СТЕПНОЙ ТАБУН
Земля от топота копыт
Вздымается волной,
Степной табун стремглав летит
К реке на водопой.
Неудержим он, как поток,
Он - брат степным ветрам
И пыль от тысяч крепких ног
Взлетает к небесам.
Галоп неистов. каждый конь
Стремителен, как вихрь.
В глазах - немеркнущий огонь
Прародичей лихих.
Единый темп. Единый ритм.
Единый четкий шаг.
Как птица, впереди летит
Игреневый вожак.
Литая шея, грудь дугой -
Красив степной скакун!..
...Спешит к реке на водопой
За вожаком табун.

Степная даль, задумчивая звень,
Хрустальна и прозрачна неба просинь,
Ушла с полей в погожий, ясный день
За летом ясным золотая осень.
А там, за перевалами, уже
Хозяйничает, завывает вьюга,
И журавли, собравшись на меже,
С прощальным криком улетают к югу.
Когда в степи царит немая тишь,
Ты выйди в поле за село в час ранний,
Прислушайся: и сразу ощутишь
Глубокое и ровное дыханье.
Степь отдыхает, словно человек,
Как труженик, как хлебороб усталый...
Заботливо укутывает снег
Ее пуховым теплым одеялом.

ПОЕЗД В НИКУДА
За окном сгустились облака,
Проливают с высоты небесной воду,
И ложится, за строкой строка,
На листы дождливая погода.
День от ливня долгого устал,
В сером сумраке уныло струи льются,
Мрачный день: вагон, перрон, вокзал...
Я хочу уехать - не вернуться.
Знаю: там меня никто не ждет,
Нет, никто не встретит теплым словом,
Не светлее там небесный свод,
Но не жду я ничего другого.
Поезд тронулся. Прощайте, ухожу!
За окном вагонным добрый вечер...
Я оставленным ничем не дорожу,
Поезд тронулся, я ухожу. Навечно.

Лесной дуб
Огонь ползет со всех сторон,
Стараясь все пожрать,
Пусть кто-то там бежит, но он
Не будет отступать.
Неустрашим, неколебим,
Стоит лесной колосс,
Он каждым корешком своим
В родную землю врос.
Он тоже очень хочет жить,
Но выше жизни - честь,
И он не может отступить -
Таков уж он и есть.
Огонь грозил и наступал,
Полз из лесных глубин,
Потом исподтишка напал -
И вспыхнул исполин!
Но он не дрогнул все равно
И превратился в прах...
Тут можно бы и кончить, но -
Два слова о корнях.
Хоть тот пожар давно угас,
Я думаю порой:
А сколько связывает нас
Корней с родной землей?

АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК.
Собрание коллектива детского сада проходило на этот раз во время тихого часа, когда малолетнее население дошкольного учреждения сладко предавалось послеобеденному отдыху, а старшее поколение послушно выслушивало строгий и категоричный монолог многоопытной и взыскательной руководительницы. Заведующая в нелестных выражениях отозвалась о поварах столовой, обругала дворника и сделала пару замечаний в адрес сторожа, с патетической риторикой пожаловалась на текущие трубы водопровода и почему-то в связи с этим отчитала медсестру, чем довела ее до слез. Затем она перешла к разбору работы воспитателей.
- Вы все трудитесь практически в одинаковых условиях, все дети в группах практически одинаковые, - начала она сравнение. - Почему же у разных воспитателей совершенно разные подходы к своим обязанностям, а потому и разные результаты? - обратилась она к подчиненным коллегам, проводя грозным взглядом по ряду притихших женщин.
- Возьмем в качестве примера двух воспитателей подготовительных групп, Аллу Яковлевну и Наталью Александровну. – продолжила заведующая. - Ведь это же земля и небо, если не сказать больше. Насколько принципиальна в вопросах порядка и дисциплины Алла, настолько же беспринципна и либеральна Наталья. Вы, дорогуша, - обратилась она к смущенной Наталье, - пытаетесь завоевывать дешевый авторитет, а того не понимаете, что дети скоро вам на шею залезут. Я сама неоднократно наблюдала, как старательна в своих попытках приучить детей к нормам и правилам Алла, и насколько безответственно ведете себя с воспитанниками вы. Ведь вы начисто отбиваете у них понятия об уважении к взрослым, о своем месте в обществе. Мы должны воспитывать детей, а н делать из них распущенных неучей!
- А разве я ращу из детей неучей? - невольно удивилась Наталья.
- Именно неучей! Вот, посмотрите, - заведующая взяла в руки две папки с бумагами, одну увесисто пухлую, а другую сравнительно тонкую и значительно более скромную на вид. - Это планы образовательных занятий Аллы и ваши, милочка. Нужны какие-то комментарии?
- Но если досконально заниматься планами, то на сами занятия времени не остается, - простодушно возразила Наталья.
- И именно поэтому вы вместо занятий проводите вольные импровизации на свободные темы, так? Сегодня у вас после тихого часа рисование, а вы хоть сами догадываетесь, какую тему предложите ребятам?
Сегодня вам некогда заняться планированием своей работы, а завтра из ваших воспитанников вырастут безграмотные тунеядцы, подобно вам самой, дорогая Наталья Александровна!..
Наталья густо покраснела и опустила голову, пряча проступившие на глаза капельки слез. Она хотела бы немедленно подняться и уйти, покинуть навсегда позорное судилище во главе с хамовитой начальницей, однако ее останавливал страх остаться без работы, без заработка. Больная мать-пенсионерка, малолетний сын и сама Наталья зависели от ее доходов – от зарплаты в садике и от приработка за счет надомного рукодельного шитья и вязания. Муж бросил ее год назад, о чем тоже язвенным тоном не раз ехидничала критически настроенная заведующая, упрекавшая Наталью в отсутствии способностей к работе и к личной жизни. Об отсутствии способностей к жизни говорил Наталье и муж, практично мыслящий предприниматель мелко-розничного пошиба, восхищенный когда-то ее миловидной скромностью и разочаровавшийся в ней со временем. Он беспрестанно, с настойчивым занудством толковал ей о несовременности романтических взглядов на действительность, о необходимости становиться более приближенной к реальности, "быть взрослее", как он выражался. Год назад ему надоело воспитывать Наталью и он уехал куда-то, о чем Наталья не особенно жалела. Трудности были связаны лишь с ухудшившимся материальным положением, да с тем, что теперь ей не находилось возможным поступить в институт, продолжить педагогическое образование.
Для Аллы Яковлевны вся непутевая судьба Натальи представлялась верхом безолаберности и дикой анархией, не подобающей для работника сферы образования. Она считала, что педагог обязан быть идеальным примером, и в любых делах у него должен быть образцовый порядок. Иначе невозможно, ведь на педагогах, и на Алле Яковлевне в частности, лежит огромный груз ответственности за целое грядущее поколение, за будущее города, страны, мира. Алла Яковлевна предпочитала быть уверенно спокойной за будущее всего мира и за свое личное будущее. Она знала, что со временем займет место заведующей, потом пойдет работать в департамент образования, а там, глядишь, - и в министерство, где сумеет приструнить и призвать к порядку всех работников образования, подобных Наталье Александровне. А пока она терпеливо отбывала карьерную повинность на должности воспитателя и как нечто само собой разумеющееся воспринимала похвалы заведующей.
- Ровняйтесь на Аллу, - советовала Наталье заведующая, - берите с нее пример. У вас, по счастью, дети в группе подобрались достаточно смирные и послушные, чтобы ваш вопиющий непрофессионализм не стал всем заметен со всей очевидностью. А у Аллы Яковлевны ребята подобрались трудные, балованные...
- Делайте выводы, - завершила свой монолог заведующая. - Не зря наш сад называется "Аленький цветочек", и здесь у нас сразу становится понятно, кто Аленушка, а кто чудовище.
В группах ребята, оставленные без присмотра, даже и не думали спать - они шумно баловались, играли, разговаривали, даже пели, кто-то плаксиво капризничал, кто-то ссорился между собой. Растерянные нянечки нервно метались от горшков и тазиков в спальню и обратно, с нетерпением ожидая прихода воспитательниц. Наконец-таки воспитательницы изволили явиться.
Алла Яковлевна грозной поступью прошествовала на место нарушения дисциплины и, подобно карающей Немезиде, замерла в проеме двери.
- А ну, всем тихо! - прикрикнула она командным голосом. – Кто немедленно не будет спать, того отведу в младшую группу и он там будет стоять, чтобы все малыши над ним смеялись.
Все враз притихли и лишь пара воспитанников, мальчик и девочка, продолжали жалобно плакать.
- А зачем он у меня фантик отобрал! - жаловалась девочка.
- А она мою конфету от фантика съела! - требовал своей справедливости зареванный кавалер.
- Если вы сейчас же не прекратите свои споры и пререкания, - пообещала Алла, - то я позову врача с бо-о-ольшущим шприцем и огромной иголкой, чтобы он сделал вам болючий укол. Тогда будете знать...
Тишина и покой в группе были установлены - напуганные дети еле слышно сопели в своих кроватках и желали лишь одного: чтобы Алла не позвала врача с уколом.
В группе Натальи ребятня тоже радовалась свободе безнадзорности, развлекалась как могла. Наталья вышла на середину спальни и выжидательно обвела детей взглядом.
- Ну что, накричались? - с деланным сочувствием спросила она. - Устали, наверное? А теперь давайте проверим, кому самый лучший сон приснится. Потом, после тихого часа вы все расскажете мне свои сны, а лучше - нарисуете их. Скажу вам по секрету, что самый лучший сон наверняка приснится тому, кто вперед уснет...
Дети с готовностью улеглись и принялись старательно засыпать. Что и говорить, Наталье повезло - в ее группе подобрались на удивление послушные дети.

Сделать их одному не дано,
Как романтика ни хороша -
Надо выбрать дело одно,
Но такое, чтоб пела душа.
И такое дело нашлось,
Это счастье - его выполнять!
Перестук вагонных колес
Стал из снов моих исчезать...
Ну, а если - снова вокзал?
Что же, я хоть сейчас готов!
С детства душу мне волновал
Паровозов тревожный зов...

РАССТАВАНИЕ

Не жалей, что ты уехал просто,
Что пустым был маленький вокзал,
Что друзья не поднимали тостов
И оркестр тебя не провожал,
Что был тих в то утро полустанок
И поселок станционный спал,
Только лишь по фибре чемодана
Мокрый и холодный дождь хлестал.
Сотни торопливых мелких струек
Непрерывно льются на перрон,
Не было ни слез, ни поцелуев,
Просто взят билет, и вот - вагон.
Вот и все, вдали уже мелькают
Лес и речка, все быстрей, быстрей...
Ты уехал так, как уезжают
Тысячи и тысячи людей.
И не видел: поезду вдогонку
На перроне, залитом дождем,
Помахала русая девчонка
Кружевным, заплаканным платком.

Чудак и правда
(рассказ-шутка)

«Если правда не указывает того, что мы должны
делать, то она всегда укажет то, что мы
не должны делать или должны перестать делать».
Л.Н. Толстой

Глава 1: Чудак
Жил-был один сноровистый мужичок в дальней глухой деревеньке за Уралом, - там, где нынешней школьник, глядя на карту, знать не знает, что Китаю принадлежит, что к Якутии относится, что такое Мон-голия и чем она от Киргизии отличается. Там вообще много всяких мужичков проживает, но этот был осо-бенный: то крылья смастерил и летал с ними по небу, пока местные власти безобразие не запретили, так как законом самоволь¬ные летания не дозволяются; то он, неугомонный, из болотной воды научился нефть по-лучать с угрозой подрыва казенной экономики, за что его сослать хотели, но не приду¬мали куда; а то он в другой раз придумал ветряк использовать для отопления своей избы, но это ему разрешили, так как этого не может быть, хотя у мужика невозможная конст¬рукция исправно работала. Видать, почуял он послабления после последнего случая и удумал он вовсе немыслимое: решил он правду найти и не только для себя, а и с людьми поделиться. Не жадный был мужик, но и не то, чтобы глупый, а так, - со странностями.
Засел мужик за умные книги: читал, читал, много полезного и интересного узнал, а правды не доис-кался. Кажется, что вот ведь она, только руку протяни и хватай ее за загри¬вок, а она – шасть в другую книгу или еще неизвестно куда, ускользнет и невдалеке мая¬чит, манит к себе, а не дается. Стал тогда мужик пись-ма к умным людям с вопросами пи¬сать, уйму сбережений на одни конверты извел, а ответа не одного не получил – наверное, политики с академиками тоже не знают правды, а только говорить о ней могут.
Пошел тогда мужик к себе в сарай, где у него немудреная мастерская была, за¬крылся в ней надолго, толком не ел, не пил, спал как попало, а и того меньше, но рано ли, поздно ли, смастерил он правду своими руками. Не ахти какая хитрая штука оказалась, если с душой к ней подходить, не столько головой, сколько сердцем ее понимать и не шибко умствовать. Тут ведь как? Чуть-чуть недомудрил или перемудрил, и уже истина со справедливостью между собой не стыкуются, приходится их грубым инструментом друг к дружке подгонять, а они такого обращения не терпят – гнутся, иногда ломаются, приходят в полную негодность.
Внешний вид самоделки не очень презентабельный получился, так как материала у мужика было мало, да и тот, в основном, из того, что народ за ненадобностью повыбрасы¬вал, но ведь тут не видимость главное, не косметика с парфюмерией, а суть, нутро, самое что ни есть содержание.
После того в деревне интересные явления стали происходить: у всех жителей мальчишки-озорники по садам яблоки трясли, ягоды обирали, а у мужика вся раститель¬ность в безопаске стояла, словно загово-ренная. Кое-кто уж грешным делом подумывать начал, не сам ли мужик по чужим садам лазит, фрукты для какого изобретения заготавли¬вает, но таким подозрениям не поверил: по общему убеждению, никакой му-жик из яблок, кроме бражки, ничего изобрести не может. А наш мужик вовсе чудак, хмельного в рот не брал, хотя не старовер, не язвенник – в общем, не нужны ему яблоки из чужих садов, да и немолод он уже ночами через заборы с колючей проволокой лазить. Мальчишек по избам втихаря лупили, чтоб они и к мужику в сад наведывались, но только зря, - не слушается старших подрастающее поколение, пропащая смена растет.
Еще стали замечать, что если идет кто по селу и по сторонам глазеет, про кого бы сплетню приду-мать, кого бы обругать за бесплатно или хотя бы дулю показать, чтоб не торчал во дворе с радостной фи-зиономией, то возле дома мужика такие желания как коло¬тушкой по голове отбивает и сразу всякие глупо-сти в мыслях появляются: про смысл жизни хочется думать, про красоту, доброту и прочую ерунду. Кузьма у Антипа как-то курицу удачно спер и домой ее нес, а дошел до дома мужика – повернул назад и отдал во-рованную птицу обратно Антиповой жене с советом получше за хозяйством смотреть. Скандал получился сильный, Кузьма потом долго с поцарапанной мордой ходил, однако в долгу не остался – улучил момент и в уборную Антипа три горсти дрожжей засыпал, чтобы на жаре весь накопленный навоз забродил. Только он уже, когда с дрожжами шел, по другой улице дом мужика обходил, чтобы не поступить по честности и у себя в туалете начинку не заквасить.
Запомнился всем такой случай, когда мужик со своей правдой в мешке через плечо в единственный сельский супермаркет явился, вроде как за покупками. Если за покуп¬ками, то зачем тогда правду с собой брал? Не понятно. А супермаркет – это такое назва¬ние магазина, который раньше был лавкой, потом уни-вермагом, потом торговым домом, в котором почти ничего не менялось со времен царя Гороха, кроме назва-ния. Товар на пол¬ках стоял еще от военной поры, частью американцами вместо второго фронта прислан-ный, частью у немцев отобранный, ну и немного новинок импортных не на продажу, а как выставка: два брата Кока Коля и Пепси Коля, которых иностранцы вместо кваса пьют, прокладки на каждый день, которые к нашим тракторам не подходят ни разу в месяц, жвачка, которую коровы есть отказываются и прочая чепуха, подписанная непонятными зарубежными словами.
Продавщица как правду в мешке учуяла, то ли по запаху, то ли по какому-то неви¬димому излуче-нию, так сразу в слезы ударилась, заканючила жалобно, заскулила: ах, я, говорит, такая-сякая, товар-то у меня, люди добрые, весь разбавленный да порченный, не¬исправный да бракованный. Я ведь, говорит, даже чайную заварку сама использовала, а потом вам продавала, заботилась, чтоб у вас цвет лица не ухудшился…
С той поры народ, чтобы продавцовыми объедками не пользоваться, в магазине только соль и спички покупал, которые не разбавляются и не портятся, по два раза не ис¬пользуются. Обидно бабам в де-ревне, что мужнину получку или навар от браконьерства, прибыток от тайного промысла растранжирить не получается, не на что и мужьям свои заначки потратить – скукотища для человека, испорченного рыночными отношениями. Начали между собой торговать: сегодня Никодим у Евстигнея топор покупает, расплачи¬вается щедро, денег не жалея, чтобы и обмыть приобретение соответственно, а назавтра он ему обратно тот же топор за ту же цену продает – оба похмеляются. Вроде наладилось все, да тут непредвиденный казус приключился: взял Антип у Кузьмы флюгер с крыши за тыщу рублей, а тот его обратно брать не хочет, не надо мне, говорит, этого глупого меха¬низма, без него моя хата лучше смотрится. Но не совсем без совести Кузьма, предложил Антипу четвертную за безделушку, которой красная цена – пятерка. Опять скандал полу¬чился. А кто виноват? Мужик, конечно, отшельник нелюдимый, изобретатель хренов. Кузьме-то нельзя виноватым ходить, он один на всю деревню коновал, ветеринар по на¬учному. Ты его, предположим, бессовестной личностью назовешь, а потом у тебя корова начнет кефиром доиться – кому такое надо? А мужик наш механизатором работал, их в селе хватало с избытком, одного-другого не жалко, учитывая отсутствие запчастей и рост цен на горюче-смазочные материалы.
Собрали на деревне общий сход и там единогласно объявили мужику: или закры¬вай обратно свое открытие или выметайся из поселка – чем быстрее, тем дальше. А тот говорит, что сам, как раз, собрался свое изделие в Москву везти, чтобы предложить его для массового производства, для пользы всей державе, а может быть, для пользы в миро¬вом масштабе. Обрадовались все за Москву, за державу и за весь мир, потому как далеко они от деревни располагались, скинулись сообща мужику на билет в один конец и тут же проводы закатили такие, что все окрестные медведи с битыми мордами ходили, а волки до сей поры ту деревню за сто верст обегают.
Отправился мужик в Москву – сначала пешком туда добирался, потом на телеге его подбросили, потом на грузовике попутном, верхом на кузове, потом на маршрутном автобусе, внутри салона, а уже в поезде он с землячкой познакомился. Та землячка от его деревни всего в паре тысяч километров жила, а в Москву ехала на «Поле Чудес», по теле¬графному приглашению самого Якубовича, как она сама сказала. Так оно, видимо, и было, потому что врать во время той поездки никто в вагоне не мог, на станциях у того вагона спекулянты пирожки задарма раздавали, а пассажиры им насильно деньги в карман запи¬хивали.
Землячка как узнала, что мужик самостоятельными руками настоящую правду изобрел, то удиви-лась искренне, а потом услышала про затею дойти хоть до самого прези¬дента и убедить его в том, чтобы произвести в стране одну большую правду или, на худой, много маленьких для всех городов и сел с учетом, так сказать, местных особенностей раз¬нообразного контингента, и запечалилась и загрустила. Бесполезное, говорит, это меро¬приятие, до президента не допустят, а ходу делу не дадут, замусолят в конторах, затеряют по преднамеренной случайности или заставят всю оставшуюся жизнь справки собирать. С правдой надо не к начальству, а в обратном направлении идти, в связи с чем, я для вас, го¬ворит, уникальный вы наш саморо-док, достойный потомок Левши, Ползунова и Кули¬бина, пожертвую единственной путевкой к славе, победе и желанному автомобилю, вру¬чаю вам свое приглашение выступать в игре «Поле Чудес» по заказу телеком-пании «Вид». Там вы сможете на всю страну показать свое хитромудрое приспособление и продемонст-рировать миллионам людей его благотворную деятельность. Не забудьте только в конце добавить, что спонсором моей поездки является госсельпромхозсбытснабтрахбах, так как простому человеку посещение столицы не по карману. Поблагодарил ее мужик сердечно и обещал, что если выиграет кочан капусты или другой овощ, то вышлет его землячке.

