хорошо помню день 26 июня 1998 года, когда убили мэра Петухова.
Это был день рождения моего мужа. Я встала очень рано, готовилась, у
меня был для него подарок. Потом позвонил телефон — домашний. Мобильные
тогда еще были большой редкостью. Ему сообщили про это убийство. Он весь
побледнел. Я не поняла, что произошло, что могло такого уравновешенного
человека так вывести. Он сразу же полетел туда. Какой убийца?! Убийцы
так себя не ведут.
 — Премьер имеет в виду не то, что ваш
муж собственноручно убивал. Возможно, он отдавал приказы или просто
такие дела делались с его ведома. Многие, и среди них ныне действующие
олигархи, рассказывают о том, что ваш муж наиболее жестко из них всех
разбирался с конкурентами и врагами.
— Нереально. Он не
мог такие приказы отдавать. Я не берусь говорить, что конкретно у них
там в бизнесе происходило, я этого не знала. Но я знаю его всего
изнутри. Это не тот человек. Он не мог переступать через трупы. Для меня
жить с таким человеком было бы неприемлемо. Меня бы не могло быть рядом
с ним!
 — А если бы вы точно знали, что да, он отдавал
такие приказы, вы по-прежнему поддерживали бы его?
— Я не
знаю. Это надо прочувствовать, побыть в этом состоянии, понять и
принять решение. Думаю, изначально я не смогла бы жить с таким
человеком. Все-таки человек, способный хладнокровно убивать, обладает
определенными чертами характера, и эти черты были бы для меня
невозможны. Полагаю, что, если бы мой муж легко убирал конкурентов путем
убийства, он бы вряд ли находился там, где сейчас находится. Убийцам
несвойственна такая принципиальность. Расчетливый убийца конкурентов
быстро бы просчитал ситуацию и сбежал — благо такая возможность у него
была.
 — Может, стоило воспользоваться этой возможностью?
—
Я уже говорила, что это против его принципов, против самого его
существа. Он бы себя там сожрал, и я бы себя сожрала.
 —
Вы имеете в виду, что ваш муж подверг себя такому испытанию сознательно?
-
Скорее интуитивно, но да. Хотел сам себя на вшивость проверить.
 —
Проверил?
— Это не одним днем доказывается. Он пошел
дальше, перестал ломаться вообще. Теперь он не отступит ни при каких
условиях, я вам точноговорю.
 — А вы зафиксировали момент,
когда он перестал ломаться?
— Когда «отморозился»,
надеяться перестал. Мне зеки рассказывали. У них такая фигня: когда
сидишь, лучше выбрать пожизненное в своем сознании, чем рассчитывать на
освобождение. Тогда проще существовать. Представить себе бесконечность
этих дней, переварить, смириться. Это, конечно, безумно огромная работа,
но мой муж — сильный человек. Они все так делают, чтобы жить. Он мне
это объяснял. Он все решил для себя и не рассчитывает сейчас ни на что.
Он просто говорит: готовь вещи. Я шью для него эти робы, одежду для
зоны. Мы готовимся конкретно. Приходит адвокат, говорит: да ладно вам,
все еще может быть по-другому, все хорошо может быть. А я говорю:
уйдите-ка отсюда, мы тут сами пара санитаров и делаем свое дело. Мы так
решили. А эмоции... Мой муж меня многому научил своим поведением.
Держaться достойно — это намного лучше, чем дать себя размазать по
пространству. Варианты какие-то искать, ходить, юлить, выгадывать.
Зачем? Мы все продумали, все сделали, закрыли тылы, мы готовы. Может
случиться, что на приговор никого не пустят в зал суда. Проведут в
режиме телеконференции — и все. Мы готовы. Могут увести его по этапу
сразу после приговора. И такое может быть. Это нас тоже не удивит.
 —
Я слышала, ваш муж в тюрьме крестился.
— Я тоже слышала,
но мне не хотелось бы сейчас обсуждать эту тему.
— Но вы
заметили какие-то перемены после этого? Муж говорил с вами о религии?
—
Никакой внешней религиозности я в нем не заметила. Миша всегда очень
внимательно относился к религии как важному элементу в человеческой
жизни. Но я не думаю, что, подобно многим людям в его положении, он ищет
в религии спасения.
 — Вы сами ходите в церковь?
—
Нет, не хожу.
 — Но может быть, вы что-то хотели бы
попросить у Бога?
— Я не думаю, что надо чего-то просить.
Надо скорее работать с собственной головой. Если справишься с собой,
остальное придет. Знаете, как говорят в тюрьме:  не верь, не бойся, не
проси. Даже у Бога.
— Жестко.
— Но так и
есть! Мы просим у Бога, просим у врачей, спасите-помогите, а все плохое,
что происходит с нами — это результат наших мыслей, поступков. Тебе
ясно говорят, не туда идешь, развернись. Самому тяжело приводить себя в
порядок. Но когда человек ищет, ему удается найти разгадку. Главное —
этого хотеть. И тогда все получится. Я научилась этому самостоятельно,
теперь учу свою дочь и мальчишек. Не надо куда-то бежать или просить
что-то. Виноват, осознай свои ошибки и иди дальше. Ты человек, и это
твой опыт, шикарный опыт! Классно, что ты правильно пошел.
—
В интервью четыре года назад я спросила вас, что бы вы хотели сказать
Владимиру Путину? Вы тогда ответили: «Просьб и жалоб у меня нет». Что бы
вы сказали ему сейчас?
— О, сейчас бы я с ним
поговорила! Я бы спросила его: «Владимир Путин, ты зачем это сделал?»
Без ненависти, доброжелательно бы спросила. Потому что мне действительно
интересно, какая у этого человека травма в душе, что с ним не так, что
заставляет его так поступать. И какой страшный путь он внутри себя
проходит. Я знаю, какой путь прошли и проходим мы. Могу только
догадываться, что происходит с ним. Думаю, его внутренние обстоятельства
страшнее того, что благодаря ему происходит с нашей семьей во внешнем
мире. Я желаю ему стойкости. Хотя бы миллионной доли той стойкости и
благородства, которые демонстрирует мой муж. И я желаю ему любви. Надо,
чтобы хоть кто-нибудь его по-настоящему любил. Пусть попросит у Бога —
говорят, он всех любит.


http://www.snob.ru/magazine/entry/29340?preview=print