"Юрий Мороз: На самом деле существуют две версии фильма: восьмисерийная, которая будет показана на Первом канале, и 12-серийная, которая выйдет на DVD. Возможно, и дальнейшие телепоказы будут в широком варианте. Конечно, 12-серийная версия полнее, потому что в восьмисерийной нет отдельных сцен и всего, что связано с семейством Снегиревых. Эта часть сокращена."

Какой же порочный круг с этими постоянными перемонтажами и какая путаница с "полными" и "сокращёнными" версиями! Всё те же цензорские ножницы, но при полном согласии режиссёров: "Лишь бы показали..." Как бы всё-таки защитить и автора, и зрителя от таких вот "сокращений"?!

Увы, но после четвёртой серии надежды на что-то настоящее в этом фильме-иллюстрации к "Карамазовым" испарились. Режиссёр, обещавший отследить все основные линии романа, запросто выстриг несколько частей книги Достоевского. Наверное, самых важных для писателя. Тех, без которых и замысел его понять невозможно.

Хотя в конце серии все кричат об убийстве Фёдора Павловича Карамазова, в творческом смысле по-настоящему "убит" был образ старца Зосимы. Я понимаю, насколько сложно создателям киноверсий найти подход к такому герою. Потому что старец -- не просто единственный и главный положительный персонаж романа.

Многие возразят, что положительный -- Алёша: но Алёша не пробудившийся ещё, ищущий себя человек, который не утвердился пока, как бы ни казался он хорош. А Зосима -- это живой образ русской святости. Единственный пожалуй на всю русскую литературу удавшийся. Которому Достоевский посвятил огромную часть романа.

Тут для Достоевского вся опора, вся надежда: и встречи его с Оптинскими старцами в скиту, и истории первых оптинцев, уже почившие, но о котороых многое было известно. И мысли святителя Тихона Задонского, проповеди которого Достоевский разбирал и чрезвычайно ценил. Он показал своего Зосиму прямо посреди моря конфликтов, искушений и страстей, не только конфликтов светского общества, но и церковных, монашеских, по-своему "вечных", где есть всё, от чисто практических забот монастырского начальства до борьбы против инн и прочего "модернизма", до подмены любви Христовой верой в чудеса и псевдостарчеством (которое сейчас принято называть младостарчеством).

У Зосимы отдельный, собственный роман в романе. О вере и любви его умершего брата. О неудачливом офицерстве, о покаянии убийцы, который, признавшись Зосиме в злодеянии, чуть было не убил самого Зосиму.

В отличие от появляющегося на считанные минуты в кадре торжественно-неподвижного, со строгим лицом "святого отца", романный старец как раз и смущает многих тем, что никакой он внешне не строгий. Он всех принимает и не боится и самих Карамазовых собрать у себя в надежде примирить между собою. И он почти мгновенно для них "свой" -- а всё-таки остаётся авторитетом, хотя и не хотят Карамазовы мириться. Это образ той Церкви Христовой, который многие и не подозревают найти в Церкви, хотя он вовсе не книжный и не устаревший. И многим современным христианам дана радость встретить именно таких церковнослужителей на своём пути.

Для Алёши Зосима прежде всего не менее, а может и более отец, чем Карамазов. Он для него пока всё в жизни, он в него влюблён. Потому вера Алёшина до поры, как думаю, не во Христа, а в своего старца. Неслучайно говорит он однажды, что быть может в Бога и не верует, неслучайно не умеет ответить на Поэму Ивана и рассуждения о слезинке ребёнка, и только говорит пустое: "бунт", "бунт"... Оттого и начинает метаться после смерти старца и скандала, устроенного монастырскими мистиками. И в конце концов, именно из-за потери старца страдая, неожиданно открывает он веру и страх Божий там, где и никто не ожидает -- в Грушеньке. И начинает взрослеть. И засыпает в келье под чтение Евангелия о Чуде в Кане Галилейской. И видит старца Зосиму на пиру у Самого Христа. И проснувшись, выбегает из кельи под небо звёзд, чтобы обнимать и целовать землю (а не молиться днём среди скирд, как Алёша у Мороза)...