Глава 2: И правда, чудак!
…Пришел мужик в Останкино, а там народу собралось множество. Он со всеми не то, что познако-миться, а даже поздороваться не успел, как тут настоящий Якубович при¬шел и начали очередность столо-верчения делить, кому вперед дух колеса фортуны в свою пользу уговаривать. Выпала мужику выступать третьим в третьей тройке, по поводу чего какой-то зеленый юнец из технического персонала его панибрат-ски по плечу похлопал и фамильярно подмигнул:
- Ну, дед, - говорит юнец мужику, - ты теперь наверняка выиграешь, потому что бог троицу любит.
- Спасибо на добром слове, - отвечает мужик, - а только дурак ты, прости Господи. Бог по право-славной вере сам есть Троица и, по-твоему получается, что он сам себя лю¬бит. А он не себя, а нас всех лю-бит и тебя, болвана, в том числе, которого в первопре¬стольной, в белокаменной да златоглавой поселил и работать на телевидение устроил. Кое-кто об этом и мечтать не смеет…
Пока они между собой этак переговаривались, первая тройка сыграла. Начал му¬жик наблюдать за участниками второго забега.
Первым колесо крутил беженец из Пакистана, который передал привет всем ради¬кальным террори-стам и подарил ведущему мешочек конопляной соломки. По традиции игры предложил тут же презент рас-пробовать, закурив трубку мира по индейскому обы¬чаю, так как Якубович после предыдущего тура стоял в одной только подаренной набед¬ренной повязке и в лохматом парике от работников домостроительного комбината имени Диогена Синопского – на том заводе парики заместо касок носили, а в свободное от ра-боты время ими детишек пугали. Якубович понюхал мешочек внимательно, так, что глаза отстраненно затуманились, а потом вдруг заявил, что очень любит Пакистан и всех пако¬стников, которых в России скоро будет больше, чем коренного населения, что он даже знает наизусть одну пакостную песню из репертуара известного шансонье, но только ме¬лодию не помнит и слова забыл.
Вторая была тетка, которая сообщила о себе, что она участник Отечественной войны 1812 года и в виде доказательства спела «Марсельезу» на мотив известного Лазаря, ожидая традиционного подарка вете-рану. Приехала она из бывшей союзной республики, в название которой очередным переименованием был введен еще один, четвертый подряд твердый знак – для языка бывших союзников это было привычно, а вот все остальные балдежно мучались, приводя переименователей в состояние алчного злорадства. Ведущий зачем-то старательно выговаривал заковыристое словцо из сферы запредельной геогра¬фии, хотя бы мог вспомнить, что правила русского языка и российской Госдуме не подчи¬няются, а не то, что чужим законо-дательным органам.
Потом тетка прочитала свои стихи, посвященные ведущему:
- Ах ты, Леня-Леонид,
Подарю тебе я СПИД,
Сифилис и гонорею,
Поцелуй меня скорее!
Скромная поэтесса просила не думать ничего плохого, так как стихи писать любит, а рифму к слову «Леонид» не могла придумать. Остальное, по ее смущенному признанию, ей вдохновением навеяло и вообще, судить творчество художника никто не имеет права. Растроганный Якубович благодарно облобызал заядлую рифмоплетку.
Само собой, тетка пришла с подарками. Как она объяснила, все ее продуктовые су¬вениры на грани-це таможенники конфисковали в фонд выполнения горбачевской Продо¬вольственной программы и она, чтоб не с пустыми руками явиться, в ближайшем гастро¬номе купила дюжину сырых яиц, буханку хлеба и пол-литра бормотухи. Пузырь тут же раздавили назло горбачевской антиалкогольной кампании, а яйца зри-телям раздали – пусть делят, как хотят.
Третьим был интеллигент из Подмосковья, субтильный очкарик, прописанный на¬против вытрезви-теля, а живущий напротив своего дома. После стакана вина ему захоро¬шело и он с ходу, без вращения коле-са (ему казалось, что оно вращается), угадал все слово и заявил, что это не ответ на задание, а общераспро-страненное заблуждение, противоре¬чащее фактам, что на самом деле, с точки зрения банальной эрудиции… Вот тут яйца и пригодились! Зрители забросали ими распоясавшегося умника, чтобы не подвергал со¬мнению авторитет кумира . Если Якубович сказал, что бурундук – птичка, то, значит, пусть орнитологи молчат, потому что против них сразу найдутся десятки свидетелей, ко¬торые своими глазами видели тех, которые слышали, как кто-то кому-то рассказывал о том, что кто-то когда-то где-то видел гры-зуна с перьями.
Наступила очередь третьей тройки, которой Якубович такое задание объявил: чего человеку не хватает, когда ему много чего хочется? Слово из пяти букв.
Первым какой-то приезжий мужик был, который сразу из-за пазухи галстук вынул, а на нем с об-ратной стороны слово «Счастье» написано. Не простая, говорит, штука этот предмет одежды, цепляет его себе на шею и просит принести в студию гирю. Девушки за кулисами шибко удивились такой просьбе, но все же всемером притащили мужику пудо¬вую железяку. Тот ее себе на ногу роняет, чуть пол не проломил, ступня аж задымилась от удара, а мужику хоть бы хны, довольный, зубы скалит. Незаменимый, говорит, предмет в наше трудное непредсказуемой время, позволяет все проблемы или не замечать или пре¬вращать их в удовольствие с пользой для себя. Я, говорит, этих счастьев уже кучу наделал в форме галстуков, очков и женских сережек, начальству, чиновникам и депутатам рас¬пределил, а теперь вам хочу вручить, дорогой наш Леонид Аркадьевич, носи всегда с со¬бой.
- Спасибо, - говорит ведущий, - я этот ошейник с удовольствием беру и передаю его в музей, чтоб всякий человек мог его там поносить и чтоб ему от этого хорошо делалось. А все время нельзя таким сча-стьем пользоваться, дабы вкуса настоящей жизни не забыть, потому, как горького не покушав, сладкого не распробуешь.
Вторая была тетка, красивая такая, стерва, с черными глазами, она сказала, что ответ на задание с собой принесла и вынула из своей торбы две шкатулки: на одной напи¬сано «Ум, честь и совесть», на другой – «Достаток, богатство и роскошь». Это, говорит, не КПСС в первой шкатулке упакована, а качества чело-века в виде пищевого концентрата. Откусишь от него немного – станешь умным и честным, а из другой шка-тулки съешь кусок – будешь обеспеченным. Но сразу обе шкатулки нельзя употреблять, чревато несва-рением желудка и рвотными последствиями, - не терпит одно другого, не уживается вместе внутри одного человека. Выбирайте, говорит, Леонид Аркадьевич…
- Давайте, - говорит ведущий, - зрителей вашим волшебным яством угостим, а мне оно без надобно-сти, так как того и другого мне дадено достаточно, а лишний избыток уже во вред пойдет.
Понесли девушки шкатулки по рядам, чтобы зрители концентратов погрызли, чер¬вячка заморили и нехватку качеств восполнили. Через пять минут тару на место вернули, почти не тронутую первую и совсем пустую вторую шкатулку, даже крошечки, ничтож¬ной пылиночки в ней не осталось, вроде как вылизана она на два, а то и на три концентрата вперед, авансом.
- Вот так всегда, - пожаловалась тетка. – Ум, честь и совесть не пользуются спро¬сом, а это значит…
- Это значит, - прервал ее ведущий, - что наши люди не чувствуют дефицита этих качеств, они все умны, честны и совестливы, правда? – спросил он зрителей.
В ответ ему прозвучала гробовая тишина, только из задних рядов кто-то выкрикнул общую мысль:
- А как надо ответить, чтобы еще богатства дали?
- Богатство кончилось, - разочаровала крикуна тетка, - поэтому отвечать можно че¬стно, по совести.
- Да, мы умные, очень умные, суперумные, переумные, черезумные, - зашумела публика, - а еще мы скромные!
- Аплодисменты нашим замечательным зрителям! – воскликнул Якубович. Грянула оглушительная овация.
Мужик наш к тому времени, как к нему ход перешел, весь толковый словарь Оже¬гова перебрал, Да-ля и далее, но ответа пока не сообразил. Крутанул шарнирную тумбу по¬сильнее, а сам требует: - Прошу внести мой подарок в студию.
Длинноногая бестия в юбчонке до пояса, цокая копытцами, внесла коробку и по¬ставила на доску типа барной стойки по предназначению.
- Вот это правда, - говорит мужик, - я ее сам сделал.
- И что она может? – интересуется Якубович.
- Ну, к примеру, объявите сейчас рекламную паузу.
- О, с удовольствием! – оживился ведущий. – Я думаю, наши рекламодатели опла¬тят дополнитель-ный прокат…
На экранах мониторов замелькали кадры клипов, прославляющие жевательную ре¬зинку, но все вдруг поняли, что вкусный бубль-гум не столько чистит зубы и освежает дыхание, сколько нарушает систе-му пищеварения и делает человека похожим на жвачную скотину. Реклама пива и сигарет вселила в каждого непоколебимую уверенность, что по¬требление алкоголя ведет к белой горячке, а курение отравляет организм. Большинство хваленых импортных суперфиговин, пройдя сквозь призму правды, оказались дороже, но не лучше отечественных штуковин, а кое-какие из суперновинок в сравнении со старин¬ками оказались не только плохими, но и вредными. Анонс концерта суперпопулярного суперпевца продемонстрировал отсутствие слуха и голоса у убогого артиста, а афиша ху¬дожественного суперблок-бастера повергла всех в уныние изобилием криминальной чер¬нухи и низкопробной пошлятины.
- Все-все, достаточно! – вмешался ведущий. – Боюсь, ваш подарок нам не по кар¬ману. Разрешите нам подарить его вам обратно, а то все наши рекламодатели от нас разбе¬гутся.
- Добросовестные не разбегутся, - успокоил его наш мужик.
- Так я про что и говорю, - поддержал его Якубович. – Хороший качественный то¬вар сам себя рек-ламирует, ему цветистое словоблудие ни к чему, как говорится, молодца хвалить – только портить. Но к нам кто обращается? Производители и продавцы того, что нуждается в дополнительном промоушене , - обманывать ведущий не мог, так как нахо¬дился в зоне действия правды, а потому и резал ее, родимую, прямо в глаза заказчикам всяких пауз, прерывающих игру и занимающих эфирное время в ущерб нормальному те¬левизионному вещанию.
Тут кто-то из рекламодателей спецназовских охломоновцев вызвал, забежали они, пятнистые, в масках и с автоматами наперевес, но на этот раз никого обижать не стали, а арестовали пакистанца – то ли расстреливать, то ли попросту, по логике правды, домой его выслать, подмосковного интеллигента по при-вычке повязали попутно. Шум, гам на¬чался, корреспонденты из соседних студий набежали, про массовые жертвы в камеры хо¬тели рассказывать, а у них не получается, - правда не дает, потыкались-помыкались и по¬шли они настоящий материал для репортажей искать. За ними милиция явилась, пожар¬ные, медики из «Скорой помощи», сам Шойгу приехал руководить беспорядком, Путину дали знать, а тот уже Буша неза-медлительно информировал, что, мол, в районе телецентра у нас не выступления антиглобалистов против демократии, а игра такая, «Поле Чудес» на¬зывается, а потому военного вмешательства пока не требуется.
В суматохе и кутерьме никто не заметил, как правду уронили и разбили на много мелких кусочков, а те обломки народ на сувениры растащил. Можно бы и порадоваться, что у людей доли правды появились, но только полуправда – это уже не правда, а тем бо¬лее, если от нее четвертинка или осьмушка.
Мужик наш расстроился с горя и собрался к себе обратно ехать, чтобы из бражки яблоки изобретать – давно у него была такая задумка. Однако, под конец успел он узнать у Якубовича, что в задании загадано было. Слово из пяти букв – РОЖОН.

*****

Анна надавила плечом на досчатую скрипучую дверь и протиснулась со своей поклажей в темный узкий коридор, служивший в жилой времянке прихожей. Прихожая была тесной из-за того, что отгороженный закуток не предназначался для использования в качестве коридора, а также и потому, что здесь, как в кладовке, скапливались разные вещи - зимняя одежда, рулон истертого, побитого молью паласа, выброшенное соседями за ненадобностью старое кресло и рачительно приберегаемое теперь Анной до лучших времен, до некоего призрачно желанного новоселья. Никакого новоселья в реальной действительности не предвиделось, но Анна не могла смириться с мыслью, что надолго, если не навсегда, придется оставаться в этом убогом пристанище, которое служило домом ей и мужу - молодой семье с четырехлетним стажем. Дом этот, а вернее - захудалая хозпостройка в дальнем углу двора зажиточной усадьбы брата Анны, использовался когда-то как летняя кухня, и Анна помнила, как они с братом играли здесь в прятки, а потом мама поила их здесь же парным молоком. После капитальной перестройки особняка хозпостройка чудом уцелела и была отдана в пользование Анне с условием, что ее муж будет по ночам сторожить территорию усадьбы, а днями ухаживать за декоративной растительностью палисадника и клумб. Брат, с присущей ему способностью убивать нескольких зайцев одним выстрелом, умудрился заполучить практически бесплатного сторожа и садовника, пусть не совсем умелого и добросовестного, но зато преданно благодарного ему за приют.

Кроме коридора, в жилище была и комнатка, именуемая залом, где на десяти квадратных метрах умещались и диван-кровать, и электроплитка с кухонной утварью, и старомодный комод с нехитрым скарбом, и гордость мужа - подобранный им когда-то на свалке цветной ламповый телевизор, отремонтированный и доведенный до рабочего состояния. Жили они без детей, так как Анна отказывалась заводить ребенка, ссылаясь на состояние здоровья, хотя муж настойчиво предлагал ей родить наследника. Вместо наследника их уединенный быт скрашивал пес Маркиз, помощник в деле охраны хозяйских угодий. Маркиз был выгоднее ребенка, так как брат отпускал на содержание собаки мясные обрези и кости, зачастую попадавшие в суп. Что можно было иметь с ребенка, кроме беспокойства и затрат? Разве что, по мнению мужа, его можно было использовать в очередной попытке растопить непреклонное сердце отца Анны, гордого и принципиального старика, жившего в особняке с сыном.

Разувшись, Анна перенесла объемистый груз сумок и пакетов в зал, где принялась разбирать их содержимое, попутно комментируя мужу:

- Окорочка опять подорожали, я вместо них бульонных кубиков купила. Ничего, и с ними можно готовить, а то у нынешних кур все равно ни вкуса, ни запаха. Стирального порошка взяла дешевого побольше - говорят, не хуже тех, которых в рекламе показывают. Ты не сердись, но мне надоело белье хозяйственным мылом оттирать, сам бы попробовал. Растительное масло, представляешь, рядом разливают по сто тенге, а тут же стоит по двести. Люди берут дорогое, делать им нечего, с жиру бесятся, а дешевое, хоть с горчинкой, но ведь съедобное. Что? Да-да, пива тебе, конечно, взяла.

- С пива и надо было начинать, - сделал Анне выговор муж, поднимаясь с дивана. - Оно, пока недавно из магазина, холодное, потому что из холодильника, а потом оно согреется, уже не такое вкусное... А это что такое? - удивленно спросил он, глядя на краешек цветной бумаги, выглядывающий из-под пачки соли.

- А это... Это лотерейка... - ответила, потупившись, пойманная с поличным, Анна. - На сдачу дали, - быстро придумала она неуклюжее оправдание. - Всего-то одна штучка.

- Не первая! - с хмурым недовольством упрекнул муж. - У тебя под комодом еще пять штук таких лежит. Транжиришь деньги на всякую ерунду, как будто мы их печатаем, а потом на хлеб не хватает.

Что верно, то верно: денег он не печатал и вообще, не имел отношения к их какому бы то ни было возникновению в семейном бюджете. Ночами он пару раз выходил на улицу, днями отсыпался после дежурства или безмятежно курил в садовой беседке, а потому заняться каким-то доходным промыслом не находил времени и желания. Скорее всего, отсутствие потребной наличности заставило его заглядывать под комод в поисках затерявшейся монетки, где он и обнаружил старые билеты. Другое объяснение было трудно придумать, так как уборкой занималась только Анна. Она же добывала средства для пропитания, работая подменным продавцом в отделе канцелярских товаров в одном из магазинов брата. Зарплаты действительно едва хватало только на еду, ее никак не хватило бы на съемную квартиру и даже на комнату, а потому муж считал свой труд, обеспечивающий им жилье, более ценным и значительным. Он обоснованно считал, что обеспечивает семью кровом, не зная о том, что брат давно предлагал Анне купить ей свой благоустроенный угол немедленно после того, как она разведется со своим непутевым супругом.

- А вдруг, выиграем что-нибудь? - попыталась настроить мужа на оптимистичный лад Анна. - Там ведь и утюги разыгрывают, а то наш уже никуда не годный.

- Как же, держи карман шире! - раздраженно бурчал муж, прихлебывая из бутылки, - специально для тебя наготовили утюгов, пылесосов, стиральных машин и прочего добра, которого тебе хочется для полного счастья. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке! - добавил он для солидности фразу, слышанную накануне от брата жены, когда просил у него пачку сигарет в долг без отдачи. - И запомни, чтоб это было в последний раз, а то не знаю, что я с тобой опять сделаю.

- Ну, конечно, конечно в последний, - суетливо зачастила испуганная Анна, - а утюг ты и сам, когда у тебя будет время, починишь и будет он у нас лучше нового. Ты ведь у меня такой мастер, прямо золотые руки. И лотерейку я лучше тебе дам проверить, потому что у тебя все так хорошо получается...

- Была охота заниматься всякими глупостями! - вяло отмахнулся муж и угомонился на диване, наблюдая с ленивым сопением за тем, как Анна готовит обед.

Пару дней после покупки билета муж ходил с демонстративно сердитым видом и язвенно подшучивал над тем, как некие простаки наивно верят в чудесное обогащение, прозрачно намекая на расточительную блажь жены. Само собой, в воскресенье, ко времени выхода в эфир передачи телевизионного лото, он был дома и предвкушал повод для новой порции ядовитого сарказма. Удобно устроившись на диване, он изготовился высмеивать попытку жены обзавестись призовым утюгом.

- Вот, слышишь? - комментировал он предварительную информацию, - в тираже принимает участие триста тысяч билетов. Триста тысяч! У тебя столько же шансов получить приз, сколько у нашего Маркиза стать победителем выставки служебных собак. Как он из всех команд знает только, когда его подзывают свистом, так и ты на чужой свист откликнулась. Ты настолько простодушная, что даже жалко тебя, я это сразу понял, как только познакомился с тобой. Потому и женился на тебе, что вон, как они в телевизоре, наобещал тебе с три короба чудес до небес...

Анна в недавней своей молодости была завидной невестой, отличалась не только приятностью милого лица и тонкой отточенностью хрупкой фигурки, но также доброй приветливостью, способностью понимать и разделять чужие беды и проблемы, умением сердечно сочувствовать. Дополнительным и весьма весомым привлекательным для женихов качеством являлось то, что брат ее - успешный коммерсант, что сама она училась тогда в солидном экономическом вузе и готовилась занять достойное место помощника и партнера в фирме брата. На все эти прелести и позарился приблудный прохиндей, разбитной автослесарь из гаража брата. Он мелким бесом сумел заморочить, обольстить девушку, увезти к родителям в деревню и там жениться на ней. После медового месяца молодожены покаянно явились в дом Анны с надеждой на прощение и с расчетами жениха на свадебные подарки. Однако радушный прием их не ждал - отец выгнал новоявленного мужа на улицу, а за ним и свою дочь, когда она попыталась вступиться за своего избранника.

- Проще говоря, ты просто дура, вот и все, - продолжал он талдычить Анне, сидящей у стола с билетом и карандашом в руке. - Это ведь игра, она так и называется. Деньги с людей дерут, а потом их дурят скопом. Вот скажи, среди твоих друзей много есть таких, кто на халяву разжился?

Он прекрасно знал, что таких друзей у Анны не было, потому в том числе, что у Анны практически не осталось друзей. Все знакомые отдалились от Анны и ее мужа, и это удручало Анну, но не мужа. Он с чувством злорадного ехидства обещал, что, дескать, когда-то им всем еще покажет, на что он способен, что еще не вечер и цыплят по осени считают. Что и каким образом он хотел кому-то показать, оставалось неясным, но можно было только догадываться, что амбициозные планы напрямую связывались с нетерпеливым ожиданием смерти отца Анны, после чего дочь теоретически должна унаследовать некую часть капиталов и имущества.

Один за другим, были разыграны чайники, пылесосы, музыкальные центры и радиотелефоны, прочие нужные и полезные вещи, кажущиеся неимоверно доступными и ускользающе недосягаемые, как вода в решете. Забыв о своем скептическом пессимизме, муж Анны азартно болел и ревностно следил за каждой цифрой, разочарованно нервничал по поводу каждой вещи, распределяемой в чьи-то чужие руки, кому-то незаслуженно постороннему, лишнему в нынешнем тираже.

- Ишь, сколько дармоедов развелось, охотников до чужого добра! - злобно комментировал он перечисление обладателей призов. - Как будто не понимают, что нам все это нужнее, чем им. Они, может быть, по три телевизора имеют, буржуи, они, может быть, билеты покупают, потому что им деньги девать некуда...

Начался основной розыгрыш, и первый же шар, выкатившийся из бинготрона, дал повод Анне поставить первый крестик на билете. Второй шар обозначился вторым крестиком, то же произошло и с третьим круглым предвестником замерцавшего робким светом в конце туннеля богатством, а с ним, как думалось, - и счастья.

Лотерея - это самый эффективный метод подсчета оптимистов в обществе, демографическая статистика должна бы вооружиться отчетами лотерей для контроля социальной ситуации. Груды бумаги с таблицами и графиками уровня жизни, доходов на душу населения, с математически выверенными расчетами материального положения отдельных людей и всего человечества в общем не смогут отобразить той сокровенной части людских надежд и чаяний, которые переполняют сердца и умы игроков-любителей. Эти игроки вовсе не похожи на завсегдатаев казино и тотализаторов, они не мечут фатальных банков, подобно Герману из "Пиковой дамы", не проводят жизнь вдали от жизни, подобно героям Купринского "Большого шлема", они играют лишь раз в неделю и в большинстве своем никогда не рискуют состояниями, наследствами и придаными, даже прожиточными минимумами. Они играют, не сотворяя из игры кумира, словно заодно с другими занятиями, но сколько эмоций они порою чувствуют и ощущают - не передать словами! От нужды ли, от желания ли они предаются своему безобидному пороку, но можно вспомнить по этому поводу слова популярной песни: "Трус не играет..." Фортуна улыбается, как известно, не всем, а лишь тем, кто рискнул хотя бы купить билет.

А шар выпадал за шаром, считая номер за номером на единственном билете, купленном специально для такого часа, для большого выигрыша в противовес всем проблемам, назло вопиющей нищете, вопреки злосчастной судьбе. Фортуна улыбалась Анне в этот час так лучезарно и призывно, как давно уже не делала, ибо давно уже вовсе не обращала на бедную женщину никакого внимания, словно забыла о былом знакомстве с ней. Анна смущенно улыбалась, обнадеженная предвкушением решения всех злободневных проблем, она была счастлива ожиданием, потому что не верила до конца в реальность осуществления счастья, она даже стала как будто моложе и оттого миловиднее. Обернутая в линялый халат, обутая в стоптанные шлепанцы, она сидела на кургузой табуретке и выглядела королевой красоты, достойной изображения на самых первых страницах самых лучших журналов о самых настоящих женщинах, о наших милых выносливых и терпеливых, неприхотливых подругах, матерях и сестрах.

Муж тоже довольно ухмылялся, но плотоядный оскал не красил его алчного облика, а придавал ему зловещий вид забавляющегося хищника, наблюдающего за агонией невинной жертвы.

- Во, блин, наконец-таки и на нашей улице праздник! - злорадно комментировал он, злачно упиваясь жадным азартом. - Возьмем джек-пот и всех братьев в окрестностях купим, вместе с их домами и магазинами, всю братву вместе с их родственниками заставим слесарями в нашем гараже работать. Ну, сколько там номеров уже совпало?

- Одиннадцать, десять, двенадцать,- отвечала Анна, считая зачеркнутые цифры на трех вариантах билета.

