А потом была война. Степанида пошла на станцию, продать молоко и творог, а Михаил Иванович мастерил новые удочки из молодых березок для летнего лова. Вода уже спадала и скоро должен начаться жор щуки. Эмма с Ирой построили крепость из песка, где жила прекрасная принцесса, ожидая своего принца, выбирали катышки из козьей шерсти, ость, а папа за это им халву обещал купить. Мама сама пряла, вязала нам носки. Сидят возле ворот, смотрят, мама бежит, думают, халву им несет. А она села к ним и заплакала – война началась, голодно будет. В комнате стоял комод, у Эммы там хранилось немного шиповника, она подумала, что когда будет голод, еда у них будет. Маргарита рассматривала нового жука, привезенного тетей Лизой из Чернокорово. Валерия ушла на день рождения к Люде Семенихиной в Глухово.
- Ты чего так рано?- спросил Михаил Иванович – поругалась с кем-то или как?
- Война, Миша, немцы напали, Киев утром бомбили, ужас какой. Что делать будем? – приглушенно выдавливала из себя Степанида каждое предложение, как будто со стороны прислушивалась к себе и не верила тому, что говорит.
- Какая война, Степанька?- Михаил так всегда ее называл, как дядя Макар раньше, когда она говорила, не понимая сути того, о чем говорила, а он не хотел ее обозвать грубо, но обозначить это было необходимо – У нас с Германией, чтобы ты знала, пакт есть о ненападении, мало ли что твои товарки ляпнут не от большого ума.
-Миша, я зашла к Егору Павловичу в диспетчерскую и слышала, как он разговаривал с начальником станции Свердловск, сам сидел серый, задел случайно графин с водой, тот упал и разбился, а Павлович даже не заметил этого, слушал, что ему Смирнов говорил.
-Ты почем знаешь что Смирнов, трубку телефонную, что ли вместе держали? Я вот сейчас тебя этой удочкой огрею, чтобы воздух не сотрясала зря.
-Да нет же, Миша, он по громкой связи говорил. Петр Истомин, дежурный по станции, что-то записывал, а я услышала из динамиков слова Смирнова: «Согласно военного положения, проверить готовность». Павлович, как только меня увидел, сразу же выключил громкую связь, а Петро тут же выпроводил меня за дверь. Раньше, бывало, чаем поил, приветы тебе передавал, вы ведь пять лет в одной бригаде паровозной работали.
Михаил ничего не сказал, аккуратно положил удочки, вытер тряпкой руки, затем ушел в дом. Вышел оттуда через десять минут, скрутил огромную «козью ножку», сидя на завалинке и закурил. Кот Пишка встал с теплого места, выгнул спину, пошел к хозяину, мурлыкая стал тереться об руку, а тот даже и не погладил его, как бывало ранее. Он сидел, не замечая ничего вокруг. Ира чего-то не поделила с Эммой, выбирая пух. Степанида цыкнула на них и пригрозила пальцем, указав рукой на отца, чтобы они не мешали ему думать. Он докурил, запряг лошадку Карьку, взял с собой полбуханки хлеба, пяток вареной картошки, бутыль кваса и поехал на станцию. Вернулся он далеко за полночь, привез с собой военного с двумя кубиками в петлицах, вместе ходили по территории водокачки, смотрели забор, сараи, спускались к воде, переплыли в лодке на другой берег и обратно, внимательно рассматривая берег возле водокачки. Часам к 11 военный, исписав половину блокнота, ушел в город. Утром пришли помощники - Паша Осинцев с Колей Хомутовым, которые очень удивились, получив вдвое больше указаний от Михаила Ивановича. Сам же он выпил полстакана водки, похрустел огурцом малосольным, выкурил самокрутку и, наказав Степаниде, чтобы она его разбудила через три часа.
Соседи, слышавшие разные слухи, подходили к водокачке, надеясь услышать от Михаила Ивановича правдивую политинформацию, но Степанида строго настрого запретила им шуметь, пока он не проснется. Народу собралось человек тридцать, ребятишки строили в песке какую-то абракадабру, причем каждый свою. Семь разных монстров ни на что не похожих объединяла одна общая черта – незаконченность, так как не было ясно, что строить – радостное или печальное. Михаил Иванович встал сам, побрился, чего никогда раньше днем не делал, надел косоворотку, кожанку, сапоги новые, вышел на улицу, постоял молча, посмотрел на собравшихся, которые совсем замолчали. Детишки перестали шуршать пескам, уставившись на него, а он закурил и присел на завалинку, где ему освободили место.