Именно старец в романе отвечает всем Карамазовым, а не Алёша. В книге не оставлены без ответа ни слёзы детей, ни вопрос о бытии Божием. И после ампутации столь важной части "Братьев Карамазовых", что остаётся нам, кроме того "Иисуса", которого Иван в своей Поэме оставил молча выслушивать идиотские представления Иквизитора о том, чему учил и как представлял себе людей Христос. В Поэме он молчит. Потому что Иван Христа и считает тем, что говорит о нём его герой. У Достоевского молчание это становится иным -- словно молчание Христа в ответ на вопрос Пилата "что есть истина?". Но в молчании этом Он продолжает присутствовать в мире и никуда не уходит, вопреки "приказам" инквизиторов и иванов карамазовых, никого не оставляет. И к Зосиме и его ученикам как бы сходятся все иные сюжетные линии, которые свидетельствуют о Боге. И это не заканчивается смертью старца.

Но...

Зосиме не нашлось времени и места в сериале. И я уже не могу отделаться от впечатления, что это провал очередных "Братьев". Мне стало трудно думать разбираться всерьёз с тем, что происходит на экране. Мои мысли то и дело улетают в область вопросов, а кто бы СМОГ снять... Глеб Панфилов? -- наверное. Кто кого мог бы сыграть? И я переключаюсь на чисто кинематографические проблемы, на досаду, что при наличии Тимура Бикмамбетова "Обитаемый остров№" снимает лично мне симпатичный человек, но видимо слабы режиссёр Бондарчук-младший. Что классику снимают люди, которые не умеют понять, что такому материалу необходимо соответствовать. Мысли мои убегают в мир проблем, где места Достоевскому совершенно не остаётся. И я даже не уверен, что смогу и захочу досмотреть сериал. Потому что не хочется думать о том, кто и что делает в нашем кино. Хочется думать о Достоевском, о вере, о настоящих больных вопросах. И потому я не напишу в этот раз, что "продолжение следует".

Поживём -- увидим...

Отец-Карамазов с Иваном и Алёшей слушает Смердякова о глупости мученичества за веру. Алёша объясняется с невестой. Митя тщетно ищет денег. Иван исповедует Лёше своё неприятие мира, "созданного Богом" и читает поэму о Великом Инквизиторе (которая "оживает" в кадре). И на утро следующего дня, зная, что в его доме может произойти непоправимое, таки уезжает, хотя и признавая себя подлецом...

По-прежнему на фоне всех выделяется прекрасная игра Сергея Колтакова (Карамазов-старший), я бы сказал, даже выламывается из фильма, потому что вровень с ним, пожалуй, только Деревянко (Смердяков).

Есть и трогательные моменты, и слабые. Но опять-таки самым сложным и главным искушением для режиссёров остаётся святость, вера, религиозный выбор (кроме опять-таки очень убедительных Карамазова-старшего и Смердякова). Не удаётся Морозу избежать каких-то очевидных недо- и пере- . Алёша и Иван недо- игрывают в своём разговоре о Боге и  слезинке ребёнка. Тут главной скрипкой, конечно же, должно быть Ивану Карамазову, и он старается, он ПОЧТИ убедителен. И всё же, видя и слыша его монологи, не верится ни в бунт из-за слезинки ребёнка, ни в лихорадочный пот рассказчика Поэмы об Инквизиторе. Думаю, дело в том, что оказалось ужасно сложно проникнуться из нашего времени образом человека, который всем своим существом верит в эти идеи и всем телом содрогается от неправды мира и страдания человеческого. А ведь то были люди, действительно готовые из револьвера расстрелять "виновного" в несправедливостях, пусть за то будет и виселица... Мне кажется, не удалось передать это лихорадочное желание всё проклясть и отвергнуть. Впрочем, с другой стороны, Иван у Достоевского всё же не народоволец. Он философски радикален, но малодушен на деле... Но мучается-то он истинно - и это не получается передать!

Кстати, парадоксально: то, что не получается в этой, по замыслу, драматической картине, -- удалось в авантюрном фильме. В "Статском советнике" по Б.Акунину. Где вот эту лихорадочную веру, любовь и страсть террористов удалось передать Хабенскому и Фандере. Причём как раз при минимуме экзальтации, позёрства и жестов. Они в фильме даже притихшие всё время, говорящие почти без голоса, одними губами -- но они -- настоящие. Они не могут жить в мире, который для них ненавидимый "мир Божий"; они и в самом деле свой "билет" Богу вернули. И только друг друга после этого ещё более полюбили, словно вцепившись один в другого как в последнюю красоту и реальность бытия. А Иван? Нет, не то что-то...