После услышанного перечисления муж вдруг преобразился - приобрел напыщенно горделивую позу с надменным выражением лица, уселся на краю облезлого дивана с видом жалкой пародии на английскую королеву и стал в своем воображении ощущать на вкус состояние, характеризуемое выражением "без пяти минут миллионер". Он сосредоточенно замолчал и принялся планировать грядущие свои расходы, которые едва ли уступали по своему размаху и масштабности королевским затратам, он смаковал и лелеял в себе ощущение достатка, роскоши, изобилия, он ощущал их физически, осязал и обонял, слышал и видел себя внутри баснословного богатства, а богатство - и внутри себя, и снаружи, и во всем, до чего могла дотянуться его фантазия. Спесь раздувала его тщедушное тело, выпячивалась с разных сторон, грозила вылезти наружу.

- Еще один шар приближает нас к розыгрышу крупнейшего за всю историю нашей игры джек-пота, - вещал с телеэкрана ведущий. - Осталось совсем чуть-чуть, и у нас, как мы надеемся, будет повод поздравить кого-то из наших игроков с призом на баснословно головокружительную сумму.

- А что, Анна, каким тебе представляется счастье? - неожиданно поинтересовался муж, хотя давно уже не говорил с Анной ни о чем, что выходило бы за пределы материально-хозяйственных вопросов. - У тебя, вообще, есть мечта или остались только потребности? У меня мечта есть, и она совсем не такая, как выглядит мое сегодняшнее существование.

- Тринадцать! - воскликнула Анна и покраснела, то ли обрадовавшись, то ли застеснявшись своей удачи. Тему обсуждения счастья она не поддержала, а только, коротко взглянув на мужа, досадливо запечалилась.

- Мне должно повезти, просто обязано за все, чего я натерпелся, - продолжал вальяжно ораторствовать муж, не ожидая ни ответов, ни комментариев. - Открою свою фирму, твоего брата поставлю управляющим, чтобы не зря его хватка пропадала, а чтоб на пользу мне использовалась. Тебя бухгалтером возьму, простым бухгалтером, а то ты на главбуха ведь не потянешь - вон, даже билет как следует проверить не можешь, тянешь кота за хвост в час по чайной ложке. Секретаршу себе заведу обалденную красавицу, отца твоего сторожем или дворником назначу...

Народные психологи утверждают, что, дескать, то, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Муж был изрядно хмелен близостью призрачного счастья, он купался в эйфории блаженства и не сознавал уже разницу между явью и сном. Пробудило его шоковое событие, произошедшее так, словно ушат ледяной воды вылился на воспаленную голову.

- О-о-о, Бинго! - послышались голоса из далекой студии, в которой соблазнительно зрели виртуальные миллионы, почти зримо восседавшие на тарелочке с голубой каемочкой. - Главный приз розыгрыша направляется в Алма-Ату...

- Понятное дело: своим отдали! - с яростным негодованием вспылил несостоявшийся глава фирмы. - Что там по третьей категории, по сколько дают? Тьфу, елки-палки, всего ничего, курям на смех. Яснее ясного, что дурят нас скопом, будто пацанов сопливых, а ты им помогаешь, дура безмозглая. Давай сюда билет, а то потеряешь или брату отдашь, знаю я тебя...

Забрав заветный листочек бумаги, муж вышел, и Анна знала куда - в магазин, чтобы заложить билет за пару бутылок водки. Зато теперь он сможет стать центром внимания ватаги собутыльников - заставит их уважать себя угощением и рассказом о том, как чуть не стал капиталистом. Она посидела несколько минут в задумчивом оцепенении, а затем вдруг облегченно вздохнула с улыбкой на измученном лице, воспряла внешне и заметно оживилась внутренне. Она приняла решение и, не откладывая его в долгий ящик, начала выбирать из общего скарба вещи мужа и сбрасывать их в кучу посередине комнаты.

- Мечта о счастье? - рассуждала она вслух.- Про счастье надо не мечтать, а добиваться его, не ждать его по случаю.

Недоуменному псу, удивленному вопиющим беспорядком, она сказала:

- Маркиз, сходи позови сюда хозяина. Только не того, который только что отсюда вышел, а настоящего хозяина, брата моего позови.

Уходит все, но остается с нами,

И чем оно все дальше, мне - все ближе

Нелепый груз больных воспоминаний.

Вот, представляется мне яркая афиша,

Приклеенная на углу большой витрины.

Она призывно обращается к прохожим,

Она зовет, она кричит им в спины

И требует к себе чуть-чуть вниманья,

Как каждый из прохожих просит тоже.

Ее цветистый ворох обещаний,

На акцию рекламную похожий,

Всех манит издали, на расстоянии

Тех, кто постарше, тех, кто помоложе.

Вам нужен праздник? - говорит афиша, -

И это так доступно, так возможно...

Однако, есть существенное "но":

Концерт уже прошел давно,

Осталась лишь забытая афиша,

Приклеенная на углу большой витрины.

ЗЕБРА

«Процесс жизни человека состоит

в прохождении им различных возрастов.

Но вместе с тем все возрасты

человека существуют бок о бок…»

К. Маркс

- Извините, Олег Владимирович – это вы? – на пороге квартиры стояла привлекательная молодая женщина, одетая в спортивно-элегантном стиле, вся производящая впечатление изысканной экспрессии, обаятельной динамичности. Это была одна из таких особ, которые всегда имеют недоступно-деловой вид, приводящий в состояние умеренного восхищения, но не призывающий к знакомству, не допускающий вольного обраще­ния.

- Так точно, сударыня, ваш покорный слуга, всегда к вашим услугам… - Олег с деликатной учтиво­стью, как это ему самому показалось, изобразил легкий поклон и, опустив голову, критически осмотрел свои домашние штаны и шлепанцы на босу ногу. Пожалуй, что его вид тоже не призывал к знакомству…

- Я к вам по поручению редакции газеты «Новая панорама», корреспондент Эльвира Голянская, - представилась гостья. – Наш ответственный секретарь сказал мне, что предупредил вас о моем визите.

- Кирилл? Ну да, предупредил. – Олег задумчиво почесал в затылке. – Только я думал, что он разыг­рывает меня, шутит. Я и не предполагал, что он действительно пришлет корреспондента. Что ж, проходите, раз уж вы здесь.

- Благодарю, вы очень любезны, с потаенной иронией отозвалась Голянская. – Кирилл Михайлович поручил мне написать об изобретенном вами аппарате… Извините, забыла, как он называется… - журнали­стка полезла в сумочку за блокнотом.

- О компенсаторе «Зебра»? – то ли спросил, то ли предположил, то ли сообщил ей Олег. Именно об этой новой штуковине он рассказывал Кириллу по телефону и привел своего друга в восторг описанием возможностей изобретения.

- Да, о конденсаторе «Зебра», - милостиво согласилась с хозяином корреспондентка. – Но вы не думайте, что меня интересует только аппарат. Наверное, читателям будет интересно узнать о человеке, который его придумал и, так сказать, воплотил в жизнь идею…

- Я вас умоляю, - прервал Олег, - если будете обо мне писать, если без этого нельзя, то упомяните вскользь, между прочим. Договорились? А теперь проходите в комнату, там я вам продемонстрирую опытный образец.

Одна из трех комнат квартиры, оборудованная под кабинет-лабораторию-мастерскую, тоже не готовилась к приходу гостей. Вернее, не была подготовлена к приходу такой гостьи. Царивший на стеллажах и на столах обычный рабочий беспорядок, воспринимающийся здесь как нечто само собой разумеющееся, не замечаемый в любое другое время, теперь показался вопиющим хаосом, полнейшим бедламом. Однако, дамочка словно не замечала ни беспорядка, ни смущения Олега, она грациозно уселась в предложенное кресло и мило улыбнулась: - Не изволите ли начать свой рассказ, Олег Владимирович?

- Ага, сейчас соизволю, - вежливо буркнул Олег, сгребая в ящик кучу деталей и запчастей, разложенных вокруг замысловатого сооружения, состоящего из металлической коробки с врезанной в нее круглым монитором, разграфленном координатной сеткой, из джойстика для игровых компьютерных приставок и из блина наподобие коврика для мышки, подключенного проводкой к коробке. Указывая на загадочный агрегат рукой с зажатым в ней паяльником, Олег сообщил: - Вот он самый и есть, компенсатор… В смысле, вот она, «Зебра»… А может быть, не надо о ней ничего писать? Я ведь Кириллу просто так о ней рассказал, не для рекламы или еще тем чего-то. Она еще толком и не испытана.

- Будьте любезны, опишите принцип действия этого аппарата, - невозмутимо попросила корреспондентка, взяв на изготовку ручку, нацеленную в раскрытый блокнот. Отказать ей, конечно, было невозможно.

-  Хм, ну, ладно. Вы знаете, что многие называют нашу жизнь похожей на зебру?..

- ...которая то укусит, то лягнет, - с той же милой улыбкой продолжила Голянская.

- Нет, в том смысле, что она то белая, то черная, - на полном серьезе, не поддержав шутки, объяснил изобретатель. – Но сравнение это, конечно, очень приблизительное, утрированное. Для кого-то вся условная зебра светлая, для кого-то она темная, кому-то она кажется сплошной серой, так, что ее и зеброй-то назвать уже нельзя. Кроме того, полоски на ней, если они различимы, то не совсем равномерные и не всегда чередующиеся. Я понятно объясняю?

- Осмелюсь вам заметить, что вы пока рассуждаете на отвлеченные темы и ничего не объясняете, - раскритиковала гостья самодеятельную пародию на ведущего Василия Пескова из «Мира животных», вогнав Олега в краску. – Давайте ближе к сути дела, к вашему аппарату.

- Так ведь я про него и говорю. Мой компенсатор определяет в судьбе человека разные полосы и выводит их изображение на дисплей. Вот на этот маленький телевизор, - уточнил изобретатель, ткнув пальцем в круглый монитор, памятуя о том, как гостья назвала компенсатор конденсатором.

- Неужели? – глаза корреспондентки выражали внимательный интерес, но дуги бровей выгнулись в столь красноречивом ироничном недоверии, что Олег предложил:

- Давайте я вам наглядно покажу его в действии. Садитесь сюда, ближе к столу, положите руку на пластину и наблюдайте за линией на экране. Это и есть ваша жизнь  в графическом отображении.

Аппарат пискнул и загудел, нагреваясь после включения, дисплей засветился снежно-молочным фоном, заискрил яркой точкой, пробегающей по центру  слева направо, раз за разом все четче и явственнее вырисовывая на серединной горизонтали разноцветную полосу.

- Прижмите руку к пластине плотнее! – скомандовал Олег, щелкая тумблерами и подкручивая верньеры на лицевой панели коробки. – Расслабьтесь, не напрягайтесь, больно не будет.

- Позволю себе еще заметить, что зебра получается не черно-белая, а пестрая, - прокомментировала заинтригованная Голянская, не отрывая взгляда от дисплея. – Она у вас что, скрещена с павлином?

- В изображении используется вся гамма цветов радуги, - пояснил изобретатель. – Так получается нагляднее. Ага, есть! Теперь мы можем видеть полную картину вашей судьбы от рождения до нынешней поры. Надеюсь, вы не против подобного досмотра вашего жизненного багажа.

- Что-то мое детство выделяется излишней краснотой. Это символ перенесенного в малолетнем возрасте социализма? Или полосатый клип к песне «Оранжевое детство, оранжевая юность»? Потом почему-то следует безвременная осенняя желтизна, увяданья золотом охваченная, а уже потом животворная зелень молодой весны. Что все это значит?

- Этот график отражает количество счастья, радости, положительных эмоций в определенные промежутки времени.

- Каждый Охотник Желает Знать… - стала перечислять цвета радуги Эльвира, загибая пальцы. – Ого, я добралась уже до четвертого уровня! Значит, я становлюсь все счастливее и радостнее, так?

- Боюсь, что как раз наоборот. В принципе, это естественно, ведь в ранние периоды жизни мы обычно более беззаботны, веселы и более открыты для восприятия лучшего. Взрослея и старея, мы теряем возможность быть естественно счастливыми, нам, как правило, некогда заниматься такими пустяками.

- Все же краснота производит тревожное впечатление, плохо ассоциируется с радостной беззаботностью. Мне сразу вспоминается, как в детстве мне некогда было чувствовать себя счастливой, все мое время было распределено между школой, музыкальной школой, балетным классом и факультативом французского языка, обязательным регулярным посещением музеев и театров. Поверите ли, мне не позволяли поиграть в классики с девчонками во дворе, а пичкали совсем другими классиками – мыслителями античности, философами средневековья и другими. И это счастье?

- Ну, все относительно… - смешался Олег. – А вот еще красное пятно в вашем недавнем прошлом, прямо-таки пунцово-алое, образцово-показательное пятно счастья.

- Ну, все относительно, - повторила фразу собеседника Эльвира. – Оно свидетельствует о том, что я считала это пятно в жизни счастьем. Или, вернее, о том, что меня убедили считать его счастьем. Да уж, он был весьма красноречив и убедителен… - гостья затуманено отстранилась, окунувшись в воспоминания, и минуту молчала, размышляя о чем-то своем. – Скажите, а этот ваш прибор, эта игрушка с джойстиком, она не является на самом деле шарлатанским надувательством простодушных лопухов типа меня?

- Как вы могли подумать такое! – искренне возмутился Олег, уязвленный незаслуженным подозрением.

- Увы, есть печальный опыт. Кирилл  Михайлович  уже  посылал  меня  однажды  в  управление  сельского  хозяйства  для  изучения  опыта  лазерной  вспашки  целинных  и  залежных  земель.

- К Ерлану Аубакирову?

- Да, к нему, - с согласной готовностью кивнула Эльвира. – Он мне еще рассказал о прогрессивном опыте отпаивания молодняка крупного рогатого скота кумысом. Якобы, они после этого больше шерсти дают.

- И что дальше?

- Что дальше? Я написала этот материал и отдала Кириллу Михайловичу, а он… Он высмеял меня на всю редакцию и вывесил мою статью на доску объявлений, чтобы все читали. – в глазах Эльвиры заблестела влага.

- Он хотя бы извинился потом? – Олег внутренне вскипал, слыша об издевательстве друга над женщиной. Должны же быть какие-то рамки для шуток!

- Нет, не извинился, - отрицательно покачала головой Эльвира, изобразив на лице грустную обиженную гримасу. – Он сказал, что это закономерно, что так обычно бывает с теми, кто случайно попал в журналистику и что лучше бы мне подыскать другую работу. А теперь вот к вам отправил…

- Ох, я ему покажу, юмористу недоделанному, где раки зимуют. И Ерлану тоже попадет по первое число, можете не сомневаться.

- Прошу вас, не надо, - жалобно попросила Эльвира, - он меня уволит.

- Кто, Кирилл? Он при вас кого-нибудь увольнял?

- Но я ведь работаю в редакции всего два месяца.

- Ничего он вам не сделает. Кирилл по натуре тонкий, душевный и отзывчивый человек, просто он не терпит дилетантства, особенно в газетном деле. С вами он, конечно, перегнул палку.

- Я же не виновата, что не знаю сельского хозяйства. Вывоз навоза на поля, искусственное осеменение… - Эльвира брезгливо скривилась. – Я потом прочла пару учебников по агрономии и животноводству, но мне  противно от этих терминов.

- Естественно. Незачем требовать от пальмы желудей, вас, наверное, рациональнее было бы использовать на темах культуры, искусства. Впрочем, я не берусь решать за Кирилла, он профессионал в своем деле. Однако, вот что я вам скажу, - Олег просиял от догадки, - Кирилл не считает вас безнадежной, иначе бы не отправил ко мне. Моя «Зебра» не является шарлатанским надувательством, она настоящая действующая модель изобретения. Он знал, что я вам помогу собрать материал и объясню его поведение, извинюсь за него перед вами за неуклюжую шутку.

- Незачем извиняться, - махнула рукой Эльвира, - я и сама знаю, что я случайный человек в журнастике. Но я не нашла никакой другой работы в вашем городе! - заметив вопросительный взгляд Олега, добавила: - Сама я ленинградская, питерская, вышла замуж за вашего земляка и теперь тоже стала вашей землячкой.

- Как же вы решились поменять столицу на захолустную провинцию, да еще и хоть ближне-, а все же зарубежную? Все отсюда едут, в большие города рвутся, а вы что же?

- Не спрашивайте, не сумею ответить, - тяжело вздохнула молодая женщина. – Как в тумане, сама не своя была, когда он уговаривал ехать сюда. Там мои родители были против него, а здесь… - она приготовилась заплакать. – Я не могу здесь жить, не умею и не хочу! Мне тесно в этом маленьком сером городишке, мне невмоготу общаться с большинством местных жителей… Все насмарку, все наперекосяк. Я никогда не представляла, что может не хватать денег не то, что на необходимые покупки, а на хлеб к обеду, на проезд в городском автобусе… А он, негодяй, он пьет каждый день, водит домой какую-то уголовную шантрапу, закатывает мне скандалы под надуманными предлогами, нигде не работает и не хочет работать…

Олег сидел потрясенный, сочувственно глядя на бедное горестное создание, переселившееся из светлого праздника беззаботной радости, где горем казались скучные визиты в недосягаемые ныне учреждения культуры, в чужой город, в чужое государство. Он смотрел  на красивую умную женщину, совершенно одинокую, всеми брошенную и покинутую, терзаемую проблемами дома и на работе, и жалел ее до тоскливой оскомины в душе, до щемящего нытья в сердце.

- Почему вы не разводитесь, не уезжаете обратно? Позвольте, если у вас есть материальные затруднения, предложить вам свою помощь. Я дам вам денег на дорогу до Петербурга, а вы мне вышлете потом, когда сможете.

- Спасибо, Олег Владимирович, вы так добры… - Эльвира еще раз глубоко вздохнула. – Видите ли, у нас есть ребенок, юный гражданин Казахстана. Для оформления российского гражданства нужно получить согласие отца, а он его не даст. Кроме того, я и сама теперь иностранка, которую в России никто не ждет, а тем более, с ребенком. Спасибо вам еще раз… Но мы отвлеклись. Если я не выполню редакционное задание, то Кирилл Михайлович из меня завтра еще раз сделает посмешище для всего коллектива. Он ваш друг? Странно, вы такие разные: вы добрый, а он…

- Просто он ваш начальник, которого положение обязывает быть официальным и требовательным. Он ведь тоже по-своему несчастный – от него ушла жена, которую он до сих пор любит, и у него ничего нет, кроме работы.

- Почему вы его называете «тоже несчастным»? Вы еще и меня имеете в виду? Однако, зеленый цвет радуги – это пока не фиолетовый, разве не так? Между ними есть голубой, синий и много всяких оттенков, которые можно различать при желании. Нет-нет, я далека от мысли оплакивать себя и считать свою судьбу пропащей, - Эльвира натужно взбодрилась и натянуто заулыбалась одними губами, сохраняя в глазах унылую печаль. – Как говорил Вольтер, Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles, что значит «Все к лучшему в этом лучшем из миров». И изобретение ваше замечательное, своеобразный ретроспективный индикатор счастья со смешным названием «Зебра», который нужен для того, чтобы напоминать человеку, о чем он должен жалеть. Кстати, как она ухитряется узнавать прошлое?

- Вас не будет шокировать такой малоизвестный, невероятный, но очевидный факт, что судьба человека заложена в нем изначально и полностью, что каждый носит в себе всю информацию о том, что было и будет происходить с ним?

- То есть, все заранее предрешено и определено?

- Не совсем так, хотя в принципе верно. Существуют варианты изменения судьбы, как случайные, непроизвольные, так и сознательно осуществляемые. Так, одним из эффективных средств улучшения личной перспективы является молитва. Вы верующая?

- Нет. Видите ли, мои родители…

- Не имеет значения, что вы будете говорить в оправдание. Зря. Но это, конечно, дело каждого, верить или не верить, хотеть себе лучшего. Знайте, сударыня, что парадокс религии не изучен наукой, но признан, не совсем понятен, но и не отрицаем. Загадкой являются и многие другие процессы и явления, влияющие на жизнь человека, но не будем их сейчас затрагивать. Мой аппарат использует только биополе человека…

- Подождите-подождите, я только что сообразила… Ваша «Зебра» может предсказывать и будущее?

- Ай-яй-яй, сударыня, корреспондент обязан уметь внимательно слушать.

- Я не как корреспондент вас спрашиваю, я как человек интересуюсь тем, что меня больше всего волнует.

- Да, мой аппарат может прогнозировать и будущее, но не предсказывать, как вы выразились.

- Ой, ну какая разница, как я выразилась. Давайте-давайте, сейчас же посмотрим, что там у меня впереди, - Эльвира с готовностью положила руку на пластину, приговаривая репертуар гадалки: - Что было, что будет, чем дело кончится, на чем сердце успокоится… Ваш аппарат просто чудо!

- В самую точку! – отозвался Олег, настраивая компенсатор. – Когда я взялся собирать «Зебру», то шансы на успех были минимальными, микроскопически скромными. Вам знакомо такое выражение «негритянский фарт»? Нет? На Аляске во время второй-третьей волны «золотой лихорадки» пытать удачу приезжали не дикие старатели, вернее, не только они, но и специалисты горного дела, рудознатцы и минераловеды, до зубов вооруженные научной теорией поиска, которые далеко не всегда добивались успеха. За ними потянулись и негры без всякого опыта и знания, действующие наобум. Они копали там, где, по всем признакам, не должно быть никакого золота, копали и иногда находили богатейшие залежи. Мне повезло примерно так же. Ставлю тысячу долларов против одного тенге[1], что создать такой же аппарат еще долго никому не удастся, даже имея схему сборки. Сдвиньте, пожалуйста, руку чуть левее. Да, вот так, видите – ваше будущее заискрило путеводной звездой, Олег указал на бегущую по дисплею яркую точку, которая пробегала от края до края снова и снова, но не рисовала никакой линии. Подождав немного, Эльвира растерянно предположила:

- Наверное, нет у меня никакого будущего. Умру я, что ли? Даже если б жить вам осталось всего час, «Зебра» все равно показала бы что-то. Тут причина в другом.

- В чем же? – требовательно спросила Эльвира, хотя сквозь требовательность явно слышались нотки надежды на благополучное толкование. – Аппарат неисправен?

- Причина в том, что наше зрение не воспринимает ультрафиолетовое излучение. Сверхфиолетовое, вы понимаете?

