 |
|
|
Лента друзей
ELENA GERMSONE
ELENA GERMSONE
ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ !!!!
ЭТО НАДО НЕ МЕРТВЫМ...ЭТО НАДО ЖИВЫМ (с)....
....НИ ОДНУ СЕМЬЮ НЕ МИНОВАЛА СИЯ ЧАША....ЧАША ПОТЕРИ РОДНЫХ ,БЛИЗКИХ,ДРУЗЕЙ,СОСЕДЕЙ....ЭТО ГОРЕ ВСЕЛЕНСКОГО МАСШТАБА....
Вспомним всех поимённо,
горем
вспомним
своим...
Это нужно —
не мёртвым!
Это надо —
живым!
Вспомним
гордо и прямо
погибших в борьбе...
Есть
великое право:
забывать
о себе!
Есть
высокое право:
пожелать
и посметь!..
Стала
вечною славой
мгновенная
смерть!
Разве погибнуть
ты нам завещала,
Родина?
Жизнь
обещала,
любовь
обещала,
Родина.
Разве для смерти
рождаются дети,
Родина?
Разве хотела ты
нашей
смерти,
Родина?
Пламя
ударило в небо! —
ты помнишь,
Родина?
Тихо сказала:
«Вставайте
на помощь...»
Родина.
Славы
никто у тебя не выпрашивал,
Родина.
Просто был выбор у каждого:
я
или
Родина.
Ой, зачем ты,
солнце красное,
всё уходишь —
не прощаешься?
Ой, зачем
с войны безрадостной,
сын,
не возвращаешься?
Из беды
тебя я выручу,
прилечу
орлицей быстрою...
Отзовись,
моя кровиночка!
Маленький.
Единственный...
Когда ты, грядущее?
Скоро ли?
В ответ на какую
боль?..
Ты видишь:
самые гордые
вышли на встречу
с тобой.
Грозишь
частоколами надолб.
Пугаешь
угластыми кручами...
Но мы
поднимем себя
по канатам,
из собственных нервов
скрученных!
Вырастем.
Стерпим любые смешки.
И станем
больше
богов!..
И будут дети
лепить снежки
из кучевых
облаков.
Слушайте!
Это мы
говорим.
Мёртвые.
Мы.
Слушайте!
Это мы
говорим.
Оттуда.
Из тьмы.
Слушайте!
Распахните глаза.
Слушайте до конца.
Это мы
говорим,
мёртвые.
Стучимся
в ваши
сердца...
Помните!
Через века,
через года, —
помните! О тех,
кто уже не придёт
никогда, —
помните!
Не плачьте! В горле сдержите стоны,
горькие стоны.
Памяти
павших
будьте
достойны!
Вечно достойны!
Хлебом и песней, Мечтой и стихами,
жизнью просторной,
каждой секундой, каждым дыханьем
будьте
достойны!
Люди!
Покуда сердца
стучатся, —
помните!
Какою
ценой
завоёвано счастье, —
пожалуйста,
помните!
Песню свою
отправляя в полёт, —
помните!
О тех,
кто уже никогда
не споёт, —
помните!
Детям своим
расскажите о них,
чтоб запомнили! Детям детей
расскажите о них, чтобы тоже запомнили!
Во все времена
бессмертной
Земли
помните! К мерцающим звёздам
ведя корабли, —
о погибших помните!
Встречайте
трепетную весну,
люди Земли. Убейте
войну,
прокляните войну, люди Земли!
Мечту пронесите
через года
и жизнью наполните!..
Но о тех,
кто уже не придёт
никогда, —
заклинаю, —
помните!
Бывает в людях качество одно,
Оно дано нам или не дано,
Когда строчит в горячке пулемёт,
Один лежит, другой бежит вперёд.
И так во всем, и всюду, и всегда,
Когда на плечи свалится беда,
Когда за горло жизнь тебя возьмёт,
Один лежит, другой бежит вперёд.
Ну, что поделать, видно так заведено…
Давайте в рюмки разольем вино.
Мой первый тост и мой последний тост
За тех, кто поднимался в полный рост!
