ЕНИКА

Рецензия на фильм "Щелкунчик и Крысиный Король"

Рецензия
на фильм А. Кончаловского

«Щелкунчик
и Крысиный Король»

Автор – Немчинова Екатерина Юрьевна, г.
Липецк

Непременное в
коннотации Рождества – чудо волшебства, иррациональное по природе, апеллирующее
к тем глубинным слоям сознания, или
скорее бессознания, которые необычайно отзывчивы на сотканные из образов
и символов художественные тексты. Сказочный мир, столь живо и непосредственно
воспринимаемый в детстве, обретает в повзрослевшем сознании совсем другое
измерение. Наполненный рациональными смыслами и значениями разум оказывается
способным узреть поразительную многослойность сказки, ее бесконечную
интерпретируемость и непреходящую универсальность, неизменно утверждающую апофеоз Добра в вечной союзной
борьбе с его мрачным Антиподом.

Гофмановский
«Щелкунчик» – непременный элемент в ряду рождественских ассоциаций – пожалуй,
один из самых многосмысловых сказочных сюжетов, исполненный мистики и трагизма,
ставящий вопрос о Человеческом в гротескной символической форме столкновения
мира людей и мира вещей, смешения мира реального и мира сновидений, притом что
вовсе не очевиден ответ на вопрос, в каком из этих миров жизнь настоящая?.. Мир
игрушек оказывается более человечным, чем мир человеческий, а мир сновидений –
более наполненным и чувственным, чем мир реальный. В сказке-притче Гофмана
искреннее и светлое человеческое чувство раскрывается во всей полноте своего
поистине чудотворного значения. Ведь, сколь бы ни был искусен в механике мастер, он не может
вдохнуть душу в свои игрушки, и лишь маленькая Мари, еще так счастливо живущая
настоящими чувствами, оказывается способной одушевить мир любимых ею вещей. Именно
это стремление преодолеть посредственность, обыденность, тусклость своего
существования вновь и вновь возвращает уже повзрослевшего ребенка к сюжету
«Щелкунчика», питающему веру в возможность волшебства, столь ожидаемого в
период Новогодия.

Киноинтерпретация
А. Кончаловского вскрывает всю многослойность аллегорического гофмановского
повествования. Появление З. Фрейда в сопровождении двух близняшек в самом
начале фильма говорит о необходимости глубинного проникновения в детский
сюжет, отсылая к психоаналитической
интерпретации символа Близнецов, выражающего идею объединения и уравновешивания
Добра и Зла, созидания и разрушения как диалектического единства мироздания,
удивительно точно отраженную в сказочной
форме. Конечно, самая популярная интерпретация «Щелкунчика» – одноименный балет
П.И. Чайковского, и без этого узнаваемого музыкального текста не могло обойтись
и киноповествование. Помимо этого используется, пожалуй, знаменитейшее
произведение П.И. Чайковского – Первый концерт для фортепиано с оркестром.
Музыкальная тема, разумеется, не фон, а скорее тот универсальный язык, который
многократно усиливает транслируемые через образы и символы значения.

Отдавая дань
непреходящим универсальным смыслам, выраженным Гофманом, А. Кончаловский
трансформирует классический сюжет, наполняя его созвучными времени цитатами,
образами, параллелями, создающими очень насыщенный кинотекст. Щелкунчик из
персонажа с чертами галантного кавалера давно ушедшего века превращается во
вполне современного героя NС, что
бесспорно соответствует нашему времени, совершенно забывшему о прекрасных
условностях в человеческих отношениях.
Действие из XVIII века
переносится в Вену 1920-х годов – хронотоп, в котором актуализировалось
образное предостережение Гофмана. Нарочито благообразный мир балов, катков,
изысканных интерьеров и нарядов предстает как мираж. Этот самолюбующийся мир
словно не замечает того, что рядом с ним, на оборотной его стороне, находится
мир иной, темный и неприглядный, экспансия которого однако неизбежна…

Сказочные
сюжеты всегда предельно контрастны, и это заставляет   А. Кончаловского усиливать акценты:
характерные для классического сюжета «Щелкунчика» мыши превращаются в его
киноинтерпретации в крыс. И посредством этого замещения удается не только
заострить эмоционально-ценностные эффекты (символика крысы вызывает однозначные
и более сильные негативные ассоциации), но и провести весьма уместные
исторические параллели. Тема фашизма как духовной «чумы» ХХ века получает в
фильме весьма яркое метафорическое развитие.