- Понимаю, - угрюмо понурилась Эльвира. – Я все понимаю. Может быть, все-таки аппарат неисправен?

- Хотел бы сказать, что так.

- Но не скажете? Не скажете… - Эльвира заметно сникла и устало запечалилась такой невыразимой тоской, что у Олега комок подступил к горлу.

- Кстати, вы неправильно называете «Зебру», - сказал он. – Она не конденсатор, а компенсатор.

- Правда? Очень интересно, - безвольно, потухшим голосом отреагировала женщина, свидетельствующим об отсутствии всякого интереса, будь «Зебра» хоть прошлогодним снегом, хоть вторым носом или третьим ухом Кирилла Михайловича.

- По замыслу аппарат должен не только отображать линию жизни и соответственно раскрашивать ее, но и корректировать, производить компенсацию недостатка счастья в каких-то периодах судьбы за чет других участков.

- Что-что? Простите, я не расслышала, - Эльвира очнулась от сомнамбулического оцепенения и встряхнулась, словно отгоняя мрачное наваждение. – Или, скорее, не поняла…

- Аппарат может изменять раскраску участков линии жизни, - повторил Олег, которому уже казалось, что «Зебра» не только по замыслу, но и вполне реально способна на это. – Я ни разу не пробовал, но есть смысл испытать. Думаю, хуже не будет.

- То, что вы говорите мне – это бред сивой кобылы, тихо и внятно, глядя прямо в глаза, ответила Эльвира. – Вы, Олег Владимирович, сговорились с Кириллом Михайловичем извести меня, избавиться от лишнего человека в журналистике, в редакции, в вашем городе, на белом свете. Вы думаете, что имеете на это право? Но почему? Только потому, что не совершали больших ошибок, не отдавались на волю чувственных порывов без предварительного исследования перспектив с помощью технических приспособлений? Сказали бы проще, чтобы я написала заявление об уходе по собственному желанию и шла бы себе, как говорит Кирилл Михайлович, чем быстрее – тем дальше.

- Это не он так говорит, это он повторяет выражение своей соседки, уникального и самобытного рационализатора в области русского фольклора. – Олег озабоченно возился во внутренних потрохах «Зебры» и говорил, не отвлекаясь от своего занятия. – В ее ассортименте есть еще и такая фраза «Семь бед – один раз отрежь». Очень правильно говорит госпожа товарищ соседка, я подписываюсь под этим афоризмом. А как вам понравится такой бесподобный перл «Сколько волка ни корми, а имей сто друзей»? Замечательно, не правда ли?

Спокойная, ровная речь Олега привела в чувство Эльвиру, находящуюся на грани нервного срыва, развеяла ее подозрения без всяких оправданий и уверений, даже некое подобие улыбки показалось на лице измученной женщины. Она шмыгнула носом, промокнула глаза платком и сообщила:

Кирилл Михайлович еще говорит «Слово не воробей, поймают – вылетишь». Это он тоже соседку цитирует?

- Наверняка ее, родимую, ее, красавицу, сам бы он никогда до такого не додумался. Уж я-то его знаю, тугодума несообразительного, не способного с ходу определить, что за человек перед ним, то ли пустышка штампованная, то ли личность штучная, тонкая, деликатная… - Внутри аппарата что-то звучно щелкнуло и гудение «Зебры» изменило тональность. – Компенсатор готов! Осталось получить ваше согласие и, благословясь, приступим.

- К чему готов? Какое согласие?

- Мы можем улучшить ваше настоящее и будущее…

- Я согласна! – не дослушав, объявила Эльвира, рука ее уже послушно лежала на пластине. – Трудно верится в успех вашего эксперимента, но ведь попытка не пытка.

Олег подумал было, что не совсем этично проводить опыты сразу на людях, не испытав прибор предварительно на каком-нибудь животном, хотя бы на коте Кирилла по кличке Тормоз (пародия на англоязычное кошачье прозвище Томас плюс меланхоличная медлительность животного послужили причиной столь оригинального имени), уже привыкшем к подобным мероприятиям[2]. Однако, он отогнал сомнения тем железобетонным аргументом, что никакого вреда эксперимент нанести не может. Шевельнулась мысль, что можно инсценировать какие-то действия, произвести подобие сеанса из практики всякого завалящего экстрасенса, создать видимость решения проблемы, пустив пыль в глаза, а потом пожать руку клиенту, поздравить его с выздоровлением и выпроводить восвояси, пригласив заходить еще. Но нет, ни к чему нагромождать обманы, коих предостаточно в незадачливом существовании его гостьи, надо попытаться помочь, надо постараться и сделать благое дело ближнему, даря человеку радость и улучшая окраску своего будущего – добрые дела Олег считал вторым действенным методом изменения перспективы в лучшую сторону, вниз по цветовому спектру.

Линия на экране, отражающая судьбу, появилась вся, красная в начале, зеленая в центре, темнеющая и пропадающая  на фоне шкалы правее центра.

- Это не значит, что мне недолго жить осталось? – испуганно спросила Эльвира.

- Нет, срок жизни техническими средствами определить нельзя. Полоса в любом случае рисуется от края до края экрана, так что нет смысла считать по клеточкам возраст и время событий. – Олег заметил, что женщина умозрительно делит участки на графы координатной сетки и нашептывает таблицу умножения.

Олег вооружился кнопочным джойстиком, следя за появившимся на линии курсором, шустро бегающим от детства к старости и обратно без всяких для себя последствий. Первая остановка была сделана на ближайшем к середине кроваво-багровом пятне из прошлого.

- Есть предложение черпать радость из этого источника и перемещать ее вперед, в грядущее, - предложил Олег.

- Когда вы радуетесь, вглядитесь в глубину своего сердца, и вы увидите, что ныне вы радуетесь тому, что прежде печалило вас. И, соответственно, наоборот…

- Вы нормально себя чувствуете? – забеспокоился Олег, боясь, что нервный срыв все же произошел.

- Это фрагмент эссе Халиля Джебрана, ливанского писателя. Я предполагаю, что за источник радости вы собрались истощать – мой головокружительный роман, сладкую причину моих бед. Оставьте его, он  не просто часть моей биографии, но он - неотделимая часть меня, и не только меня. Если все изменится к лучшему, то этого участка линии нам будет очень не хватать.

- Я собираюсь улучшать только ваше будущее, а не чье-то еще. Вы что, так и собираетесь оставаться со своим безответственным алкашом, затянувшим вас в трясину, в болото на краю земли?.. – Олег поймал себя на мысли, что, по сути, вмешивается в чужую личную жизнь. Он был в подобном порыве не оригинален. Любой благодетель, оказавший мало-мальски заметную услугу, считает себя вправе покровительственно взирать на объект своей благодетельности и контролировать использование оказанной услуги, нередко выходя далеко за ее пределы, за границы необходимой опеки и даже правил приличия.

- Если у меня будет все хорошо, то у него тоже все наладится и, сообразно, наоборот. Два соответствующих сосуда, понимаете?

Да уж, - подумал Олег, - любопытный феномен наблюдается, когда в один сосуд заливается спиртное, а другому приходится мучаться похмельем.

- У меня там, в детстве, обилие красноты, которую можно безболезненно изымать в полном объеме, - продолжила Эльвира. – Мне теперь эта детская краснуха ни к чему, я вам разрешаю распоряжаться ею.

- Тогда начнем! – Олег переместил курсор в самое начало линии, сделал первую метку, сдвинул его чуть правее центра и отметил вторую точку. Эльвира внимательно и недоверчиво наблюдала за всеми его действиями, затаив дыхание. Тишина в комнате была такая, что гудение аппарата  казалось очень громким, медленно растущим звуком указывающим на электрическое и душевное напряжение компенсатора и двух его пользователей. Вжав кнопку в корпус джойстика, Олег заставил заметно бледнеть участок первой метки и одновременно светлеть пасмурную зелень второго участка. Процесс, как говорится, пошел.

Через полчаса напряженной работы почти вся начальная часть линии окрасилась в насыщенную желтизну, а конечная часть зримо синела на шкале, не прячась во всякие инфра, ультра и прочие экстремистские прибежища.

- Пока оставим так, предложил осторожный изобретатель, уставший от напряжения. С чего бы, казалось, устать, нажимая на кнопки? Словно он сам, а не «Зебра», трудился над судьбой человека.

- Почему же так? Давайте доводить дело до логического завершения. Раз уж взялись, то не надо ограничиваться половинчатыми мерами, - Эльвира в этот момент походила на маленькую девочку, которой показали большую коробку шоколадного ассорти и дали из нее всего одну конфету. Как маленькая девочка, принялась она упрашивать большого взрослого дядю не быть жадным, не понимая, что дядя на самом деле не жадный, а боится активизации диатеза у неразумного ребенка. Дяде бы лучше не показывать коробку, но сообразительное дитя и без того в состоянии понять, что конфеты поодиночке не бывают. Эльвира логично предположила, что красноту и ультрафиолет можно поменять местами, уповая на правило арифметики – от перемены мест слагаемых сумма не изменяется. Увы, она приняла за пример сложное уравнение, где настоящее является знаком равенства, граничным разделом между противолежащими сторонами, разнозначными, относящимися друг к другу как позитив к негативу. Перенос любой величины из одной части в другую без изменения знака на противоположный обязательно ведет к  изменению значения искомой переменной, которая есть не что иное, как личность.

- Пока оставим так и посмотрим, что получится. Если все будет нормально, то потом – через неделю, через месяц, повторим процедуру.

- Давайте доведем мое будущее хотя бы до голубенького цвета. Давайте, ведь вам же это ничего не стоит. Ну, пожалуйста…

Олег был уверен, что, уступи он до голубенького, далее последуют просьбы уступить до зелененького, которые будут еще более настойчивыми после первой уступки. Он бы с радостью довел дело до максимального результата, но не знал, какими последствиями обернется его вмешательство и самоуправство. Он не сомневался, что необходимо было устранить запредельный невидимый кошмар, поджидающий женщину где-то вскорости, поблизости, однако дальнейший ремонт будущего требовал обстоятельной постепенности. Известно ведь, что тяжелобольных в реанимации не пичкают горстями таблеток и не вливают в них инъекции литрами.

Он не боялся того, что за здорово живешь, ничтоже сумняшеся, влезает в вышний промысел, к какому относится судьба человека. Не будь на то милостивого соизволения сверху, «Зебра» не была бы придумана, собрана или не работала бы, не пришла бы к нему эта женщина, не поделилась бы своими бедами, у него не возникло бы желания помочь ей, а если бы и помог, ничего бы из этого не вышло. Впрочем, возможно, что ничего и не выйдет. Но ряд совпадений, только на первый взгляд кажущийся случайным, свидетельствовал о том, что что-то должно произойти. Не исключено, что женщина (честно признаться, Олег забыл ее имя, а спрашивать было неудобно), что она избыла свое наказание, возложенное на нее за некий грех, оттерпела свои страдания по полной программе, а теперь ей была суждена встреча с Олегом, который выступил для нее избавителем, а на деле стал лишь инструментом, средством избавления. Кстати, пока даже и не стал, а попытался стать, когда к этому подтолкнули обстоятельства.

- Поймите же, сударыня, мы не должны безрассудно и безоглядно распоряжаться вашей судьбой только потому, что получили такую возможность или думаем, что получили. Стали бы вы раскрашивать «Джоконду» Леонардо да Винчи, исходя из тех соображений, что картина старая, а у вас есть свежие краски?

- Но если картина в аварийном состоянии, то реставраторы занимаются примерно тем же - подновляют старые краски свежими.

- Они это делают кропотливо и скрупулезно, долго и нудно, а не единым махом. Во-вторых, реставрацию не доверяют новичкам и дилетантам. В-третьих, на произведениях искусства не экспериментируют, их восстанавливают методами, опробованными на менее значимом материале.

- Скажите проще, что вы не хотите мне помогать, - прибегла Эльвира к чисто женскому приему спора, когда критикуются не аргументы противной стороны, а сама сторона («Фи, противный!»). Как показывает практика, прием действует на мужчин эффективнее любых аргументов.

- Но почему вы сами не возьметесь помогать себе? – Олег тоже не блеснул своеобразием в выборе методов спора, но это было возражением по существу и мысль, которая давно просилась наружу. – Поверьте, даже если вы пока не сделаете ничего, а просто решите изменить свое существование, гамма цветов на линии изменится. Положите руку на пластину и думайте, представляйте себе, как будет хорошо, когда вы сделаете нужные шаги. Ну, вы сами знаете, какие… для улучшения жизни. Увидите, как палитра начнет перекрашиваться, светлеть.

- Я понимаю, что вы не считаете мою жизнь произведением искусства и, значит, ее не обязательно реставрировать, - продолжала тянуть свою женскую песню Эльвира. – Вы на самом деле жестокий, бесчувственный человек…

Фрэнсис Бэкон[3] в своих нравственных наставлениях писал когда-то, что милосердие не бывает чрезмерным, но оно бывает недостаточным. Благодетель наполовину – с иной точки зрения наполовину злодей: недодал – это почти то же, что украл.

- Знаете что, - предложил Олег. -  вас лучше угощу свежим крепким чаем. а к чаю у меня ватрушки есть, печенье, конфеты… - запоздалая догадка подсказала, что гостья, кроме всего прочего, может быть голодной. Надо бы под видом чаепития что-то посущественнее на стол поставить. Что? Об этом надо спросить у холодильника. – Вы не против?

- Спасибо, не откажусь.

- Ну и замечательно! Вот вам журналы, чтоб не скучали. Они по радиотехнике, но, может быть, найдете что-нибудь интересное. Я скоро приду. – Олег торопливо ретировался из комнаты, оставив гостью поразмышлять над создавшимся положением и, как он надеялся, придти к здравому умозаключению о том, что ей делать дальше.

В кухне он принялся с исследовательской дотошностью изучать содержимое кастрюль, сковородок, ящиков, выставляя на стол тарелки, чашки, перекладывая пакетики и мешочки. Деловито запыхтел чайник, зашкворчали обжариваемые котлеты. Олег уже резал хлеб, когда услышал донесшийся из комнаты грохот. Бросив все, на ходу вытирая руки полотенцем, он бросился на шум.

Изломанная «Зебра» сиротливо валялась на полу, ее жалкие обломки остервенело топтала и пинала разъяренная женщина, цедя сквозь зубы грязные ругательства. Остывающий дисплей, прощально повернувшийся лицом к хозяину, показывал угасающую сплошную фиолетовую линию, перечеркнувшую экран.

Она взялась сама корректировать полосу жизни! – понял Олег. Та интеллигентная культурная дама, которая вначале появилась здесь, конечно, не стала бы своевольничать, как он и полагал, оставляя ее наедине с аппаратом. Он руководствовался первым впечатлением, но ведь сам же потом изменил ее судьбу, истощая период детства и юности – тот самый возраст, когда закладываются основы воспитания, когда формировалась культура и интеллигентность личности.

- Эй, профессор, чтоб твою мать! – гнусаво окликнула замершего в немом оцепенении Олега нахальная девица с вульгарными манерами. – Твой аппарат оказался таким же жмотом, как и ты. Козлы вы все! А пошли вы… - она вертлявой походкой направилась к выходу.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – подумал Олег, закрывая за посетительницей дверь. – Опыт, сын ошибок трудных, подтвердил, что радость – один из видов эстетического восприятия, без которого невозможно воспитание и обучение. Получение знаний невозможно без любви к знаниям, а настоящая любовь – это и есть радость, положительные эмоции. Если процесс формирования личности происходит без них, то из ребенка вырастает агрессивный тупица или тупой агрессор – разница невелика у двух сторон одной медали.

Олег тяжело вздохнул и принялся перебирать детали и запчасти «Зебры», откладывая пригодные и отбрасывая вконец испорченные. Теперь, хочешь - не хочешь, придется забыть о всех других делах, а заняться только восстановлением компенсатора, воссоздавать его заново, а потом где-то как-то вылавливать эту бешеную мегеру, связать, привезти сюда, силком, уложить руку на пластину и хотя бы вернуть то, что было прежде. А потом, пожалуй, можно будет спросить у нее, как же ее зовут…

Уголок пуриста

Дискурсивная инвектива

Ну и ну! – восхитится парадоксом бесхитростный, прямолинейно мыслящий посетитель блога. – В аннотации обещана борьба за чистоту языка, культуры, менталитета, а заголовок статьи сродни китайской грамоте, кого угодно смутит своей очевидной иностранностью.

Все по теме, уважаемый гость, нет никаких противоречий, просто я здесь пытаюсь выступать за оптимальную целесообразность упомянутых понятий, но никак не за консерватизм и косность, не за «квасной патриотизм» вопреки логике и здравому смыслу. Язык, культура и менталитет мобильны и динамичны, не могут быть самодостаточны «в себе и для себя», не влияя и не подпадая под влияние. Древнегреческий и латинский языки общепринято являются кладезем мудрости и источником ученой терминологии, каковые их свойства использованы автором для названия сочинения без тени сомнения и без ущерба искреннему патриотизму.

Засилье импортных новобранцев отечественного словаря не обедняет нашу речь, а обогащает ее новыми терминами, колоритными синонимами. Так, менеджмент пришел на смену многозначному «управлению», которое имеет много смыслов, но не отражало нужного – не определяло характера хозяйствования в условиях погони за чистоганом, когда все теории цивилизованного руководства со всякими там понятиями кадровой политики, коллективного единства и индивидуального энтузиазма бледнеют перед задачей извлечения прибыли любой ценой. В менеджменте сразу ощущается нечто равнодушно-целенаправленное, конкретно бесчувственное, штампованно обезличенное, не то, что во всяких там формах и методах руководства. А, например, тот же «шопинг» пришел на вакантное место и приобрел однозначно ироничный оттенок со смыслом неразумной траты денег: ни одна благоразумная рассудительная домохозяйка шопингом заниматься не станет. Однако тот же «шопинг», помаячив некоторое время в терминологии продвинутых пижонов, канет в небытие из русского языка, так как элементарно не подчиняется его традиционным нормам – «шопизм» какой-нибудь или «шопинство» могли бы выжить, а у данного уродца шансов нет.

Супервайзер, наряду с трейдером, менеджером, брокером, дилером, выполняет временно задачу вербального амортизатора при освоении заморских методов ведения бизнеса, эти арготизмы преходящие и заведомо непостоянные, как солдаты срочной службы. На мой взгляд, в недолгой перспективе, когда в моду снова войдет ностальгическое ретро, их заменят управляющие, распорядители, даже приказчики или бурмистры. Если такой замены не произойдет, то и в таком случае не случится ничего страшного, ибо, по сути, ведение бизнеса и всех других дел все равно станет сугубо национальным, с учетом специфики местного менталитета. А это, пожалуй, самое главное.

Дайвинг и скейтинг, прочие «экстримы» безобидны, как любые другие словечки из молодежного сленга, склонного к оригинальности в каждом поколении – подозрительно лишь то, что взрослые люди иногда практикуют дайвинги и скейтинги в своей лексике. Но, раз уж они склонны к «экстриму», то оно само собой разумеется, что и выражаться они должны не абы как, а вычурно, с вывертами и выкрутасами. Тут вызывает опасение лишь то, что «экстримисты» (поклонники экстрима) выбирают для себя самоназвания по принципу образования существительных на основе иностранных схем: «дайверы» и «скейтеры» – однозначно не наши люди, они должны быть дайвингистами или скейтистами, использовать в словообразовании суффиксы, более подобающие русскому языку, а не правила грамматики чужестранных народов. Существуют основные служебные добавки к словам типа «-ист», «-тель», «-щик», определяющие принадлежность человека к тому или иному занятию, а что иное, то оно, как выражался Апостол Павел, «от лукавого».

Суть даже не в том, что слова иностранные, а в том, что мы используем их не по-русски. Во-первых, режет слух то, что произносят их люди, склонные к экстравагантной зауми, проставляя ударения по принципу обезьяньего подражания оригиналу. В географических названиях Вашингтон, Флорида, Осака, Сидней и других акцент стоит не на первом слоге, и не может там стоять. Любой учитель начальных классов из глубинки, где традиции русского языка не подвержены модным метаморфозам, сумел бы аргументировано объяснить полиглотским псевдо-цицеронам, что новобранцы отечественного словаря (тем более, –  те, что давно уже не новобранцы) трансформируются и подчиняются тому уставу, под юрисдикцию которого попали. Вполне возможно, что в иных языках эти слова звучат иначе, но что нам до этого за дело?

Кое-кто из радикальных пуристов предлагает нам отказаться от всех иностранных слов и перейти на русские эквиваленты – на архаизмы и неологизмы. Какие доводы консерваторы приводят в виде доказательств своего мнения? Такие, что, дескать, наши предки так говорили и нам завещали… Каких именно предков имеют в виду ретро-новаторы? По той же технологии рассуждая, мы можем вспомнить первобытнообщинного пращура с коммуникативными способностями на уровне воспитанника младшей группы детского сада и указать, что вот он – носитель исконной чистоты речи, культуры, менталитета. Как никто в здравом уме и ясной памяти не станет носить в современном обиходе лапти и косоворотки, армяки и зипуны, так и выражаться ветхим стародавним слогом смешно или, как минимум, странно. Если брать здравую наследственность, то пример для подражания предками нам был подан: наряду с аэропланами у них появились самолеты, с рефрижераторами – холодильники, было придумано логически естественное название пылесосу, а не позаимствовано по принципу того же мусоросборника из других мест, но сию благую традицию мы поддерживать оказались не в состоянии. Принудительно отказываться от слов, уже вошедших в обиход, является нецелесообразной процедурой, сомнительной в плане здравого смысла и действенности, ибо «поздно, Маня, пить боржоми, если печень отвалилась» – тут минералкой делу не поможешь. Согласитесь, что образно или реально отвалившаяся печень свидетельствует, как правило, о скверном состоянии всего организма, поскольку в здоровом теле все обычно на месте, в протезах и эрзацах оно не нуждается. Наше тотальное попадание под натиск «наглоязычного» наречия свидетельствует не столько о силе наших оппонентов, сколько о нашей слабости, прогрессирующей деградации, доходящей до степени самоуничижения.