02:07
- 0836 М.Волонтир - Нас не надо жалеть, загружено: Сергей Снегирёв (ID 124300122)
02:51
Неизвестен - Из к/ф Офицеры, загружено: Хая Шмаевская (ID 276305346)
03:34
А.Михайлов - В лесу прифронтовом, загружено: Олег Прокопов (ID 108227135)
Продолжается жизнь.
И опять
начинается день.
Продолжается жизнь.
Приближается
время дождей.
Нарастающий ветер
колышет
большие хлеба.
Это —
ваша судьба.
Это —
общая наша
судьба...
(фотографии взяты с инета,стихи из поэмы Р.Рождественского "Реквием")
ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ !!!!
ELENA GERMSONE
ELENA GERMSONE
Подвиг казаков
Подвиг казаков Ольгинского кордона
Исторический очерк
Около двух столетий назад казаки Ольгинского кордона во главе с
полковником Львом Тиховским пали в неравном сражении с горцами у
Красного леса, находящегося на берегу Кубани километрах в десяти от
станицы Марьянской. Ценой собственных жизней черноморские казаки спасли и
защитили сотни других. Чтобы разобраться в причинах их гибели,
истоках подвига, необходимо вспомнить исторические обстоятельства,
которые так или иначе оказали влияние на становление характера
черноморских казаков, и ситуацию на кордонной линии, сложившуюся в
начале Х1Х века.
С незапамятных времен над Русью висела угроза
набегов кочевых народов Великой Степи, простиравшейся от Уральских гор
до берегов Днепра. Князь Владимир первым начал возводить в степном
пограничье крепости-«сторожи», обозначая ими пределы своих земель.
Устраивать такие крепости он приглашал лучших мужей Киевского
княжества со своими людьми.
Желания русичей защититься от Степи,
порождавшей бесчисленные хищные орды ненасытных кочевников, было
естественным, но невыполнимым. Недолго царили мир и покой в
приграничных русских землях: хазар сменяли печенеги, печенегов торки,
торков половцы, половцев татары. Надежных заслонов на пути кочевников
не было, лишь упреждающие походы в степь спасали на какое-то время
Киевскую Русь от нашествия незваных гостей.
И только запорожцы
стали надежными защитниками южнорусских рубежей. Придя с князем
Дмитрием Вишневецким во второй половине ХУ1 века на Хортицу, казаки
стали полноправными хозяевами Приднепровской степи. С того времени
местонахождение Сечи неоднократно переносилось - то на остров
Томаковку, то на Микитин Рог, то на Чертомлыцкое Речище, то на
Камянку, то в урочище Олешки, то на реку Подпильну. Но всегда отцом
запорожцам был Велыкый Луг, начинавшийся сразу за порогами, и
тянувшийся чуть ни до самого Днепровского лимана, матерью была Сечь. А
выше нее по Днепру шумел Дид – Ненасытицкий порог, то едва слышно
переливавший воду через ряды валунов, то дико и натужно ревевший,
заглушая вокруг все звуки.
Необъятный степной простор и суровые
условия жизни способствовали выработке своеобразного характера
запорожского казака – терпение, бесконечную выдержку, с одной стороны, и
удаль, размах и отвагу, с другой. Степь со своим климатом и
опасностями требовала закалки, выносливости и взаимовыручки. «Стэп та
воля – козацька доля»,- гласит известная казачья поговорка. Казачье
братство – вот сильнейшее из оружий казаков. Для запорожца – человека
весьма набожного, самым большим грехом было бросить товарища в беде.
В те далекие от нас времена смерть казака за друга не было чем-то
особенным. Такого рода подвиги были делом обыденным, само собой
разумеющимся. Жителям Украины было мало дела до степных героев; они
отдавали должное их мужеству, отчаянной смелости, удали и находчивости –
и в то же время побаивались. Побаивались, так как случалось, низовые
казаки, сбиваясь в небольшие ватаги, заходили погулять и на Украину.
Но такие случаи были не правилом, а скорее исключением, кроме того,
жестоко наказывались войсковым правительством. В основном же запорожцы
были глубоко набожными людьми, чтившими заповедь «Не убий!»