Подобно тому,
как в романе А. Камю «Чума», крысы, внезапно начавшие появляться на улицах
солнечного и благополучного города, становятся предвестниками чумы, истребившей
значительную часть населения, крысы в сюжете фильма символизируют души,
пораженные чумой фашизма (крысификация). Но эта эпидемия оказывается не
самопроизвольной. Поражение душ фашизмом необходимо для реализации
индивидуального вожделения – достижения мирового господства. Вирус чумы дремлет
до поры до времени и «просыпается» лишь в благоприятных условиях. Светобоязнь
крыс – еще одна ссылка на архетипический сюжет борьбы Света и Тьмы. Санирующее
влияние солнца – угроза чумной эпидемии. Появляющаяся в сюжете фабрика дыма не
только оружие для борьбы со светом, но и прямой цитатный образ исторических
проявлений фашизма. Это прекрасное символическое предостережение против
экспансии Зла, сжигающего лучшее, что в нас есть, и погружающего во мрак. При
этом имеется ввиду экзистенциальная борьба не только на уровне социальном, но,
прежде всего, на индивидуальном уровне, ведь
нам самим приходится решать, на какую сторону – Добра или Зла – встать…

Цитатные для
хронотопа Вены 1920-х годов фигуры – Зигмунд Фрейд и Альберт Эйнштейн –
появляются в логике киноповествования не просто как идентификаторы эпохи, но скорее
как аллегорические персонификации невероятных прозрений, постигших
человечество. Многослойность сознания, живая явь сновидений, извечная борьба
инсктинктов жизни и смерти – Эроса и
Танатоса, придающая трагизм физической и духовной экзистенции человека – все
эти фрейдовские открытия находят сюжетные экспликации в данной
киноинтерпретации. Мир сновидений маленькой Мари оказывается наполненным теми
же героями, которые окружают ее в мире реальном. Так мать девочки появляется в
образе снежной феи, некоторые черты отца угадываются в Крысином Короле,
служанку ее фантазия превращает в персонаж Мамы Крысиного Короля. Все это
отсылает нас к очень важной идее: фантазийный мир снов на самом деле не менее
реален и важен, хоть и существует по иным, иррациональным законам. Именно в
гротескно-символической форме сновидений, фантазийно преломляющей реальность,
детское сознание учится понимать, переживать и чувствовать.

Парафраз
теории относительности А. Эйнштейна (песня дядюшки Альберта) – прекрасная
метафора волшебства, как нельзя лучше говорящая о том, что истина заключается
не в очевидно мыслимых вещах, а в том, что кажется нереальным. Относительны не
только и не столько значения длины и величины, сколько значения человечности и
нечеловечности, добра и зла, вложенные во всех людей, только лишь в разных
пропорциональных отношениях. Тем самым мир предстает не шаблонно черно-белым,
но многомерным и неоднозначным, с множеством нюансов и оттенков. Нет
исключительного Зла, как нет и исключительного Добра...

В этом свете
фигура Крысинного Короля, в котором отчетливо узнаются черты Энди Уорхолла,
обретает в интерпретации А. Кончаловского своеобразное обаяние, свойственное
характерным персонажам. Его фигура привлекательна (маленький брат Мари Макс на
некоторое время сближается с ним) для детско-юношеского сознания, обуреваемого
максимализмом, стремлением оспорить все запреты и ограничения. При этом художественность
натуры Крысинного Короля, о которой он настойчиво заявляет, созвучна
художественному методу постмодернизма, патриархом которого и был Уорхолл. Смысл
художественного произведения как утверждения истины, добра и правды отрицается,
а на первый план выходит эпотаж и ломка устоев, мешающих построению новой
художественной и шире – социальной реальности. Фото плачущих детей и сожжение
их игрушек вызывает не только ассоциации с геноцидом и холокостом, но и с той
индивидуальной расправой, которую каждый из нас однажды чинит над своей детской
неподдельной искренностью и наивностью, отказывая игрушечным душам в праве на
жизнь...

Киноинтерпретация А. Кончаловского вскрывает
многослойность «Щелкунчика», лишая его исключительно рождественского настроения
волшебной и красивой сказки. Наполненный ассоциациями, цитатами, символами
получившийся кинотекст предоставляет внимательному зрителю бесконечно много поводов для размышлений и
заставляет лишний раз удивиться невероятной насыщенности и глубине сказочного
сюжета, который, конечно, лучше не по-взрослому понять, а по-детски
прочувствовать!..

12
января 2012 года

Рейтинг

Поиск по блогу

Рецензия на фильм "Щелкунчик и Крысиный Король"