Самый распространенный пример массового психоза, «наглоязычной» эпидемии проявляется в чрезмерном, безмерном употреблении нашими соотечественниками приставки «супер-» (имеющей значение через-, пере-, сверх-, над) которой оснащают всякое слово, доводя его смысл до абсурда. Так, рассказывая о новейших достижениях российских оборонщиков, трескучие репортеры утверждают, что наше вооружение теперь «суперсовременное» (через-современное, пере-современное, сверх-современное?), состоящее, как получается, вне настоящего времени. Абсурд? Безусловно! А объясняется казус тем, что нынешним репортерам лень придумывать характерные эпитеты в превосходной степени, что они профессионально некомпетентны к владению «великим и могучим» родным языком, способным подчеркивать любые деликатные нюансы всякого мельчайшего аспекта, о чем представители более примитивных языков и мечтать не в состоянии. Завершая тему «супера», скажу, что в настоящее время отношение к нему позитивно меняется – термин «супер» у трезвомыслящих людей вызывает законное подозрение в рекламности информации, а оратор, применяющий «супер» в разговоре, воспринимается не очень грамотным человеком или пустозвоном. Вполне возможно, что причиной такому прогрессу является не осознание вопиющей ерунды, а очередная модная прихоть.

Вообще, нынешняя журналистика не богата поводами для творческого поиска, она убого ограничилась примитивными темами аварий, чрезвычайных происшествий, стихийных бедствий, сплетнями на тему бомонда. Ни о каком психологизме, об аналитике фактов, об их упорядочении и систематизации говорить не приходится, а потому «всяк Егорка носит на свой манер ермолку»: многие новоявленные наши летописцы норовят выделяться внешними атрибутами, парадоксальностью поведения или кривляньями, коверканием языка. Ни один вражеский диверсант не смог бы принести столько вреда нашей культуре, сколько ущерба осуществляется от принародной демонстрацией того, что правила русского языка уважать не обязательно, что работать в информационных передачах могут полуграмотные дилетанты. А главное в информационных передачах – это новый заморский препарат «супер-БинисТап Уотер (water from beneath tap)», который можно «ту дринк (drink)», а также «ту уош дишес (wash dishes)».

Некоторые читатели, ознакомившиеся с черновиком настоящей статьи, поспешили записать автора в апологеты идеологии профашистского толка, в черносотенные  агитаторы. Помилуйте, господа, избавьте меня от столь сомнительной чести! Высказанные здесь мысли мною лично воспринимаются естественным отношением к действительности, нормальной реакцией на существующие реалии. Данная статья не является плодом кропотливой работы, а всего лишь экспромтным изложением мыслей. И вообще, о какой идеологии может идти речь в обществе, где даже радикальные русские националисты именуют себя «скинхедами», т.е. «skinheads»? В общем, «Хайль дядя Сэм»!

В качестве дополнения укажу, что, при всей своей сумбурности и недостаточной проработанности, статья по своему дорога мне, и использование ее текста, цитат и выдержек без согласования с автором недопустимо. И это не просьба… Что касается комментариев, то извольте делиться своими мнениями, давайте поспорим, давайте совместно искать истину.

С надеждой на лучшее,

Игорь Кириллов

 

ДИСКУРСИВНЫЙ (от discursus — рассуждение, довод): рассудочный, понятийный, логический;

ИНВЕКТИВА (от invectiva oratio — бранная речь): разновидность сатиры, гневное письменное или устное обвинение.

 

ЗАПИСКИ ПОСТОРОННЕГО

(пожарный репортаж)

 

Единственное в городе шестнадцатиэтажное здание, носящее в местном обиходе горделивое прозвище «небоскреб»,  загорелось примерно в семь часов вечера, на закате осеннего дня. Из окон квартиры на девятом этаже клубами повалил густой дым, а очень скоро оттуда же хищными щупальцами вырвались наружу прожорливые языки пламени, в два счета поглотившие заваленный хламом балкон, со звоном разбитого стекла охватив­шие деревянную раму лоджии, ползущие ввысь и вширь, сыплющие тлеющими углями на нижние выступы, карнизы, веревки с бельем, стреляющие искрами в разные стороны. Прошло всего-то минут десять, а огнем уже была объята вся верхняя часть здания. С об­реченной готовностью к неизбежной гибели, с унылой беззащитностью и видимой безуча­стностью набирающей мощь разгулявшейся стихии поддавались метры нетронутых про­странств, еще бутафорски красующихся девственной целостностью, но уже местами пе­репачканные сажей и золой, закопченные и измаранные, словно отмеченные печатью злого рока. Будто щелчком разрегулированного телевизора, на тихой полусонной улице включились крики, плач, вопли с мольбой о помощи, гвалт и гомон на фоне растущего шума ревущего победным гулом и треском большого пожара.

Первые зеваки появились у «небоскреба» немедленно после начала пожара, если даже не чуть раньше – возможно, они уже заранее, задолго, уже давно стояли здесь и ждали, когда дом загорится или когда случится что-либо подобное, что-нибудь из ряда вон выходящее, что-то захватывающе чрезвычайное. Они, первые зеваки, по праву оче­видного преимущества, выбрали себе самые лучшие места для обозрения происходящего, но оставались в неуверенности, что выбранные ими места есть самые лучшие, а потому умудрялись толпиться и толкаться, даже находясь в немногочисленном количестве вокруг целого здания. Азарт при выборе расположения подогревался заметно прибывающим лю­дом, который слегка припоздал к началу действия, а потому добавлял к ажиотажу допол­нительную интригу вопросами о том, что случилось, почему да как.

В половине восьмого к горящему зданию прибыли пожарные машины, созвав си­ренами со всей округи тех, кто еще не знал о случившемся событии, но был способен слышать и передвигаться. В том числе и женщину из соседнего жилого корпуса, второпях собравшую малолетнего ребенка для внеплановой прогулки, выскочившую на улицу со следами крема на лице, с бигудями в волосах, одетую в халат и комнатные шлепанцы на босу ногу, с недоумевающим, готовым расплакаться дитем на руках.

– Смотри, Ванечка, - умиленно ворковала полураздетая мамаша, – смотри, как до­мик пуф! и нету, тю-тю домика. Запомни, Ванюсенька, огонь – это вава, бо-бо! Ах, какой умница, он пальчиком показывает! Скажи, Ванюсенеченька, тю-тю домика, пуф!

– Точно, блин, тю-тю на хрен… – солидарно разглагольствовал не совсем твердо стоящий поблизости плюгавый мужичок в рабочей телогрейке. – А у меня как раз сюда недавно наш начальник участка переехал. Ссуду взял на покупку квартиры, кучу денег на ремонт угробил. Мы ведь говорили ему, что такое дело обмыть надо, как полагается. А он же нет, куда там, говорит, я и без того весь в долгах, как в шелках. Даже литр пожадничал, не говоря уж о том, чтобы стол нам накрыть, с нами посидеть, выпить чин-чинарем за новоселье… Ну и что теперь? Все прахом пошло, как мы ему и обещали! Тю-тю, на хрен, так ему и надо! – мужичок продолжал ехидно ораторствовать, распаляясь от переполняющей его завистливой злости, которая стала отчасти понятна после следующих слов: – Будет знать, такой-сякой, как меня премии лишать за вид в нетрезвом состоянии, когда я вовсе не пьяный был, а всего лишь с похмелья, после вчерашнего. Даже если я и пил до утра на свои кровные, че­стно заработанные не на рабочем месте, то ему ведь какое дело? Ежели у нас теперь демо­кратия, то каждый может выпивать без разрешения начальства, верно я говорю? – вопро­сительно искал он поддержки у окружающих.

– Вот она до чего, пьянка-то доводит, – ворчливо бубнила в спину мужичку благо­образная старушка с продуктовой кошелкой. – Может, в этом доме кто нетрезвый и запа­лил свою хату, а оно дальше перекинулось. Он, наверное, самогонку гнал, а аппарат и ба­бахнул. Я вот, как помню, еще в своем доме жила, так у нас сосед…

– Не, бабка, – зачем-то плутовато подмигивая, вступил в обсуждение крупный мужчина с изрядным брюшком, жирно свисающим из растянутой резинки трико, – если б самогон­ный аппарат бабахнул, то след от взрыва остался бы или звук бабаха слышно было.

– Не скажите, гражданин, – словоохотливо вмешался в беседу внешне приличный интеллигент, держащий на отлете в холеной руке театральный бинокль, – самогонные ап­параты возгораются по-разному и подобный процесс не всегда сопровождается взрывом или, как вы изволили выразиться, бабахом. Да и вообще, взрыв, знаете ли, он не всегда типичен в общераспространенном понимании данного термина…

– Взорвали дом, да? – оживленно зашушукалась ватага вездесущих подростков. – Наконец-то террористы и до нашего города добрались! Жаль, что они не школу грохнули, а какой-то дом.

– А я б за тыщу баксов сам в школу бомбу принес.

– И я бы принес, в кабинет директора подложил, – вдохновенно состязались в го­товности к подлому геройству пацаны, – а еще одну бомбу училке по русскому языку, она мне вчера двойку за диктант поставила.

– А я бы сам в боевики пошел, – мечтательно вздохнул прыщавый сопляк в очках с лопнувшей линзой. – Только меня не возьмут из-за близорукости.

– Ха, близорукость! – пренебрежительно отозвался старший из них, циничный пере­росток с рыскающим взглядом, – чтобы бомбу заложить, хорошее зрение иметь не обяза­тельно.

– Искренне сожалею, молодые люди, но вынужден с прискорбием отметить вашу некомпетентность, – авторитетно прокомментировал ребячью болтовню интеллигент с би­ноклем. – Вы, очевидно, упускаете из виду, что заряды терактного предназначения обычно закладываются в подвальной части строений…

– Точно! – с жаром воскликнул долговязый заводила, – это никакие не боевики, а это бандиты криминальные разборки учинили, какого-то авторитета насмерть убили. Я его знаю, того авторитета, он у меня как-то раз сдачу возле магазина забрал и чуть не за­резал! А мой двоюродный братан обещал, что с ним разберется.

– Так ведь ты говорил, что твой двоюродный брат в тюрьме сидит, – растерянно удивился юный очкарик.

– Ну да, он как только выйдет из тюрьмы, так сразу и обещал…

– Так ведь ты говорил, что он пожизненный срок получил, – не унимался прыщавый собеседник, непонятливый дознаватель.

– Хочешь, я тебе в ухо дам? – неожиданно предложил ему компаньон, уставший от непрошенных подсказок.

– Бросьте ссориться, – своевременно встрял в накалившийся диалог один из спутни­ков, – вон глядите, из окон барахло выбрасывают. Пойдемте, скажем, что это наше или, может быть, просто так что-нибудь стащим…

С высоты пятого-шестого этажа добровольные помощники с видом озабоченной храбрости швыряли вниз телевизоры, светильники, вазы, сервизы и прочую посуду. Не­сколько мужчин торопливо и суматошно пытались вытащить наружу старинный громозд­кий шкаф, но не сумели протолкнуть его через узкий лестничный пролет и забаррикади­ровали неуклюжей мебелью выход из подъезда – незадачливые грузчики панически рину­лись выбираться из западни, ломая дверцы и доски корпуса антикварного трофея, кого-то наглухо прищемили к стене и он истошно заорал от боли и испуга.

Другие расторопные добровольцы убедительно и настойчиво предлагали свои посильные услуги хозяину бакалейной лавки, расположенной в угловой пристройке к «небоскребу». Они шумно и бесцеремонно, хаотично передвигались по магазинчику, по­путно ухватывая то коробку с куриными окорочками, то ящик со спиртным, а то кассу с наличностью.

– Положьте на место! – возбужденно командовал молодой упитанный купчик, вы­хватывая из цепких объятий непрошенных спасателей пакеты, кульки, бутылки, купюры. – Верните сейчас же, пусть лежит, где стояло!

– Так ведь сгорит твое имущество, к едрене фене, не за грош добро сгинет! – взбу­доражено доказывали увлеченные мародеры с сочувственными минами на плотоядных физиономиях. – Тебе же прямой убыток, а мы только ради твоей пользы стараемся, можно сказать, жизнью рискуем… – доказывали они, набивая карманы и пазухи, торопливо жуя и глотая.

– Пусть оно лучше так, чем кому-то бесплатно достанется, – воинственно рычал хо­зяин магазина. – Я вам не спонсор, чтобы всех обеспечивать. А, кроме того, здесь все застра­ховано – пусть лучше сгорит, чем потом доказывать, что оно и вправду сгорело. Я, может быть, еще сейчас товар сюда завезу, раз уж так повезло…

Старушка с кошелкой, тем временем, выпросила у интеллигента театральный би­нокль на пять минут и, забыв смотреть в него, близоруко щурилась в сторону пожара, рас­судительно строя гипотезы:

– Тут ведь, скорее всего, самодельный обогреватель или электроплитка замыканием коротнула, – делилась версиями достойная обладательница лавров миссис Марпл, – ото­пление-то пока так и не думают давать, а с газом вечные перебои. Может, электричество у них, опять же, как обычно, отключили, а кто-то свечку или керосинку зажженную опро­кинул. Вот, я помню, во время войны еще дело было…

– Ты, бабуля, не иначе, как войну с французами вспомнила, когда все Москва пого­рела, – остроумно подметил толстяк в трико и натянуто хохотнул. – Не иначе, как и у нас какой-никакой завалящий француз приблудился аж с тыщи восемьсот двенадцатого году, до сей поры партизанит. Глядишь, полыхнет весь наш городишко синим пламенем, туда ему и дорога!

– В соседних домах, не будь дураки, жильцы могли бы и сами себе, за компанию, пожар устроить, как будто не загорелось у них, а перекинулось, – задумчиво разродилась нелепой идеей мамаша с ребенком. – Глядишь, нам бы жилье новое выделили, компенса­цию выплатили и за моральный ущерб добавили. По нынешним законам, при ловком ад­вокате, моральный ущерб больше целого дома стоит.

– Так эти, из шестнадцатиэтажки,  небоскреб их так, – витиевато выругался мужи­чок в фуфайке, – скорее всего, сами и подпалили из-за собственного морального ущерба. Сговорились промежду собой, наверное, потому что всех сразу, даже если дознаются, не имеют права судить. Если всех сразу судить, то это уже против демократии получается…

Где-то на подступах к толпе заунывно рыдал тревожный сигнал «Скорой помощи» – белый РАФ с красным крестом на борту со скоростью хромой улитки пробирался к го­рящему зданию, нещадно клаксоня, шоферски матерясь из кабины на два голоса. Подъе­хав на расстоянии пары сотен метров, автомобиль уткнулся в сплошной заслон из алчных разинь, и замер.

– Уйдите с дороги! – орал синий от бешенства доктор. – Уйдите, нам надо проехать! Уйдите, там же раненные, обожженные, они ведь умирают, им нужна помощь! Уйдите!

Его истошные вопли привлекли внимание других зевак, которые не замедлили явиться ближе к эпицентру живых событий и новых впечатлений.  Уже не перед машиной, а сплошь вокруг нее образовалась давка.

– А, чтоб вас! – в сердцах воскликнул врач и, схватив свой саквояж, ринулся с подножки в кишащий муравейник, норовя пробраться сквозь плотное скопление тел. Часть людей ринулась от него, пытаясь освободить проход, часть ринулась за ним, чтобы не пропустить зрелище пострадавших жертв, часть принялась помогать медику распихивать передних, задние принялись толкать его в спину для полноты эффекта целенаправленного движения, усиленного десятком плеч, локтей, коленок. Доктора смяли, сбили, уронили на асфальт, из его рук выпал чемоданчик и, раскрывшись, вывалил под топчущиеся  ноги шприцы, ампулы, бинт с ватой, упаковки лекарств – кто-то взялся их собирать и воровато прятать в рукавах, кто-то небрежно или случайно пинал их, кто-то ради озорства давил их каблуком, хрустя стеклом и по колено благоухая фармакологией.

Неподалеку от горящего дома, в прямой видимости пожара, на пожухлой траве газона уселась компания эстетствующих выпивох, разложивших на обрывке газеты скудную снедь, под деревом расставили батарею бутылок дешевого вина.

– Хорошо горит! – с пафосом подметил один из них. – Как в народе говорится, гори-гори ясно, чтобы не погасло. Давно я не помню в нашем городе таких пожаров.

– Э, да разве это пожар? – пренебрежительно отозвался другой. – Вот, помню, когда я был в армии, то служил на Севере. Там мы как-то со служаками перепились и с пьяных глаз тайгу подожгли. Вот это было да, вот это горело, так горело! Тыщи гектаров лесу как корова языком слизнула, убытки на многие миллионы, зверья всякого передохло неисчислимо. Так тот пожар неделю самолетами тушили, нас мобилизовали, гражданских нагнали…

– Ну, и что вам было за это?

– Что было? Благодарность за участие в тушении. Всей нашей части какой-то ихний начальник спасибо выразил, а мы балдели. Давайте выпьем за молодость, которая не зря прошла и есть, что вспомнить.

– Да, такое событие на всю жизнь, а не то, что всего один дом горит, – блаженно завидовал третий, закусывая муторное пойло соленой луковицей, громко чавкая от полноты чувств. – Один дом, который и не сгорит полностью, а все равно его скоро погасят.

– Какое там, скоро! – возмутился первый. – Вон, всего три  пожарных машины стоят, когда они управятся?

– А они не только машинами тушат, – возразил третий, – они несколько рукавов напрямую к водопроводу подсоединили, оттуда и заливают огонь. Я это точно знаю, я ведь здесь когда-то сантехником работал, сам эту систему на всякий экстренный случай отлаживал.

– Тогда, конечно, скоро погасят, – разочарованно опечалился второй.

– Слушайте, мужики! – торжественно провозгласил третий, перестав жевать от видимого напряжения мозгов. – Я же ведь, елки-палки, знаю, как подачу воды перекрыть по тому водопроводу. Аварийный вентиль в колодце за углом, о нем мало кто знает, его даже на схеме нету. Айда, выключим!

– Ну, ты молодец! Вот так придумал! – оживленно отреагировали собутыльники. – Классный прикол ты сочинил, зря мы тебя все время тупым балбесом обзываем, айда быстрее.

Собрав свой нехитрый провиант, тройка недоделанных юмористов с ретивым ржанием удалилась. На место недавнего пикника почти немедленно, едва ли не сразу явилась, вывалившись из дверей шикарной «иномарки», группа молодых парней и девушек, которые, шумя, громко хохоча и целуясь между собой, стали здесь же художественно фотографироваться на фоне пожара.

– А я, вообще, первый раз как бы вижу такую как бы красоту своими как бы глазами, - восхищенно млела накрашенная девица в микроскопической юбчонке.

– Ништяк, подруга, все в жизни надо испытать! – невпопад подзадоривал ее сутулый угловатый кавалер. – Я ведь обещал, что сегодня не будет скучно! – хвастал он с таким видом, будто сам имел непосредственное отношение к чужой беде, словно именно он организовал поджог.

– Шампанского! – лихо выкрикнул вальяжный юноша в стильном костюме, – Шампанского и ананасов! А потом поедем в казино. У меня есть примета: если у кого-то горе, то мне везет. Сегодня я поставлю на номер этого дома…

Взвизгнув тормозами, отметился прибытием микроавтобус единственного местного телевидения. Бледная суперзвезда информационного эфира, ухватившись обеими руками за микрофон, артистично вытаращила глаза и надсадно задышала:

– Чрезвычайное происшествие на главной улице города! По счастью, наша съемочная группа первая вовремя успела на место события, чтобы подробно рассказать вам о нем. Итак, наше ти-ви представляет суперзахватывающий суперсюжет, навроде триллера, не хуже, чем на настоящем ти-ви. Ситуацию в виде обстановки вы видите за моей спиной, а еще можно добавить, что трагедия наверняка повлекла за собой тяжелые последствия для всяких там пострадавших, которые не любят смотреть нашу передачу. Хи-хи, это я, как вы понимаете, шучу. Кто-то наверняка погиб, кто-то ранен, сотни людей остались без крова над головой и даже без пола под ногами, но напоминаем вам, что строительная фирма «Хозяин и мастер» способна по вашему заказу выполнить любые работы по евродизайну жилья…

Не дожидаясь, пока до экранной кумирши доберутся праздные почитатели, телевизионщики быстро погрузились в свой транспорт, на котором почему-то красовались аляповатые английские буквы TV, и были таковы. Народ хлынул обратно к стенам пожарища, чтобы и дальше беспрепятственно глазеть на события, откуда его тщетно пытались оттеснить, отодвинуть, оттолкнуть пожарные, которые едва сдерживали напор толпы и которым по этой причине некогда было тушить пламя.

 – Не пихайся, не имеешь права! – возмущенно, с чувством праведного негодования, спорили люди с пожарниками, – убери руки, не лапай! Ты что, купил это место, или как? Сатрапы, держиморды, не смейте ограничивать нашу свободу! Граждане, к оружию!

Назревала драка, но она не успела произойти, так как огонь добрался до подсобного помещения, в котором слесари-водопроводчики местного ЖЭКа, вопреки всем нормам и правилам техники безопасности, хранили баллоны с кислородом, ацетиленом и пропаном, емкости с горюче-смазочными материалами. Здание взорвалось и рухнуло, придавив всех ротозеев, стоящих справа от него и доставив новое зрелищное удовольствие тем, кто стоял слева.

 

«ВОКС ПОПУЛИ»

юмористический рассказ – фантастическая шутка

«Единение возможно только в истине,

а чтобы достигнуть истины, надо одно: искать ее…

Собраться же вместе не поможет познанию истины»,

Л.Н. Толстой

Футбольный матч внутреннего чемпионата суперультраинфраэкстравысшей премьер-лиги Евразийского Союза близился к завершению. Интрига не шуточная: в послед­нем туре календарь свел двух извечных соперников, исстари претендующих на первенство: московских спартаковцев и киевских динамовцев. Фактически, встреча являлась неофици­альным финалом  розыгрыша, и наградой за победу в этой игре становились золотые медали. Ничья выводила на первое место другого лидера турнирной таблицы, играющего в это же время на другом поле и без проблем, наголову громящего своего визави – как только что объявили по стадиону, мадридский «Реал» имел преимущество над корейским «Самсунгом» в четыре мяча. А здесь, в отчаянном противостоянии российских и украинских гладиаторов как раз и было нулевое равенство в счете, обещающее лавры и гимны союзной республике Пиренейского полуострова, оставляющее «спартачей» и «динамиков» с серебряным и брон­зовым носом (от слова «носить») на шее. Тоже неплохо, учитывая решенные в свою пользу битвы с такими титулованными титанами, как «Аякс», «Эйндховен», «Боруссия», «Рома», «Ливерпуль», «Марсель», трудные победы над иракцами, над еврейско-палестинской коман­дой из Иерусалима, над индусами и пакистанцами из команды Кашмира, но все же обидно…

С трибун уже звучали откровенные призывы, добродушно уговаривающие то «моска­лей», то «хохлов» уступить друг другу и вывести кого-то из славян в чемпионы, но игроки не допускали мысли о компромиссах, а, кроме того, большинством в действующих составах клубов являлись темнокожие легионеры, которые попросту не понимали криков болельщи­ков.