-Говори, Михайло, не томи - Иван Пименович Кузнецов снял картуз, пригладил реденькие волосы – Чего там про германцев шум идет, напали, будто, на пограничников и к Москве летят.
-Чего ты говоришь зря – Матрена рыжая даже пригрозила ему пальцем – неужто наши их пропустят через всю страну?
Все разом загалдели, перебивая друг - друга. Голоса сливались в общий гул разной тональности, но вдруг смолкли как по команде.
-Граждане односельчане и односельчанки! – Михаил Иванович сдвинул фуражку набекрень, бросил окурок в банку из – под консервов – Объясняю один раз и надолго – он сделал паузу, оглядел всех – германские войска без предупреждения нарушили границу СССР и начали военные действия. Это не значит, что вы должны запрячь вашу скотину, собирать скарб и бежать за Тюмень.
После такого вступления некоторые перекрестились, кто помрачнел, не зная, что дальше предпринимать. Мужики дружно закурили. Две старушки, Петрова и Голомолзина, начали вытирать концами платков мокреющие глаза. Колян Заварзин, пяти лет, глядя на свою мать, готовую разреветься, заревел и, прижавшись к ней, норовил спрятаться под кофту.
-Спокойно, граждане, я – с вами. Панике не место в наших рядах. Пока еще ничего конкретно не известно и нюни распускать не надо. Из города проведут на водокачку радиоточку, чтобы слушать последние известия. Чем все это закончится одному богу известно, поэтому потихоньку расходитесь по домам и соседям передайте, чтобы не начинали реветь раньше времени. В этом году и так достаточно влаги выпало.
Все потихоньку разошлись по домам, забрав своих чад.
Михаил Иванович кликнул Степаниду и пошел с ней по двору, проверяя где, что лежит, сколько чего в амбарах и надолго ли этого хватит.
Так на уральскую землю пришла весть о начале Великой Отечественной Войны. Через неделю призвали в Армию братьев Степаниды – Анатолия и Евгения. Анатолий работал в селе Троицком механизатором на ферме. Подвозил корм на тракторе, отвозил молоко, скот на бойню. Евгений работал в селе Чернокорово трактористом. Пахал, сеял, корчевал целину, ремонтировал технику. Обоих забрали из города Камышлова, где был призывной пункт.
- Ты чего так рано?- спросил Михаил Иванович – поругалась с кем-то или как?
- Война, Миша, немцы напали, Киев утром бомбили, ужас какой. Что делать будем? – приглушенно выдавливала из себя Степанида каждое предложение, как будто со стороны прислушивалась к себе и не верила тому, что говорит.
- Какая война, Степанька?- Михаил так всегда ее называл, как дядя Макар раньше, когда она говорила, не понимая сути того, о чем говорила, а он не хотел ее обозвать грубо, но обозначить это было необходимо – У нас с Германией, чтобы ты знала, пакт есть о ненападении, мало ли что твои товарки ляпнут не от большого ума.
-Миша, я зашла к Егору Павловичу в диспетчерскую и слышала, как он разговаривал с начальником станции Свердловск, сам сидел серый, задел случайно графин с водой, тот упал и разбился, а Павлович даже не заметил этого, слушал, что ему Смирнов говорил.
-Ты почем знаешь что Смирнов, трубку телефонную, что ли вместе держали? Я вот сейчас тебя этой удочкой огрею, чтобы воздух не сотрясала зря.
-Да нет же, Миша, он по громкой связи говорил. Петр Истомин, дежурный по станции, что-то записывал, а я услышала из динамиков слова Смирнова: «Согласно военного положения, проверить готовность». Павлович, как только меня увидел, сразу же выключил громкую связь, а Петро тут же выпроводил меня за дверь. Раньше, бывало, чаем поил, приветы тебе передавал, вы ведь пять лет в одной бригаде паровозной работали.