Но явнее всего неуверенность в религиозно-философской линии видна всё же в режиссуре Поэмы о Великом Инквизиторе. И обнаруживается она (как было уже и у Бортко в "Мастере и Маргарите") в наигранности и предсказуемости. Ну, не мог почему-то Бортко сообразить, что римский правитель Иудеи Понтий Пилат может оказаться молодым и сильным мужчиной. И что Иешуа (не говоря уже о Христе, с Которого Иешуа спародирован в интеллигентском духе) вовсе не обязан быть умильным и томным интеллектуалом с красивыми глазками. Уже и Мел Гибсон сумел нам иной образ предъявить!.. но снова в Поэме мы видим "христа" с постера американских протестантов, красивенького, с теми же глазками. А Инквизитор почему-то опять предстаёт типичным палачом предпенсионного возраста. Да ещё и в обстановке суда, хотя, насколько я помню, он в романе приходит один в камеру, чтобы высказать всю боль свою и разочарование в вере, которую он не понял.

Самое опасное с Поэмой происходит: её материализуют банально. Так, как принято визуализировать. И тем самым вести и без того оболваненного и полного стереотипов и клише современного человека мимо подлинного конфликта Церкви и социализма; Веры и неверия; милосердия Божия и человеческой "справедливости"... А главное -- мимо зеркала, в котором век от века всё те же мучения сердца, метания между Богом и Ничем, попытки убежать от страшных Вопросов в работу, политику, потребление, разврат, дешёвую мистику... И можно было бы -- благодаря Достоевскому -- вернуть многих к важнейшим вопросам. И Поэма тут могла бы быть восклицательным знаком. Если б не демонстрировать, что Христос -- это всего лишь очередной актёр, что средневековье всё узнаваемо-декоративно-факельное, что Инквизитор к нам не имеет никакого касательства. Не избежал режиссёр искушения сделать всё в костюмах и покрасивее, с позами... И Поэма осталась бесцельно проигранной пьесой.

А жаль.

Но буду смотреть дальше. И посмотрим...


p.s. Напоминаю: в "Фоме" было двойное интервью с режиссёрами, ставившими фильмы по романам Достоевского, в марте 2007 года. Тогда на наши вопросы о будущем фильме ответил и Юрий Мороз. Рекомендую прочесть, тут:

http://foma.ru/article/index.php?news=2111

Продолжаю смотреть...

Сегодня вторая серия была. Скандал между Катериной Ивановной и Грушенькой при Алёшиных глазах. Очень по-моему сильная сцена почти-исповеди старшего Карамазова тому же Алёше. Наконец, Смердяков, намекающий Ивану, что тому лучше исчезнуть на время...

К концу просмотра понял, что многое накопилось после двух серий. Притом, что главное ощущение прежнее -- это фильм-иллюстрация, но иллюстрация неплохая. И три узловых размышления из первых впечателний и диалогов с друзьями у меня появилось.

Первое - о женских ролях, об актрисах и героинях. Актрис уже начинают ругать, уже говорят, что они слишком развязные, кривляются больше, чем играют... Я бы не спешил судить. Прежде всего потому, что у Достоевского вообще очень и очень странные, сумасбродные, с подвывертом каким-то, женщины. И кажется, что это не соответствует духу того времени; что и вовсе это неправда о женщине. Или что всё актрисы портят. Не знаю насчет актрис, может и портят. Но в отношении времени и мужского идеала, победившего в новое время -- от Достоевского, но чем ближе к нам тем всё более -- именно такая женщина и стала кумиром. Между прочим, вижу современную роль с очень убедительной "достоевской" женщиной. Фильм "Стиляги", Польза, героиня Оксаны Акиньшиной. Она там поставлена на пьедестал, словно символ девушки, достойной особенной любви, внимания, даже обожания. А что там, кроме более убедительной, эффектной для нашего времени инфернальности? Тот же тип, совершенно тот же!