За десять минут до конца матча красно-белые, прервав затяжную возню в районе цен­трального круга, вдруг провели быструю комбинацию и длинным переводом мяча вперед отсекли оборонительные порядки бело-голубых, выведя двух своих нападающих против за­щитника и вратаря. Полевой игрок «Динамо» заметался между форвардами «Спартака», не решаясь сближаться ни с одним из них, наконец суетливо ринулся к ближнему, блокируя его и оставляя голкипера один на один с атакующим противником. Игрок, владеющий мячом, уже пересек линию штрафной площадки и стремительно приближался к воротам, вот он уже изменил ритм бега, примериваясь к удару…

В этот момент в карманах, на поясах, в специальных переносных футлярах зрителей требовательно засигналили персональные голосователи. Услышав этот звук, португальский арбитр немедленно дал свисток и прервал стопроцентную атаку, предлагая всем, в том числе и футболистам, заняться исполнением гражданского долга и принять участие в общенарод­ном референдуме – по его знаку шустрые мальчишки вытащили к бровке поля голосователи спортсменов и судей.

Звуковым сигналом голосователя сопровождались только опросы органов верховной власти, на проведение которых давалось не менее часа, а потому рефери явно слукавил, тре­буя неотложного голосования. Однако, с точки зрения закона он был прав, а потому непод­суден в своем откровенно стремлении заочно, но реально помочь землякам – испанцам. В случае претензий в его адрес, он мог бы указать на множественные параграфы соответст­вующих инструкций и положений, где всем должностным лицам строго-настрого рекомен­довалось всячески содействовать правительственным мероприятиям и никому не дозволя­лось каким бы то ни было образом препятствовать свободному волеизъявлению граждан.

Василий, заядлый любитель футбола, сидящий на трибуне, вначале добросовестно прокричал в адрес португальца не совсем деликатное замечание, затем яростно свистнул в унисон с окружающими и лишь потом вынул портативное персональное приспособление, на дисплее которого прочел вопрос от парламента: Следует ли принять положение о продаже земли инопланетянам? Судя по тому, что слово «земля» было написано с маленькой буквы, подразумевалась не планета, а части ее территории. Впрочем, возможно, что в текст вопроса, как уже случалось ранее, вкралась невнимательная или безграмотная ошибка, в результате которой законодатели получат, подтвержденное высшим органом власти – народом, право выставить на торги космическое тело – обиталище человечества, реализовать его оптом… В любом случае, все это не стоило сорванного штурма! Василий разочарованно застонал, вспоминая незавершенную атаку, и в раздражении несколько раз с силой вдавил в корпус прибора кнопку «да», хотя уже второе нажатие было лишним – центральная радиоэлектрон­ная станция приема сообщений регистрировала только по одному сигналу от каждого голо­сователя.

Вопрос об инопланетянах имел свою предысторию: в прошлом месяце из глубин Все­ленной были получены очередные спорные и сомнительные признаки наличия разумных существ в такой несусветной дали, куда общеизвестный вездесущий Макар уж точно ника­ких телят никогда не гонял. Парламент, давно принявший все мыслимые законы и поправки к ним, уныло маялся бездельем, а потому скороспешно ухватился за новость и принялся ста­рательно обюрокрачивать призрачных пришельцев из иных миров, задаваясь вопросами о том, должны ли они перед визитом оформлять визы, имеют ли право дышать воздухом своей планеты в условиях кислородной атмосферы, обязаны ли выплачивать налог на транспорт­ное средство за свою летающую тарелку и кого из депутатов назначить председателем ко­миссии по связям с инопланетянами с перспективой звездной командировки. Все это было ерундовыми пустяками в сравнении с финалом футбольного чемпионата, обоюдно проигры­ваемого двумя командами на одном поле.

Василий бегло просмотрел другие странички голосователя, по которым проводились референдумы. По культурному каналу предлагалось выявить лучших эстрадных исполните­лей из тех, которые были отобраны предыдущими голосованиями; по судебному каналу на­роду предлагалось решить, следует ли наказывать серийного маньяка-убийцу, пойманного с поличным и сознавшегося в преступлении, но обещавшегося впредь вести себя хорошо; по местному каналу вновь обсуждалась тема недоверия мэру – вотум еженедельно провали­вался, и ежедневно активисты-инициаторы собирали подписи для следующей попытки от­ставки некудышнего главы города, одновременно проводились выборы лифтеров и дворни­ков, остальные опросы были в основном рекламного характера, обсуждающие преимущества «Сникерсов» над памперсами и других товаров над прочими. На скучной обреченной ноте прервался последним свистком завершившийся матч – судья, конечно, не добавил время, по­траченное на референдум. На спортивном канале голосования немедленно появился вопрос: «считать ли призовое место «Спартака» победой?» и альтернатива: «считать ли упущенное чемпионство провалом?». Василий ответил на оба вопроса положительно и решил до сле­дующего сезона футболом не интересоваться.

Голосователь – недавняя новинка периода НЭП (научно-электронного прогресса), представлял собой нечто родственное пейджеру, который был способен принимать любые текстовые сообщения небольшого объема и передавать три возможных вида сигнала: «да», «нет», «а пошли вы…» в смысле «затрудняюсь ответить». Каждый голосователь вручался совершеннолетнему гражданину вместе с паспортом, был сугубо частным и личным, номер­ным, его сигнал сопровождался индивидуальным кодом, шифром, распознающимся на стан­ции приема голосов и гарантирующим демократический принцип «один гражданин – один голос». Аннулированные голосователи вычеркивались из компьютерной базы данных и их сигналы станциями не принимались.

Система голосования «Референдум» состояла из двух дублирующихся схем - косми­ческой, спутниковой и сети наземных ретрансляторов. Свои, региональные станции исполь­зовались для местных опросов, они включались в областной комплекс, далее – в республи­канский, федеральный, в конечной стадии – в общий Евразийский с перспективой охвата всей планеты. Америка пока не была охвачена «Референдумом» в силу своих высокомерных амбиций, голосуя дедовским способом – через «Интернет», Африка – по причине отсталости, Австралия готовилась вступить в систему, а пингвинам в Антарктиде было снисходительно все равно. Вечнозимующие евразийские полярники южного материка, конечно, голосователи имели с собой и не чувствовали себя оторванными от цивилизации.

Дома Василия с порога огорошила жена, сообщившая, что в то время, когда он был на стадионе, по телевизору показывали передачу, в которой прозвучала сумасбродная идея пе­реноса столицы Евразии в мегаполис Шишбек, названный так в честь какого-то небогатого, но гордого бека из восточной мифологии или из истории, что, по сути, одно и то же.

- Абсурд, - раздосадованный результатом матча, Василий был категоричен. – С тем же успехом они могли придумать переход от таблицы умножения к многократному сложению: трижды пять равно пять плюс пять плюс пять. Выходит тоже верно, но долго и неудобно считать.

- Однако они набрали достаточное количество голосов, чтобы поставить вопрос на всеобщий референдум. По закону, для этого достаточно одного процента от количества всего населения. А вдруг пройдет?

- Один процент, при их уровне рождаемости, для шишбекцев не проблема, - ответил Василий. – Но ведь для принятия решения нужно больше пятидесяти процентов, а это нере­ально. Давай ужинать, я устал и расстроен.

- Наши проиграли?

- Если бы! – Василий досадливо отмахнулся. – Разыграли шоу на тему «Собака на сене» и теперь с удовольствием разглядывают, у кого на кукише больше масла.

Они уже сидели за столом и заканчивали пить чай, когда у обоих проснулись голосо­ватели, сообщая звуком о запросе их мнения от высших эшелонов власти. Оба с удивлением обнаружили, что опрос проводится на тему, согласны ли они на перенос столицы Евразии из Путинграда в Шишбек, оба с негодованием ответили отрицательно.

Через полчаса, в выпуске новостей, картавый диктор, невнятно произносящий геогра­фические названия и фамилии, объявил о том, что проект, на осуществление которого никто бы не поставил и ломаного евраза, неожиданно получает мощную поддержку и имеет все шансы реализоваться – за него высказываются около девяноста процентов населения, при­мерно два процента против, остальные сохраняют нейтралитет. К этому часу в референдуме приняла участие четверть от всех, имеющих право высказываться за или против, а потому пока нет причин для беспокойства, но есть повод насторожиться.

Еще через полчаса экстренный выпуск новостей уведомил, что в пользу переноса про­голосовала подавляющая часть от половины, но, как ни странно, журналистские опросы по­казывают обратную картину – все интервьюируемые респонденты клянутся, что не желают иметь столицу в Шишмяке (по давно сложившейся традиции, журналисты перековеркали название города), что даже толком не знают, где этот Шишбряк находится.

Еще через час выступил председатель центральной избирательной комиссии и объя­вил, что идея переноса получила более чем достаточное количество голосов, но ему некогда комментировать факт, так как ему нужно спешно и срочно паковать чемоданы для экстренного переезда.

Еще через час выступил председатель агентства ФАПСИ ФСБ Евразии, который со­общил о проведенном расследовании в связи с проведенным референдумом, которое пока­зало: в процессе монтажа оборудования системы всенародного голосования бригадой пьяных электриков допущена оплошность, выразившаяся в обратном подключении полярных кон­тактов, в результате чего результаты опросов следует считать соответственно наоборот. Бла­годарим всех за участие в референдуме, позволившее выявить досадную оплошность, ну и так далее, прочее-подобное, спасибо за внимание.

- Тогда получается, - растерянно вымолвила супруга Василия, – победителями в рей­тинге народных товаров становились совсем не народные товары?

- Совсем не обязательно. Победа в рейтинге обеспечивала им популярность, а значит, народность. Жаль, что не качество. Так же, как и эстрадным исполнителям, лауреатам обще­народных конкурсов, не добавлялось слуха и голоса. Но не это самое главное…

- А что же?

- Наш мэр уже пять недель, как должен быть в отставке, а он на днях получил почет­ный знак «За максимальное доверие избирателей» по результатам пяти провалившихся во­тумов недоверия. Хуже того, мы его и не выбирали мэром, а даже наоборот…

В телевизоре нудно бубнил доверенный член правительства, производя анализ свер­шившегося факта. В своей пространной речи он убедительно доказывал, что референдум всмятку – это свидетельство высокого уровня демократии, при котором механизм власти продолжает функционировать в любых экстремальных условиях и ничто не в состоянии при­вести его к краху с непредсказуемыми последствиями. Народ может быть уверен, говорил член, что правительство незыблемо стоит на страже его интересов и никакие обстоятельства не в силах помешать ему делать свое дело…

- Ты понимаешь, что он имеет в виду? – спросил Василий.

- Тужится доказать, что нет худа без добра, что любые проблемы нам только на пользу, что мы без него не в состоянии понять, что для нас есть благо, - ответила жена.

- Другими словами, он вежливо требует от нас не лезть в дела правительства. Но пусть тогда и они в наши не лезут! Такую атаку сорвали за десять минут до конца матча…

НОКТЮРН ДЛЯ ВОДОСТОЧНЫХ ТРУБ

(партитура в прозе)

«И увидел Господь, что велико

развращение человеков на земле…

разверзлись источники великой бездны

и окна небесные отворились…

и лился на землю дождь…»

«Бытие», Ветхий Завет

 

Если бы вы вдруг оказались (а почему бы и нет?) в горном курортном городке и спро­сили у любого его жителя или временного обитателя о главном событии минувшей недели, то каждый, не задумываясь, ответил бы вам, что это – дождь. Он зарядил в прошлое воскре­сенье и с той поры не прекращался ни на минуту, то лиясь с неба обильным водопадом, то превращаясь в мелкие, ровно и монотонно падающие капли, в миллионы, миллиарды мелких мокрых капель, насытивших сыростью не только воздух, землю, растительность, но и пропи­тавших влагой камень, стекло и бетон домов, всех зданий и строений. Улицы городка текли под уклон мутным бурлящим потоком, по ним, не видя асфальта, осторожно двигались авто­мобили, похожие на игрушки в детском корытце для купания, по сплошной огромной луже не бежали, а медленно и неуклюже брели намокшие прохожие. Все они казались случайно потерянными в мглистой пелене тумана, придавленные мрачной сыростью тяжелого низкого неба, все они казались одиноко сиротливыми, бесприютно заброшенными, жалкими в своих улиточных попытках обустроить ничтожный призрачный уют в глубине своих плащей и курток, в поисках относительного комфорта и защиты под бутафорскими укрытиями зонтов, навесов и карнизов.

Дождь был везде, повсюду, во всем. Был он и в баре, куда зашел обсушиться и обог­реться Аркадий. Дождь присутствовал здесь, заглядывал в окна, стекал с одежды и обуви, оставаясь грязными фигурными лужицами на полу, наполнял влажностью внутреннее про­странство, создавал общее тоскливое слякотное настроение.

Аркадий заходил сюда лишь иногда, а потому завсегдатаем бара себя не считал, как не считал его постоянным посетителем и бармен, занятый обслуживанием единственного клиента, сидящего у стойки со стаканом коктейля. Однако, он приветливо, словно старому доброму товарищу, кивнул Аркадию – плохая погода, как и общие проблемы, сближает лю­дей.

- Пиво только бутылочное, - сообщил бармен виновато. – Вот уже несколько дней я не заказываю разливного, потому что мало желающих его пить. Люди не хотят наполняться жидкостью еще и внутри. Зато поднялся спрос на крепкие напитки. Есть настоящая «Ме­такса», вам налить?

- Нет, спасибо. Мне кофе, пожалуйста. Черный, крепкий, горячий, чуть-чуть сахару, - заказал Аркадий. – Скоро нам не нужно будет пить жидкость, мы насквозь пропитаемся ею снаружи. Все мы и весь наш город скоро станем одной сплошной жидкостью.

- Мне тоже кажется, что мы растворимся в дожде и станем его частью, - с готовно­стью подхватил бармен, словно освобожденный от тягости составлять компанию предыду­щему клиенту, оставшемуся сидеть у противоположного, дальнего края стойки. – Честно признаться, у меня уже зреет желание поджечь свое заведение, чтобы во время пожара стало хотя бы немного светлее, теплее и суше.

- Но ведь над баром есть жилые этажи… - так, будто воспринял угрозу поджога все­рьез, принялся возражать Аркадий.

- Я думаю, их жильцы будут рады развеять тягомотную скуку, наблюдая за пламенем. Вы обратили внимание, что в последнюю неделю в городе ничего не происходит?

- Все откладывают свои дела до окончания дождя. Как только погода улучшится, весь накопленный запас событий будет реализован с лихвой. Что сообщает гидрометеослужба? Вы слушали радио?

- Метеорологи сочиняют разные версии и объясняют капризы стихии то так, то этак. По-моему, они уже устали придумывать всякие глупости, но вынуждены это делать, чтобы не говорить нам того, что есть на самом деле.

- А что они должны были бы сказать?

- То, что этот дождь не кончится никогда!

Все подавленно замолчали, размышляя над столь нелепой, но правдоподобной пер­спективой и в наступившей тишине стали слышнее шелестящие снаружи по стенам струи льющейся воды. Бармен нахмурился так, словно это был беспорядок, имеющий отношение к его заведению, отошел в нишу за стойкой и принялся перебирать коробки аудиокассет.

- Не может быть того, чтобы не кончился, - вполголоса проговорил Аркадий. – Все когда-нибудь кончается, если оно когда-то началось.

- Дождь мог бы кончится уже сегодня, - неожиданно высказался второй посетитель, отрешенно разглядывая почти пустой стакан. – Он кончился бы сразу после того, как я уехал бы отсюда. Если б я только мог уехать…

- Понимаю, - вежливо согласился Аркадий, - он кончился бы для вас. Самый легкий способ справиться с неприятностью – не преодолеть, а уйти от нее. Но вы не сможете уехать. В горах дороги частью размыты, частью засыпаны обвалами, частью непроходимы из-за го­лоледа, авиация через такую густую облачность не пробьется, а других путей нет. Сплав по реке я никому не советую, он был рискованным и в более спокойные периоды, а тем более сейчас, когда необъезженная строптивица буйствует.

- Я знаю, - с покорным равнодушием отозвался сосед Аркадия по стойке. – Это зна­чит, что дождь будет продолжаться.

- Вы, очевидно, приезжий, из туристов? Так вот, я вам скажу, что не стоит быть пес­симистом в любой ситуации, тем более, впадать в депрессию по поводу погоды. У нас здесь никогда не было затяжных ливней, такое не в правилах нашего климата. Надо набраться тер­пения и надеяться на то, что ваш отдых испорчен не окончательно. Возможно, прояснение наступит уже через полчаса.

Включился магнитофон, и в зале зазвучала негромкая музыка, что-то пронзительное и душевно-печальное. Под аккомпанемент скрипки и рояля чисто и звучно солировала труба, рассказывая о чем-то своим слушателям единственно возможным для нее способом – пе­нием. Труба всегда поет, даже если она плачет. Шум дождя отошел на второй план, как будто затих, вслушиваясь в пение трубы, повествующей о чем-то светлом и высоком, что не состоялось и уже не состоится никогда, что желалось и не сбылось, о потерянном минувшем и невозвратном, о чем-то милом и родном, ставшем чужим или не ставшем ничьим, к кото­рому уже бесполезно стремиться, а можно только сожалеть о нем…

Бармен вернулся на свое место, немного постоял, критически оглядывая весь внут­ренний интерьер, затем направился к окнам и наглухо задрапировал их шторами. Зажигая свет в люстрах, он объяснил:

- Так можно на время забыть о том, что делается на улице. Надеюсь, вы не против? – он так же, как и турист, сознавая бессилие перед произволом природы, хотел убежать от сти­хии, один – из города, другой – в герметичное убежище. – Не откажетесь от рюмки коньяка за мой счет? – предложил бармен Аркадию. – Или, если хотите, возьмите стакан водки.

- Хорошо, давайте коньяк, но за мой счет. Составьте мне компанию, - попросил Арка­дий приезжего гостя. – Ваша меланхолия вызвана тем, что у вас здесь нет знакомых, не с кем перекинуться словом, просто пообщаться. Сейчас мы это исправим, и попутно я постараюсь убедить вас в том, что наш город не так плох, как вам кажется.

- Разве я сказал, что ваш город плох?

- Вы этого не говорили, но вы должны так думать. Что еще может придти в голову че­ловеку, который приезжает отдыхать, наслаждаться горным воздухом и солнцем, живопис­ными видами скал, а вместо этого киснет в болоте? Мне жаль вашего отпуска, но, поверьте, мы не виноваты в том, что творится с погодой. Мы не организаторы этого безобразия, мы сами пострадавшие.

Бармен налил две рюмки, согласно кивая, что, мол, действительно, он тоже не органи­затор, поставил одну Аркадию, другую гостю и пожаловался:

- Мы сами пострадавшие. Обычно у меня в это время бывает не два, а двадцать посе­тителей, - запнувшись, он поправился: - Ну, может быть, не двадцать, но хотя бы пятнадцать-четырнадцать… Уж десять точно, иногда бывает…

Упражняться в обратном счете ему помешал, словно откликнувшийся на жалобу но­вый посетитель, ввалившийся в бар, будто не вошел ногами, а влился с попутным течением.

- Хорошая погода, не правда ли? – по-английски остроумно поприветствовал он при­сутствующих, лучисто улыбаясь, как если бы он находил погоду и вправду хорошей. – Гово­рят, что осадки наблюдаются даже в верховьях, чего не было никогда за всю историю на­блюдений. Такого никогда не было, потому что не могло быть. Теперь может, когда у нас новый никудышный мэр… Вообще, куда правительство смотрит? Такой бардак… - Ново­прибывший клиент даже ворчал весело, жизнерадостно, он залихватски выпил водки и, жуя бутерброд с колбасой, сообщил: - Озеро выше города переполнилось, выливается через верх дамбы. Да и сама дамба еле дышит.

Поделившись известием, которое могло бы ужаснуть любого, кроме него, посетитель, завернувшись в брезентовый мешковатый макинтош, ушел, легкомысленно насвистывая мо­тив мелодии поющей трубы. Наверное, он имел основания относиться ко всему легкомыс­ленно, так как принадлежал к той неистребимой категории оптимистов, которые нигде и ни­когда не пропадают, без вреда для себя проходят сквозь огонь, воду и медные трубы, где не­счетно гибнут нытики и хлюпики. Если уж какой напасти суждено справиться с таким чело­веком, то она сначала лишает его способности к оптимизму, к неизбывной жизнерадостно­сти, обезоруживает его и потом, беззащитного, добивает и губит, мстительно наказывая му­чительными мучениями за стойкость и упрямую силу. Оптимист, как известно, не тот, кто первым кричит «Ура!», а тот, кто последним кричит «Караул!». Хуже нет, когда кричат оп­тимисты.

- Как вас зовут? – спросил Аркадий туриста, чтобы продолжить разговор и передать инициативу собеседнику. Сам он, как и бармен, был подавлен новостью о возможной катаст­рофе, которая, если свершится, не оставит от города камня на камне, разрушив его и утопив в селевой каше. Он боялся обсуждать такую возможность, суеверно не поминая лиха, но оп­равдывая умалчивание близости трагедии тем, что негоже нагонять страх на туриста, без того как в воду опущенного.

- Меня зовут Антиной, - испытующе глядя на Аркадия, представился приезжий. – Это греческое имя, не производное от еврейского. Если помните, был такой персонаж в «Одис­сее» Гомера, один из женихов Пенелопы. Мои предки – греки и сам я по паспорту грек… - последние слова звучали с обиженным вызовом, с ожиданием насмешек или назиданий типа того, что нормальные люди носят нормальные имена, а не греческие, уместные в Греции и странные для жителей других стран.