Михаил ничего не сказал, аккуратно положил удочки, вытер тряпкой руки, затем ушел в дом. Вышел оттуда через десять минут, скрутил огромную «козью ножку», сидя на завалинке и закурил. Кот Пишка встал с теплого места, выгнул спину, пошел к хозяину, мурлыкая стал тереться об руку, а тот даже и не погладил его, как бывало ранее. Он сидел, не замечая ничего вокруг. Ира чего-то не поделила с Эммой, выбирая пух. Степанида цыкнула на них и пригрозила пальцем, указав рукой на отца, чтобы они не мешали ему думать. Он докурил, запряг лошадку Карьку, взял с собой полбуханки хлеба, пяток вареной картошки, бутыль кваса и поехал на станцию. Вернулся он далеко за полночь, привез с собой военного с двумя кубиками в петлицах, вместе ходили по территории водокачки, смотрели забор, сараи, спускались к воде, переплыли в лодке на другой берег и обратно, внимательно рассматривая берег возле водокачки. Часам к 11 военный, исписав половину блокнота, ушел в город. Утром пришли помощники - Паша Осинцев с Колей Хомутовым, которые очень удивились, получив вдвое больше указаний от Михаила Ивановича. Сам же он выпил полстакана водки, похрустел огурцом малосольным, выкурил самокрутку и, наказав Степаниде, чтобы она его разбудила через три часа.
Соседи, слышавшие разные слухи, подходили к водокачке, надеясь услышать от Михаила Ивановича правдивую политинформацию, но Степанида строго настрого запретила им шуметь, пока он не проснется. Народу собралось человек тридцать, ребятишки строили в песке какую-то абракадабру, причем каждый свою. Семь разных монстров ни на что не похожих объединяла одна общая черта – незаконченность, так как не было ясно, что строить – радостное или печальное. Михаил Иванович встал сам, побрился, чего никогда раньше днем не делал, надел косоворотку, кожанку, сапоги новые, вышел на улицу, постоял молча, посмотрел на собравшихся, которые совсем замолчали. Детишки перестали шуршать пескам, уставившись на него, а он закурил и присел на завалинку, где ему освободили место.
-Говори, Михайло, не томи - Иван Пименович Кузнецов снял картуз, пригладил реденькие волосы – Чего там про германцев шум идет, напали, будто, на пограничников и к Москве летят.
-Чего ты говоришь зря – Матрена рыжая даже пригрозила ему пальцем – неужто наши их пропустят через всю страну?
Все разом загалдели, перебивая друг - друга. Голоса сливались в общий гул разной тональности, но вдруг смолкли как по команде.
-Граждане односельчане и односельчанки! – Михаил Иванович сдвинул фуражку набекрень, бросил окурок в банку из – под консервов – Объясняю один раз и надолго – он сделал паузу, оглядел всех – германские войска без предупреждения нарушили границу СССР и начали военные действия. Это не значит, что вы должны запрячь вашу скотину, собирать скарб и бежать за Тюмень.
После такого вступления некоторые перекрестились, кто помрачнел, не зная, что дальше предпринимать. Мужики дружно закурили. Две старушки, Петрова и Голомолзина, начали вытирать концами платков мокреющие глаза. Колян Заварзин, пяти лет, глядя на свою мать, готовую разреветься, заревел и, прижавшись к ней, норовил спрятаться под кофту.
-Спокойно, граждане, я – с вами. Панике не место в наших рядах. Пока еще ничего конкретно не известно и нюни распускать не надо. Из города проведут на водокачку радиоточку, чтобы слушать последние известия. Чем все это закончится одному богу известно, поэтому потихоньку расходитесь по домам и соседям передайте, чтобы не начинали реветь раньше времени. В этом году и так достаточно влаги выпало.
Все потихоньку разошлись по домам, забрав своих чад.
Михаил Иванович кликнул Степаниду и пошел с ней по двору, проверяя где, что лежит, сколько чего в амбарах и надолго ли этого хватит.
Так на уральскую землю пришла весть о начале Великой Отечественной Войны. Через неделю призвали в Армию братьев Степаниды – Анатолия и Евгения. Анатолий работал в селе Троицком механизатором на ферме. Подвозил корм на тракторе, отвозил молоко, скот на бойню. Евгений работал в селе Чернокорово трактористом. Пахал, сеял, корчевал целину, ремонтировал технику. Обоих забрали из города Камышлова, где был призывной пункт.