Возможно, Достоевский как раз и подметил и ещё раз очень точно показал тенденцию, будущее. В том, что именно нервическая, наэлектризованная и страстная, надеющаяся только на себя, и одновременно изломанная и потерянная женщина -- теперь героиня. Притом, что надлом и потерянность стали затушовывать, а страстность и энергичность выдвигать на первый план. Так что неясно, актрисы виноваты -- или мы не верим сами в то, что в действительности восхищает современных дмитриев карамазовых в нынешних грушеньках...

Второе -- об игре актёров-мужчин. Она показывает, насколько трудно перенастроиться, чтобы после современного "наигранного", накатанного сериала, начать играть настоящую драматическую, глубокую по мысли и художественно сложную вещь. Влияет и жизненный опыт, и опыт театральной работы, который сразу же становится крайне важен. И на первом плане оказались не привычные "звёзды", а те, кто обычно на второй, а то и третьей позиции в кино. Самый лучший, как мне кажется, Фёдор Карамазов, Карамазов-старший (Сергей Колтаков). Я просто открыл для себя артиста, которого раньше не замечал! Ему оказались доступны самые разнообразные переживания, черты характера. Возможно, он первый, кто до конца точно передаёт саму жизненную философию отца-Карамазова, который вдруг (после сцены откровенного разговора с Алёшей) вдруг предстаёт очень несчастным, и одновременно гордым человеком, который, видя вокруг много грехов скрываемых, решил грешить демонстративно... И слово демон-стративно, этот чёрт поработил его. А сердце его ищет, открывается и признаёт истинным сыном только ангела, только Алёшу.

Совершенно иначе раскрыт Смердяков и артист, его играющий, Павел Деревянко. Запомнился он мне простачком из сериала "Участок", добродушным пареньком. Но тут перед нами очень серьёзный, с умными, недобрыми, ледяными глазами. Способный на рискованную игру, на интригу, он и Ивана обыгрывает. А ведь даже Алёша не замечает его и не признаёт за брата -- и ой как напрасно!..

Митя -- иногда очень хорош, иногда не хватает Сергею Горобченко "электричества" и оттенков. Иван (Анатолий Белый) пока органичен, и не переигрывает, и вовремя может раскрыться своей неуверенностью или своей влюблённостью.

А вот об Алёше предвижу большой спор, сплоть до мнения, что Александр Голубев провалил роль... И пока не знаю, что сказать. Есть у меня своя версия, версия в его защиту, но пока промолчу, подожду продолжения фильма.

А пока лучше о третьей мысли: о том, насколько же сложно для кинематографа даётся тема святости, тема церковная. Правда жизни в Церкви, жизни тех, кто служит в Церкви, даётся режиссёрам и актёрам огромным усилием. Впрочем, далеко не все и "парятся" -- я совершенно не удивляюсь, когда то тут то там слышишь в фильме диалоги "священников" с героями, с совершенно идиотскими обращениями "святой отец" и "сын мой" в ответ. Тут ясно сразу: ни сценарист, ни режиссёр, ни артисты не знают "родной", русский язык живого общения в "настоящей" православной церкви. Да и не пытались вникнуть -- а зачем?.. Но для таких режиссёров, как Юрий Мороз, тем более при обращении к Достоевскому было, видимо, очень важно не сфальшивить. И это уже хорошо.

Я вижу, как все стараются добиться верной интонации в теме Церкви. И пока могу сказать, что удачи и неудачи чередуются в фильме без явных удач и провалов. Пока так осторожен режиссёр, что не решается пока дать "дышать" и "двигаться" старцу и монастырским отцам. Наверное, потому и разговор Ивана о церковном суде в келье орца Зосимы опущен Морозом... Но посмотрим, посмотрим, что дальше будет. Ведь темы этой трудно избежать, если обещал отразить все основные сюжетные линии романа. А ведь в нём тема Зосимы занимает огромны объём и значение...

Так что буду ждать.

Мой вывод один: интересно следить за этим опытом. Хочется увидеть серию в понедельник. И хочется, чтобы "балланс" нового фильма оказался в конце концов, положительным. :)


p.s. Напоминаю: в "Фоме" было двойное интервью с режиссёрами, ставившими фильмы по романам Достоевского, в марте 2007 года. Тогда на наши вопросы о будущем фильме ответил и Юрий Мороз. Рекомендую прочесть, тут:

http://foma.ru/article/index.php?news=2111