- Ну, грек, так грек, - с успокаивающей дипломатичностью миролюбиво заговорил бармен. – Эка невидаль. У нас здесь кого только не бывает, даже эфиоп приезжал с таким именем, что мужики у меня в баре до сих пор об заклад бьются, кто после трех кружек про­изнести его сможет быстро и без ошибок. Редко кому удается, а поэтому я почти всегда вы­игрываю… Кгм-кгм-кгм… - бармен притворно закашлялся, понимая, что сболтнул лишнего и проговорился о своем безобидном способе получения дополнительного дохода. Проще нет, чем соблазнить хмельного мужика на спор и за здорово живешь выудить с него тройную цену за пиво. Не больше, чтоб не отбить охоту у других или чтоб не напугать до следующего раза, чтобы оставалось желание отыграться. Различные пари были в традициях заведения специально для залетных птиц, денежных туристов, для которых ставки были не в пример значительнее, а варианты подсадок разнообразнее и ухищреннее. Однако, Аркадий и этот, как его… в общем, грек… судя по всему, они пропустили оговорку мимо ушей. Стараясь увести разговор от нежелательной темы, бармен поинтересовался:

- Так вы к нам из Греции приехали?

- Если вы имеете в виду гражданство, то я ваш соотечественник. Откуда я приехал, за­трудняюсь сказать. Вот уже несколько лет я постоянно путешествую и теперь уже непо­нятно, прибыл ли я откуда-то или куда-то, как пассажир в вагоне поезда, который следует к следующей станции от предыдущей, но сам не оттуда и едет не туда.

- Да вы философ! – подал реплику Аркадий. – Вас правильнее было бы назвать не Ан­тиной, а Антиномий, то есть, обоснованно противоречивый, парадоксальный. Извините, я не хотел сказать ничего обидного.

- Ах, бросьте, какие обиды, мне все равно, - безразлично отмахнулся турист. – Не в моем положении обращать внимание на всякие пустяки и глупости. Извините, я не хотел сказать ничего обидного.

- Браво, вы отлично пикируетесь, - Аркадий картинно поаплодировал, достойно оце­нивая ответный выпад на свою нечаянную колкость. – Но скажите, Антиной, почему вы гру­стите? Может быть, музыка на вас угнетающе действует? Давайте попросим хозяина этого уютного уголка поменять кассету.

- Нет, не надо. Мне нравится слушать звучание трубы и думать, что Ангел, возве­щающий о наступлении апокалипсического дня гнева, вострубил совсем не страшно, даже наоборот. Вот вам еще антиномия, парадокс: милостивый набат.

- Это не антиномия, а чепуха, чушь, нонсенс. Если вы способны видеть конец света в затянувшемся дожде, то чем вам должен представляться град? Армагеддоном? Выпейте еще рюмку, пусть она покажется вам чудодейственным нектаром, амброзией, приносящей олим­пийским богам долголетие и благоденствие.

- Да уж, - поддакнул бармен, - ведь не зря ваши родственники, древние греки гово­рили «Ин вино веритас»[1]! – из-под стойки вынырнула бутылка греческого напитка, но Анти­ной сделал отрицательный жест, отказываясь от спиртного.

- Знаете анекдот, как один мужчина решил утопить свои горести в вине? – спросил он. – Ему пришлось убедиться в том, что они умеют плавать. Ваша погода обещает проверку моим горестям, вынесут ли они меня из вашего наполняющегося водой котлована или им суждено утонуть вместе со мной. Не знаю, какой из вариантов лучше. Может быть, это сим­волизирует утопление в вине, в собственной вине – в грехах и проступках.

- У вас какая-то беда на сердце, - предположил Аркадий. – Вы, вероятно, перенесли какое-то несчастье и еще не оправились от потрясения.

- Несчастье? Пожалуй, что так. Но выясняется, что оно было вовсе не несчастьем, хотя я его так воспринимал, а невинной забавой в сравнении с грядущим потрясением. На­верное, я должен вам рассказать свою историю, чтобы не строить из себя в ваших глазах за­гадочного фаталиста или мрачного пророка, возвещающего всем беду с надеждой на то, что что-то из плохого обязательно сбудется. Не хочу, чтобы вы обо мне так думали… Не знаю почему, но я чувствую к вам симпатию или, скорее, доверие… - Антиной нервничал и вол­новался, мучимый сомнениями, он колебался и в то же время хотел, явно хотел поведать о чем-то тайном и сокровенном, давно назревшем к откровению и недопустимом к разглаше­нию. О таком, как правило, можно рассказывать только случайным собеседникам, с кем по­сле часа совместного времяпровождения не остаешься обязанным продолжать знакомство. – Вы первые, кому я рассказываю и, может быть, последние. Дело в том, что вас это тоже каса­ется, а потому вы должны знать…

Антиной вздрогнул как от выстрела, когда хлопнула входная дверь и в бар торопливо заскочил почти сухой, лишь слегка, пятнами и разводами подмоченный мужчина в куртке с эмблемой городского такси.

- Привет всем! – голос его, озабоченно громкий, слышался режуще чуждым диссонан­сом в устоявшемся комфорте внутренних звуков зала, он прибывшим извне, нарушающим сложившуюся обстановку настолько, что даже бармен досадливо поморщился. – А я уж ду­мал, что вы не работаете: окна зашторены, движения не заметно, никто не входит и не выхо­дит. Значит, везти никого никуда не надо? Нет? – спросил водитель на весь зал, хотя обра­щался только к Аркадию и Антиною, одновременно не обращаясь ни к кому конкретно. Не дождавшись ответа, он шумно пристроился к стойке, со скрежетом подвинул сиденье и заба­рабанил пальцами по доске, выбивая не ритм, а нервную хаотичную дробь. – Ну и хорошо! Тогда мне пива и соленых орешков. Умаялся я сегодня: не видно, блин, ни хрена, ни под ко­лесами, ни впереди, да еще зажигание барахлит. И пассажиров, блин, за весь день раз-два и обчелся, пальцев одной руки будет много. Если так и дальше пойдет, то надо, блин, с ма­шины на катер пересаживаться. Только где его взять, блин, если во всем городе даже резино­вой лодки не найдется?

Получив от бармена бутылку, таксист отставил в сторону стакан и разом осушил по­ловину из горлышка, звучно глотая. Переведя дух, он стал искоса пригляды­ваться к соседям. Молчал он меньше минуты. Грызя орешки, словно между прочим, шофер спросил вполголоса:

 - А вы, мужики, ничем таким не интересуетесь? Может, кому девочку надо или травку, то-се, пятое-десятое. Если надо, то я вмиг организую все, что угодно, без проблем.

- Организуйте нам, пожалуйста, ясную, солнечную погоду, - попросил Аркадий. – Других желаний нет.

Таксист зло зыркнул на Аркадия и, обидевшись, молча допил пиво, сгреб остатки орешков в карман. Что-то ворча себе недовольно под нос, он уже почти дошел до дверей, но у выхода остановился и, обернувшись, спросил у бармена:

- У тебя запас воды есть?

- Запас чего? – вопрос о воде казался странным в мокром царстве, где сам Водяной за­скучал бы по кусочку суши.

- Насосную станцию на реке затопило, - угрюмо пояснил таксист. – Скоро водопровод заглохнет, если уже не заглох. Проверь в своих кранах, - если чего-нибудь оттуда еще нады­баешь, так набери… Блин, - добавил шофер вместо прощания и, рывком распахнув двери, стремительно выскочил, торопясь быстрее добежать до своей машины.

Из отвернутого крана над мойкой донесся звук далекого бульканья и с шипением вы­рвался воздух, словно из спущенного баллона – у разных труб разное пение, своя музыка. Бармен обескуражено развел руками, но не расстроился, так как запас воды он всегда имел. Заговорил бармен о другом:

- Я знаю этого таксиста, он часто бывает у меня и вообще-то он неплохой парень. Но у него большая семья и он вынужден подрабатывать любыми средствами.

- Все мы находим оправдания своим неблаговидным поступкам. Вы молодец, что на­ходите оправдание чужим, - после этих слов Аркадий повернулся к Антиною. – А вы, судя по всему, не очень преуспели в попытках самооправдания. На такой вывод наводит вступле­ние к обещанному рассказу. Впрочем, буду рад, если ошибся.

- Трудно искать оправдание тому, в чем не виноват, - философски откликнулся Анти­ной.

- Ага, значит, все же нашли! – Аркадий злачно потер ладони, лукаво прищурился, как если бы уличил соперника в противоречии. – Считать себя полностью невиновным может только человек с очень гибкой совестью. Если ваши дела плохи, то кто может быть тому причиной, кроме вас же?

- Помилуйте, воздержитесь от выводов, не зная сути дела. Кстати, ваши манеры вы­дают в вас служащего системы юстиции. Полагаю, вы – помощник прокурора…

- Почему же не прокурор? – удивился Аркадий.

- Прокуроры не ходят по барам, им по положению не дозволяется пить коньяк при­людно. Итак, я угадал?

- С точностью до наоборот. Я адвокат.

- Почему же вы с готовностью обвиняете меня, а не пытаетесь понять, оправдать и защитить, как это следовало бы, исходя из вашего профессионального кредо?

- А разве вы заплатили мне, чтобы я вас понимал и защищал? Если б вы были моим клиентом, я б наизнанку вывернулся, чтобы представить вас с самой положительной сто­роны, будь вы хоть вор, убийца или маньяк-извращенец…

- Нет-нет, по счастью это не про меня. Я, видите ли, имею в прошлом такой при­скорбный криминал, как богохульство, идейное кощунство и махровое святотатство. Это, знаете ли, не атеизм какой-то, не безобидный материальный реализм…

- Законом не воспрещается. Я вас бесплатно оправдываю и своим решением прекра­щаю дело за отсутствием состава преступления. Можете снова радоваться жизни и порадо­вать бармена новым заказом. Предлагаю выпить за то, чтоб у нас были такие проблемы, как у вас, чтоб они так же легко решались! – Аркадий поднял рюмку, но, не выпив, опустил ее. – А почему вы сказали, что дело касается и нас? Я помню, вы это говорили перед приходом таксиста. Ведь говорили?

- Да, но вы не дали мне объяснить, - ответил Антиной.

- Может быть, лучше было бы послушать, - деликатно предположил бармен, глядя куда-то в сторону и с таким видом, будто он и не советовал, а так, разговаривал сам с собой.

- Хм, неплохая идея, - Аркадий указал на рюмку, прося наполнить еще раз. – Как это мне самому не пришло в голову?

- Начну с того, что мне не собирались давать такого имени. – Антиной прикрыл глаза, словно силясь вспомнить события того возраста, когда был актуален вопрос о его имени. – Отец, действительно, питал слабость к античности, к периоду славы наших предков, но не отрывался от действительности. Назвать он меня надумал Антоном, полное имя по паспорту – Антоний. В Антиноя меня перекрестила невнимательная бюрократка из ЗАГСа, выписы­вающая свидетельства о рождении, которая поменяла местами две буквы. Всего две буквы, а жизнь наперекосяк… Вы не замечали, что имя влияет на судьбу человека? Иногда так влияет, что хотелось бы жить без имени.

- Еще говорят, что на судьбу влияет дата рождения, - вставил реплику Аркадий. – По вашей логике, лучше не рождаться никогда?

- Может быть, может быть… - не ответил на иронию рассказчик, оставаясь задумчиво серьезным. – Как бы то ни было, повзрослев, я решил, что должен стать противоположно­стью праведнику Ною, библейскому персонажу. Я стал добросовестным контр-праведником, настоящим анти-Ноем… Впрочем, я не хотел бы вдаваться в подробности своих постыдных глупостей.

- Почему же? Нам очень интересно...

- Я не советую вам и кому бы то ни было проявлять интерес к подобным темам. Наи­более простой способ избежать искушений – не держать их в мыслях, не думать о них во­обще. Я бы сформулировал это так: нельзя думать плохие мысли. Поверьте, я знаю, что го­ворю.

- Ах, перестаньте туманить на мозги религиозным дурманом с налетом изжеванной мистики. Все мы взрослые люди и без вас понимаем, как к чему следует относиться, что де­лать и чего не делать. Вы закончили свой рассказ? Он получился весьма талантливым в смысле краткости. Благодарю вас за пробелы на месте подробностей и отсутствие утоми­тельных выводов. Мы поняли, что грешить нехорошо и не предполагаем браться за это заня­тие – можете записать в свой актив. Во всяком случае, обещаю, что мы теперь не будем гре­шить более, чем обычно, - торжественно заявил Аркадий, явно скучая и не желая слушать продолжение истории неудачника, видящего причины своих неудач в посторонних или ма­лозначащих вещах.

- А еще, из принципа вредного противоречия, я всегда любил дождь, - не унимался прерванный рассказчик. – Он казался мне предвестником великой стихии, и я жаждал его, я его вожделел, как мятежный Буревестник, как Белый парус, ищущий бури.

- В таком случае, - с вежливым полупоклоном сказал бармен, - наш курорт – это место исполнения ваших мечтов… мечтей… мечт… В общем, добро пожаловать, всегда рады ус­лужить! – заключил он с белозубой улыбкой, давая понять, что осадки на улице – его рук дело, за что не мешало бы увеличить сумму чаевых. Не исключено, впрочем, что бармен изощренно издевался над болтливым клиентом.

- Увы, бывает так, что мечта, исполнившись, может превратиться в пытку. - Антиной вяло усмехнулся в ответ на улыбку бармена. – Дождь преследует меня вот уже семь лет. Ирония судьбы: исполнение желания в виде наказания.

- То есть, как это? – обеспокоенно  общем, добро пожаловать, всегда рады услужить! л бармен, - наш курорт - это мятежный буревестникзаинтересовался Аркадий. – О каком таком семилет­нем преследовании вы говорите?

- Дождь идет везде, где бы я ни находился, он следует за мной в любую географиче­скую точку, в каждый уголок Земли и идет над моей головой, не переставая. Вот уже семь лет я вижу солнце только во сне и из иллюминатора самолета, когда перелетаю из одного дождя в другой. Я вижу его в своем воображении, а наяву – тучи, тучи, тучи без единого просвета чистого неба. Я думал, что здесь, в горах, им до меня не добраться, но они опять, как и всегда, настигли меня и, как кажется, теперь уже окончательно. Семь лет побега за­вершаются символично: если Ной в горах отыскал спасение после скитания по водам, то Ан­тиною сочетание гор и воды сулят гибель.

- Ваш коллега, вернее, собрат по несчастью Агасфер был бы рад такому повороту дела, - саркастически заметил Аркадий. – Но вы, как видно, расстроены перспективой. Семь лет не обучили вас безропотной готовности к смирению.

- Я думал, что здесь не может быть продолжительных ливней, они здесь невозможны по логике вещей, по законам природы. Об этом же говорили и рекламные проспекты, обе­щающие триста шестьдесят ясных дней в году… Когда я увидел, что с моим приездом здесь началось то же самое, что и везде, то хотел уехать, но было уже поздно – дорогу через пере­вал закрыли.

- Вам, сударь, следовало бы ехать в пустыню, - недовольно проворчал бармен. – Там вы принесли бы огромную пользу.

- Но я не хочу в пустыню! – ершисто запротестовал Антиной. – Я терпеть не могу песков, я боюсь змей, ящериц и пауков, я презираю растительность в виде кактусов и верб­люжьих колючек. И вообще, должно же оставаться у человека право выбора, где и как ему жить.

- А все же, вам следовало бы отправляться в пустыню, - продолжил мысль бармена Аркадий, - чтобы питаться там диким медом и акридами, ожидая снятия с себя проклятия или чтобы выполнить там какое-то свое предназначение. Может быть, дождь – это и не про­клятие вовсе, а дар, чудодейственная способность к орошению, оживлению засушливых зе­мель. Вы не сделали этого, а потому теперь и платите по самому большому счету, ибо кому много дается, с того много и спрашивается. Мало того, что вы себя неразумно погубили, вы и нас топите в вашем дожде. Вы случайно не мокрец?

- Кто? – недоуменно переспросил Антиной.

- У братьев Стругацких есть повесть «Град обреченный», где фигурируют при­шельцы, мутанты, разрушители с идеологией революционных созидателей[2].

- Пришельцы? Инопланетяне, что ли? – заинтересовался бармен.

- Нет, но в них есть что-то такое, от с неба свалившихся гуманоидов. Там тоже в тече­ние всего повествования идет дождь, в городе есть санаторий, а герои пьют. Население счи­тает мокрецов виноватыми во всех бедах, преследует их, охотится на них. Удивительно, на­сколько порой совпадают выдумка и действительность.

- Повесть называется «Град обреченный»? Значит, город погиб, так получается, - вслух рассуждал бармен. – Погиб из-за пришельцев, как я понимаю, из-за этих… из-за мок­рушников. Значит, не зря население охотилось на них, не спроста. Кстати, - в продолжение всей речи бармен словно не замечал Антиноя и говорил только для Аркадия. – Кстати, у меня есть пистолет и патроны к нему. Он здесь, за стенкой, в кладовке. Считаете ли вы, как адвокат, что я имею право его применить в целях самообороны и защиты города?

- Я вам как человек скажу: не берите греха на душу, - посоветовал Аркадий. – Как знать, не обернется ли дело еще худшими последствиями. Имейте также в виду, что уже скоро вам предстоит предстать перед таким Судьей, который спросит с вас даже за недостойные помыслы, а не то, что за преступные поступки. Следуйте заповедям хотя бы в последние свои часы. В Библии сказано «Не убий!».

Антиной, казалось, потерял дар  речи и испуганно переводил взгляд с одного на дру­гого, руки его взволновано дрожали.

- А я и не собираюсь убивать! – вызывающе произнес бармен. – Я бы хотел поступить иначе, но все-таки спасти город и нас, его жителей. Не обязательно стрелять мне или вам, есть и другой вариант.

- Милостивый государь, - с тем же полупоклоном чинно обратился он к туристу, - не желаете ли вы, чтобы я принес вам заряженный пистолет! С одним патроном. – Многозначи­тельно добавил бармен.

- Не желаю, - с ужасом отказался Антиной. – Послушайте меня, пожалуйста, я вас очень прошу… Это глупое нагромождение событий, а не мой умысел… Так получилось само собой, я не хотел ничего плохого…

- Мне кажется, вы вмешиваетесь в не свое дело, - заметил Аркадий бармену. – Если на нем лежит проклятие и ему суждено утонуть, так пусть он не избегнет своей участи, пусть оно свершится и закончится. Вдруг, убив этого господина, вы унаследуете после него высшую немилость и какую-нибудь изощренную кару, которая перейдет на вас как заразная болезнь.

- Значит, нашему городу предстоит погибнуть! – то ли вопросительно, то ли утверди­тельно сказал бармен.

- Скорее, не столько городу, сколько нам, - поправил его Аркадий. – Нам, прислужни­кам злого духа, именуемого горным курортом. Бывшая здравница давно превратилась в при­тон и бордель, где всякие отпетые проходимцы жируют и развратничают.

- Но ведь не мы жируем и развратничаем! – запальчиво возразил бармен.

- Разве? – притворно удивился Аркадий. – Можно ли жить в грязи и оставаться чис­тым? Большинство из нас либо уподобляется, либо потворствует проходимцам. Основная часть населения занята обслуживанием их прихотей, остальные тем или иным образом со­участвуют, все без исключения алчны и корыстолюбивы, ради денег готовы на все. Я в своей практике убедился, что практически не осталось чистых и честных людей. А вы, разве вы ни в чем не виноваты, ни одного греха не держите за душой? Подумайте, ведь не зря этот турист семь лет выбирал свой последний пункт скитаний и, в конце концов, прибыл к нам, в наш город, в ваш бар! Случайность, совпадение? Мне так не кажется.

- Да уж… - неопределенно протянул бармен, усиленно размышляя. Затем вытащил из-под стойки бутылку и наполнил до краев рюмки клиентов. Бутылку оставил на стойке: - Угощайтесь, наливайте сами, кому сколько надо. Если хотите чего другого, выбирайте на прилавке или в холодильнике, берите и не стесняйтесь. Я сейчас приду, - с этими словами он скрылся за ширмой.

Вернулся он через пару минут переодетым, в той же белоснежной рубашке, но без ба­бочки на шее, вместо элегантного сюртука на нем был вязаный пуловер. Хозяин бара обошел стойку и уселся с обратной стороны, рядом с посетителями, достал себе рюмку и налил в нее коньяк. Поднялся еще раз и вытащил из зеркального буфета пачку дорогих сигарет, с удо­вольствием закурил. Аркадий молча подвинул к нему пепельницу.

- Вы что, не попытаетесь спастись? – воскликнул Антиной. – Вы ведь можете взять альпинистское снаряжение и отправиться через хребет…

- Чем мы лучше тех, кто останется? – задал вопрос, не ожидая ответа, Аркадий. – Пусть вы Антиной, а мы будем Антилотами, анти-Лотами.

- Кем? – спросил бармен.

- Лотом звали единственного жителя, спасшегося с семьей из гибнущих Содома и Гоморры, - пояснил Аркадий. – Его предупредили, и он успел эвакуироваться. А мы не ста­нем бежать.

- Ну да, в мокрые обледенелые скалы только дураки и самоубийцы сейчас способны пойти, – простодушно, без патетической бравады дополнил бармен. – Что так, что этак – один конец.

- Но есть же шанс, хотя бы мизерный, - доказывал Антиной. – Вы местные жители, для вас горы – дом родной, вы наверняка сумели бы выбраться из котловины, объявить тре­вогу, чтобы спасатели помогли не пропасть остальным горожанам, вашим родственникам, друзьям, женщинам, старикам и детям. Надо что-то делать, хотя бы предупредить всех об опасности.

- Шансов нет, - Аркадий вдохновлено смаковал коньяк. – Спасатели знают нашу си­туацию и если до сих пор не появились, то, значит, не могут пробиться. И не смогут, пока дождь не кончится.

- И предупреждать никого в городе не надо. Зачем разводить панику? Люди и так в тревоге, но не знают, насколько все серьезно. Пусть уж и не знают до конца. Так оно спокой­нее, да и вам же лучше, а то линчуют вас здесь или, в лучшем случае, по реке в долину спла­вят.

- Неужели ваши жители на такое способны? – возмутился Антиной. – Теперь я верю, что в вашем городе и вправду нет даже десяти праведников[3].

- А что наш город? Будь моя воля, - поделился мыслями Аркадий, - я бы посадил бы вас на самую высокую точку планеты, на пик Эвереста, и ждал бы, пока затопит всю Землю. Мы и правда плохи, но не хуже остальных в этом мире. Почему они должны оставаться жить, когда мы погибнем?

- Может быть, с нас начинают? – предположил бармен. – Не с самых худших, а про­сто, надо же с какого-то начинать.

- Вы полагаете, что и во всем мире нет десяти праведников? – спросил Антиной.

- Может быть, - ответил Аркадий. – Во всяком случае, я точно не вхожу в их число.

- И я тоже, - скупо добавил бармен. Он встал, отдернул шторы с окон, погасил в зале свет. За стеклом буйствовала стихия, поливая улицу как из ведра. Дождь шел не каплями и не струями, а сплошным водопадом, словно над городом была дыра в днище огромной емко­сти, изливающейся своим содержимым вниз, наполняющая горную чащу. В баре продолжала играть музыка, но уже не заглушала барабанного боя воды по стеклу, карнизам и рамам.

- Ливень усиливается, - высказал вслух общее наблюдение бармен. – Наверное, мы усилили его своими разговорами о нем.

- Простите меня, - неожиданно попросил Антиной. – Мне не следовало приезжать сюда. Поверьте, я не хотел вам зла.

- Перестаньте, - прервал его исповедь Аркадий. – Никто вас не винит, вы сами жертва. Кроме того, если б вы хотели нам зла, то не сумели бы утопить город. Вы просто инструмент в руках высших сил.

- Все было предопределено, - включился в разговор бармен. – Так или иначе, вы бы оказались здесь не сегодня, так завтра, через месяц или через год. А если б вы не приехали, то явился бы кто-то другой, с проклятием землетрясения, извержения вулкана, эпидемии чумы или падения кометы.

- А если б никто не явился, то что-то случилось бы само собой, - равнодушно конста­тировал Аркадий.

- Я уже давно ждал, что подобное случится, - убежденно веря в свои слова, сказал бармен.

- А я всегда ждал… - эхом откликнулся Аркадий.

Все трое уставились в окно, наблюдая за тем, как происходит последнее действие в их жизни, как неумолимо, медленно, но верно заливается город водой. Больше ничего не гово­рили, только бармен торопливой скороговоркой бормотал сочиняемую на ходу молитву, обещая в случае избавления от смерти начать другую жизнь и стать примерным праведни­ком.

И вдруг, о, чудо! Как по мановению волшебной палочки ливень прекратился, в клочья разлетелся туман и стремительно рассеялись тучи, улица умыто засияла под лучами солнца.

- Паникеры! – выругался бармен, оценивая на глаз ущерб от дармовой выпивки.

- Значит, поживем еще! – торжествующе воскликнул Аркадий. – Я, пожалуй, сейчас же попытаюсь отыскать того таксиста с его деликатными услугами. Эхма, загружу его по полной программе!..

- Солнце! – ошеломленно ликовал Антиной. – Впервые за семь лет я вижу солнце. Значит, я прощен?

- А вы ведь малый не промах, - подметил Аркадий. – Чтобы схлопотать себе семилет­ние наказание, надо было изрядно погрешить, рвать запретные плоды не поштучно, а охап­ками. Зато теперь есть что вспомнить, не правда ли? Самое замечательное в вашей сомни­тельной, но правдоподобной истории – ее благополучный конец. Если все рассказанное вами правда, то будем считать, что наказание искуплено, грехи списаны, можно начинать все сначала.

- Я не собираюсь снова грешить, отныне буду жить примерно и стану святее римского папы, - объявил Антиной. – Но это потом, а сейчас я мечтаю отметить свое избавление, да так, чтобы всем чертям тошно стало, всей небесной канцелярии на зависть.

- Надеюсь, это будет происходить в моем баре, - бармен заговорщически подмигнул. – А я уж для вас постараюсь…

В этот момент в нескольких километрах от города, выше его по склону, переполнен­ное горное озеро, превратившееся за время ливня в море, взломало плотину и хлынуло вниз.

 

Алмагуль Ивановна

 

Природа не просто жила весной, она буйствовала и неистовствовала, упивалась вдохновенным пробуждением от долгого сна, она дышала и пела, радуясь празднику света и тепла, восхищала и сама восхищалась возрождением и преображением, не оставляя рав­нодушным никого – ни котов, блаженно греющихся на солнцепеке, ни плещущихся в лу­жах звонкоголосых, бестолково суматошных воробьев, ни даже мелких ничтожных бука­шек, микроскопически восторженных от первого знакомства с огромным окружающим миром.

…Девочка по имени Алмагуль, в чьей жизни это была двенадцатая весна, грустно брела по городу и не трогали ее чистую детскую душу крикливые воробьи, звонкая капель и журчание ручьев, ясная, теплая погода. Ей было тяжело, тесно и жарко в неуклюжем ватном балахоне, перешитом на нее из мужской рабочей фуфайки, старательно и акку­ратно покрытой сверху тканью из куска старой скатерти. Балахон внешне выглядел вполне пристойно, но предательски издавал запах въевшейся внутрь солярки и из-за него ей приходи­лось сторониться людей. Алмагуль было жарко, но расстегнуться, а тем более, снять ват­ную фуфайку было нельзя, так как под ней надета ветхая кофта, расползающаяся дыр­ками. Стоптанные разношенные боты давно наполнились водой и хлюпали при каждом шаге, заглушая мокрым чавканьем голодное урчание в желудке.

Алмагуль не глядела по сторонам и не завидовала беззаботным прохожим, щего­ляющим в демисезонных обновках, болтающим, хохочущим, жующим на ходу шашлыки и мороженое – она привыкла к тому, что шашлыки слишком дороги, не для нее, а вкуса мороженого она не знала. Пробовала когда-то, но уже забыла. Вот шоколад помнился очень хорошо – недавно ей давала откусить от батончика «Сникерса» подруга Земфира. Но Земфира вот уже три или четыре месяца не приходит, ей родители запретили водиться с Алмагуль и не разрешают Алмагуль приходить к Земфире. Впрочем, мороженое, шоко­лад и прочие деликатесы девочка считала пустой забавой, не едой, а баловством. Если уж позволить себе лакомство, то только жевательную резинку, которой хватит на день, на не­делю, а не на пять минут. И если брать, то только пластинку, потому что она раз­ламывается на три части, а подушечка раскусывается только на две.

Алмагуль не обращала внимания на прохожих, так как была очень занята. Она не просто так брела по обочине тротуара, глядя под ноги – она искала деньги. Нет, не свои, ибо своих денег у нее давно не было, а если бы были, то она бы их ни за что не потеряла. Она смотрела, не выронил ли кто-то случайно монетку или бумажку, купюру в пять-де­сять тенге[1] и не заметил, а может быть, поленился подобрать упавшие три тенгушки или хотя бы одну… А вдруг невероятная удача улыбнется ей и повезет найти целую сотню! Сто тенге – это была заветная, сокровенная мечта Алмагуль, которую она любила думать, хозяйственно и рачительно распределяя в мыслях всю сумму до последнего тиына: хлеб, крупа, жир, мыло, соль. На этом воображаемая сотня заканчивалась и можно было комбини­ровать снова, по-другому: соль, мыло, жир, крупа, хлеб и так далее, вспоминая, в каких торговых точках дешевле продается одно, а где – другое и третье из списка самого необ­ходимого, не допускающего ничего лишнего.

Сто тенге – мама очень обрадовалась бы такой находке, она не каждый день полу­чает такую сумму, работая на базаре реализатором у хозяина-коммерсанта, с раннего утра до позднего вечера, торгуя его товаром за два процента от выручки. Хозяин часто обма­нывает, обсчитывает маму и других реализаторов, всячески помыкает ими и регулярно грозит выгнать, если ему что-то не нравится.

Если бы с ними был папа, он бы показал этому коммерсанту! Если бы он был с ними, то все было бы по-другому. Папа у Алмагуль русский, приехал когда-то в совхоз, где жила мама, по распределению после окончания сельскохозяйственного института и был агрономом. Потом они с мамой встретились, познакомились и поженились, хотя сельчане были недовольны, что самая красивая и бойкая девушка совхоза выходит замуж за приезжего. Папа хотел развести в степном селе большой фруктовый сад, а потому, ко­гда родилась дочь, они с мамой назвали ее Алмагуль, что в переводе с казахского значит яблочный цветок.

Когда совхоз начал разваливаться и агрономы стали не нужны, так как уже ничего не сеяли, папа с мамой взялись по подряду выращивать скот – они взяли на откорм несколько бычков с оплатой их стоимости после сдачи на мясо, а также взяли кредит в банке, купили на него двух свиноматок и кабана, за что маму ругали в деревне, называли всю семью «чушкоедами», грозили всякими бедами за нарушение местных обычаев и традиций. Од­нажды ночью какие-то нехорошие люди подожгли хлев со скотиной и папа погиб, когда пытался вывести животных из огня. Было следствие, но поджигателей так и не нашли, хотя все село знало, кто это сделал – их не одобряли, ругали между собой, но следствию не выдали. Потом приходили кредиторы, забрали остатки имущества и заставили выехать из дома, который остался в запустении, был растащен по кускам, по частям, и затем без хозяйского присмотра совсем развалился. Работы для мамы в поселке не нашлось – там больше половины населения не трудоустроено, кормится со своего двора, с огорода и от разведения личных лошадей и овец.

Казахские родственники не простили маме замужества на русском парне и свино­водства, а русские родственники не стали помогать чужеземной казашке. В своем письме из далекой Орловской области они писали, что им и без того сложно, что всем сейчас трудно, что даже Алмагуль не хотят пригласить к себе, так как она на фотографии не по­хожа на отца, а потому, кто его знает, чья она на самом деле дочь… Смуглая, черноволо­сая, темноглазая Алмагуль была во многом похожа на папу, но славянская родня не распо­знала единокровного сходства в смеси с азиатскими чертами внешности. Широкоглазая, с узкими скулами и вьющимися волосами Алмагуль не признавалась своей и в кругу мами­ной родни за свои европейские отличительные особенности.

Поскитавшись некоторое время по углам сердобольных соседей, пожив немного в конторе сельсовета и даже в инструментальном складе машинно-тракторной мастерской, мама решила уехать в город, где, как ей все чаще говорили, устроиться и прокормиться легче. Вначале ей повезло – поступила ученицей на завод, получила комнату в общежи­тии. Однако уже вскоре завод был приватизирован, доведен до банкротства и закрыт, но­вые хозяева распродали оборудование, а рабочих уволили, как это случалось тогда сплошь и рядом. Заводское общежитие городские власти закрыли, стали готовить его на слом, от­ключили от света, тепла и воды. По счастью, как содержать, так и сносить здание не на­шлось средств, а поэтому оно продолжало стоять, пятиэтажное заброшенное строение, в котором нелегально ютилось несколько обездоленных семей, в их числе и Алмагуль с ма­мой. Так как общежитие было официально ликвидировано, то у мамы теперь не стало прописки и ей не полагалось субсидий и дотаций, а добиваться их, даже пойти и спросить о них, мама боялась. Боялась, что выгонят из общежития и заставят искать другой угол для приюта, что узнают о ее работе на базаре и заставят платить налоги, что потребуют штраф за нарушение паспортного режима, накажут за бродяжничество, лишат родитель­ских прав. Другие страхи были связаны с тем, что в пустой корпус нередко забредали пьянчуги и хулиганье, которые бродили по коридорам, пили, дрались между собой и га­дили, пару раз в отсутствие хозяев они взламывали двери комнат и однажды подожгли мебель со злости, так как взять было нечего.

По той же причине отсутствия прописки Алмагуль не ходила в школу, да и не в чем ей было бы пойти и не на что купить учебники, тетради, ученические принадлежности. Целыми днями девочка занималась посильным ей промыслом: собирала пустые бутылки, искала на свалках лом цветных металлов, подряжалась к дачникам на прополку и сбор урожая, приходила к маме на базар и там помогала, чем могла – подтаскивала мешки и ящики по просьбе соседей, бегала по их поручению за пирожками и минералкой, стояла за них сторожем у прилавка, пока они ненадолго отлучались.  Ей доверяли и знали, что Ал­магуль никогда не возьмет чужого, не сворует и не обманет. Сегодня никакого промысла не предвиделось,  а потому Алмагуль хотела найти деньги. Найти деньги было необхо­димо, потому что мама вчера заболела и не смогла сегодня подняться с лежанки.

Шаг за шагом, бесцельно бредя и глядя под ноги, Алмагуль вышла к высокой ажурной ограде церкви. От невеселых дум ее отвлек громкий перезвон колоколов, лью­щийся с открытой площадки из-под купола храма. Девочка подошла к прутьям забора и заглянула вовнутрь просторного ухоженного двора, где увидела много людей. Внимание ее привлекла группа числом около десяти человек, сидящих рядом с воротами, вдоль до­рожки, ведущей в храм. Они протягивали руки к каждому проходящему и что-то гово­рили, а за это им давали деньги. Нищие, попрошайки! – поняла Алмагуль. В своей жизни она никогда не просила денег, мама говорила, что побираться нельзя, стыдно, что это по­следняя крайность для самых отчаявшихся, потерявших всякую надежду. Алмагуль стала думать, не потеряла ли она надежду отыскать немного денег и не является ли крайностью мамина болезнь, из-за которой они обе второй день ничего не ели.

Осторожно приблизивших к сидящим, девочка обошла их за спинами и встала в конце ряда, опустив голову, стыдясь встретиться с кем-то взглядом. Она стояла, теребя пальцы, не смея протянуть ладошку.

- Глянь-ка, конкурентка явилась, - заметил кто-то из нищих. – Не звана, не про­шена, с порога да за стол. Этак сюда скоро полгорода сбежится.

- Оставьте, пусть стоит себе, - попытался вступиться кто-то другой, но этим лишь спровоцировал возмущение остальных.

- Нечего всяких тут разных приваживать на дармовые хлеба. Нам и без того крохи перепадают…

- Деваха здоровая, руки-ноги есть, пусть работать идет, а не привыкает христарад­ничать, добрых людей обирать…

- Бессовестная, с ранних лет за милостыней тянется. Еще мала совсем, а туда же, на чужой каравай рот разинула…

Алмагуль стояла понурясь, закусив губу. Она была готова презрительно плюнуть и гордо уйти, стараясь побыстрее забыть происшедшее, но ей было надо, обязательно надо хотя бы тридцать тенге – на хлеб и таблетки для мамы. Она решила для себя, что без них отсюда не уйдет, не сдвинется с места, так как голодная мама без лекарств не выздоро­веет.

- Она, часом, не глухая? – спросил какой-то мужичок. – Мы об ей речь ведем, а она и ухом не ведет.

Алмагуль приподняла лицо и насторожено глянула на говорящего.

- Батюшки светы, да она же нерусь! – воскликнул тот же мужичок. – Азиатка не­крещеная, ей-богу.

- И здесь от них нет покоя, - заворчала старушка, – уже и до православной церкви добрались, скоро и отсюда нас повыгоняют.

- А раз пришла к церкви, так пусть перекрестится! – с ехидным злорадством пред­ложил с другого края шеренги неряшливый тип неопределенного возраста и нетрезво за­хихикал.

- Правильно! – поддержал вездесущий мужичок. – Эй ты, басурманское отродье, а ну, перекрестись!

- Перекрестись, милая, - вполголоса посоветовал инвалид, до того вступившийся за Алмагуль, - может, тогда они от тебя отстанут. Чего там, оно же не страшно, не больно.

Алмагуль уже было решилась перекреститься, как это делали все вокруг, но рука отяжелела и не поднималась, словно чужая. Девочка зажмурилась, чтобы подступившие слезы не покатились из глаз.

- Стыдитесь! – раздался сердитый бас. Никто и не заметил, как подошел в черной длинной рясе молодой бородатый священник, который, сдвинув брови, мрачно рассмат­ривал сборище на паперти. – Что вы напали на девочку, на дитя неразумное? Сказано, не презирайте ни одного из малых сих. Знайте, несчастные, что она ближе к Царствию не­бесному, нежели вы, лицемерные.

Тут Алмагуль не выдержала и разревелась, хотя давно уже по-настоящему не пла­кала. Она заливалась слезами и растирала их грязным кулачком по лицу, ей было обидно и горько, жалко себя и маму, ей было непривычно от чувства благодарности к дядьке в по­повской одежде, единственному из всех за последние годы, кто сказал доброе слово в ее защиту.

- Пойдем со мной, - батюшка взял ее за руку.

- Ага, все им, коренным, даже внимание священнослужителей! А мы, истинные христиане, остатками довольствуемся, - проворчал им в спины неугомонный мужичок.

- Дурак ты, прости Господи! – ответил ему оглянувшийся батюшка. – Ты посмотри на нее, чем она живет лучше твоего? Да и какой же ты истинный христианин, если я тебя ни на одной службе в храме не видел! Когда исповедовался, когда причащался в послед­ний раз? Пора бы, а то так и норовишь через свои злобу и зависть в геенну огненную уго­дить.

- Так ведь прав он, батюшка, - поддержала мужичка старушка. – Разве что сказал не так, а по сути верно. Нечего инородцам в православной церкви делать.

- Бабуля, дочь моя, - назидательно провозгласил священник, - для Христа нет ни эллина, ни иудея, варвара, скифа, раба или свободного[2], но все и во всем равны и едины. Уясните себе это все, выполняя заповедь о любви к ближнему. Молитесь, дабы Господь просветил ваш разум, и я помолюсь за вас. Да прибудет с вами благодать Божия, аминь.

- Как тебя зовут? – спросил батюшка у девочки, когда они отошли от паперти и не­торопливо двигались по дорожке внутри церковной ограды.

- Алмагуль.

- Скажи, Алмагуль, знают ли твои родители, что ты пошла сюда и не будут ли они недовольны от того, что ты была здесь?

- Папы у меня нет… А мама, она болеет… - на этот раз девочка сдержала слезы, но всхлипнула, утерла рукавом нос и принялась торопливо, сбивчиво и путано рассказывать обо всем, что случилось с их семьей, о событиях ее короткой, но полной злосчастных со­бытий жизни. Она говорила, как ей казалось, долго, описывая в подробностях, каким хо­рошим был папа, как он любил ее и маму, такую добрую и несчастную. Священник молча шел рядом и внимательно слушал, иногда тяжело вздыхая, сочувственно кивая и тихим шепотом быстро приговаривая отрывки молитв.

- В скорбях обретаем мы милость Господню. Все, что случилось в твоей судьбе – не промысел Божий, а каверзы людские, - сказал он после того, как Алмагуль закончила свое повествование. – Поверь, ты будешь вознаграждена за свои страдания, только береги свою душу, не давай в ней селиться злу и греху, договорились? – батюшка ободряюще улыбнулся. – На этих… - он указал на паперть, - на них не обижайся, они убогие, их надо жалеть и прощать.

- Ты, Алмагуль, - продолжил священник, - ты со временем вырастешь красивой и умной девушкой, все у тебя, с Божьей помощью, наладится, - батюшка церемонно пере­крестил девочку и положил ладонь ей на голову.

- А я… Я тоже должна перекреститься? – спросила Алмагуль.

- Это тебе самой решать. Никто не вправе заставлять или запрещать, но я бы посо­ветовал подождать до того времени, когда уверуешь сознательно или хотя бы повреме­нить неделю и поразмыслить, а в следующее воскресенье приходи на службу, и маму с собой приводи. Если кто-то вам здесь что-то плохое будет говорить, то я их, таких-ся­ких… Ух, что я с ними сделаю! – священник очень смешно насупился и потешно пригро­зил кулаком, так, что Алмагуль не могла удержаться от веселой улыбки.

- И вот еще что… - батюшка приподнял подол рясы, под которой показались синие джинсы, вытащил из кармана двести тенге и вручил изумленной Алмагуль. – Возьми. Если будет очень трудно, приходи еще, спросишь меня. А на паперть больше не ходи, не гоже…

Счастливая взволнованная Алмагуль летела по весенней улице, весело хлюпая бо­тами по лужам, неся в руке пакет с покупками: килограммом пшенки, полулитровой бан­кой растительного масла, бутылкой молока, буханкой хлеба, кулечком сахара, в другой руке была зажата надорванная, а потому уступленная ей по дешевке пачка настоящего ин­дийского чая, любимого мамой и так редко выпадаемого на ее долю. В кармане шелестела упаковка аспирина и пластик жевательной резинки.

Алмагуль не заметила торчащего из бордюра изогнутого прута арматуры и не по­няла, что случилось, когда зацепилась ногой за него и даже не совсем понимала, что про­исходит, когда с размаху шлепнулась на асфальт. Она увидела, что лежит плашмя на до­роге, а перед ней – пакет с разбитыми склянками, пачка чая отлетела в сторону и валяется боком в луже. Не поднимаясь с земли, сидя у лужи, девочка принялась торопливо соби­рать размокшую заварку и складывать в раскисшую коробку.

…Мама уже поднялась с лежанки и сидела у растопленной буржуйки, грея озябшие руки. Судя по всему, ее морозило.

- Мама, мамочка, а я… а у меня… вот… - девочка подала ей пакет со смесью масла и пшена, налипшего на пропитанный молоком хлеб.

- Ну-ну, милая моя, - стала успокаивать огорченную дочку мама, - не расстраи­вайся, не все так плохо, как кажется. Кормилица моя заботливая, давай-ка мы вот что сделаем…

Поджаренные кусочки хлеба оказались очень вкусными, хотя крупинки сырого пшена немного портили дело. Потом пили индийский чай с сахаром. Мама его очень хва­лила, несмотря на то, что заварка получилась светлая и водянистая.

Проглотив таблетку, мама бодро подмигнула и сказала папину фразу:

- Ничего, Аленка, будем живы – не помрем! – а затем с трудом поплелась к ле­жанке.

Алмагуль, отхлебывая из жестяной кружки остатки чая, склонилась над обрыв­ком газеты, в который был завернут сахар. В газете было написано об успешных дейст­виях национального правительства по улучшению жизни населения в связи с выполне­нием президентской программы «Казахстан – 2030» по превращению республики в разви­тое государство.

- Мама, а правда, что в две тысячи тридцатом году все в Казахстане будут жить бо­гато?

- Правда, дочка, так оно и будет… - пообещала женщина ребенку, оставляя в ее жизни место сказке.

Утомленная, но довольная прошедшим днем Алмагуль устроилась на колченогом табурете у частично застекленного, частично забитого фанерой окна и принялась на паль­цах считать, долго ли осталось ждать до наступления заветного две тысячи тридцатого года. А затем, закончив с арифметикой, принялась горячо молиться, как умела: «Бо­жинька, миленький, добренький, сделай так, чтобы всем стало лучше побыстрее, а то я уже стану старой, хотя мне ведь так хочется пожить счастливой в детстве»…

*        *        *