Запорожскому войску требовалась горилка, хлеб, Украине – крымская соль,
рыба, мясо. Так и ладили низовые казаки с Гетманской и Слободской
Украиной. Десятки чумацких обозов везли через «вольности Запорожские»
соль и рыбу, а из городов и слобод Гетманщины отправлялись в Сечь
подводы, груженные хлебом. В порт Запорожской Сечи заходили греческие и
турецкие торговые суда, привозившие различные заморские товары.
Не
только мясо, соль и рыбу вывозили из Запорожья чумаки, они увозили с
собой предания, бувальщины и песни казаков о славных атаманах и
геройской смерти в неравных боях с крымчаками и турками бикетных
казаков. Вся Украина была заворожена теми песнями и преданиями,
рассказами о запорожской вольнице. И вставала до самого поднебесья
легендарная Савур-могила, воспетая не раз кобзарями. В Сечь, в эту
украинскую Мекку, тянулись с поводырями кобзари со всей Украины, чтобы
припасть к славному источнику рыцарства и мужества. И тогда рождались
думы и песни о козацкой доле, от которых туманились слезами, блестели
удалью и гордостью глаза слушателей. Эти думы и песни заставляли
украинских парубков бросать ненавистную учебу в бурсах и коллегиумах и
бежать в Сечь.
Предания, думы и песни да названия балок, урочищ и
могил являлись памятниками ратных подвигов запорожских казаков. Украина
всегда помнила, что у нее есть рыцарство, есть защита и гордость. На
этих песнях и думах воспиталось не одно поколение патриотов своего
отчего края. Привезли их с собой на Кубань в конце ХVIII столетия и
черноморцы – потомки славных запорожцев.
Черноморская кордонная линия
За несколько месяцев до переселения черноморцев на Кубань, генерал И.В.
Гудович по приказу Екатерины Второй исследовал состояние дел на
Кубанской Линии, учрежденной сразу после перехода Правобережья в состав
России. В рапорте от 16 января 1792 г. он писал: «Из числа полагаемых
егерских баталионов здесь на Линии находится только четыре баталиона
Кавказского егерского корпуса. Бывший же в Кубанском корпусе егерский
Кубанский корпус по повелению покойного генерал-фельдмаршала (Г.А.
Потемкина – Н.Т.) в исходе 1790 года отсюда взят в армию. Нужно однакож,
чтобы оный поставлен был здесь, как привыкший к здешнему
местоположению, самый способнейший род войска во вновь предполагаемых
крепостях по Кубани, и ежели оный корпус егерский прислан будет для
занятия крепостей, то как сие с ним сделается, тогда здесь 24
баталиона».
По расчетам того же генерала Гудовича, для Кубанской
Линии необходимо было не менее 16 батальонов. В своем рапорте
генерал-аншеф отмечал также особенности края: «Сверх того, поелику, как
теперь по вышеписанным причинам не можно далее занимать реки Кубани,
так и впредь по низкому местоположению внизу течения сей реки – и не
можно сделать связи во все простраство сей реки до Тамана, а остается
расстояния от Усть-Лабы до Тамана до 200 верст, на котором большая
часть земель низких, болотистых и невыгодных, начиная от Кубанского
незанятого редута, показанного на плане, то дабы закубанские народы,
проходя внизу чрез Кубань, не могли прокрадываться к берегу Азовского
моря и Дону, нужно чтоб Ейское укрепление, лежащее на берегу Азовского
моря, осталось занятое войсками, и для того в Азове необходимо надобно
содержать полный баталион гарнизонный, а пока оный не уформируется,
то нужно содержать там баталион полевой пехоты и при нем две пушки от
полевой артиллерии, из которого и отделить до 15 человек Ейскому
укреплению» .
Екатерина Вторая рассмотрев все обстоятельства,
связанные как с охраной рубежей, так и колонизацией края, сообщенные
И.В. Гудовичем, решила по-своему, она дала жалованную грамоту на
кубанскую землю Черноморскому казачьему войску по его же просьбе и
вменила в обязанность казакам охранять границу с Турцией, проходившей
по Кубани. Армейские части сохранялись лишь в Фанагорийской и
Усть-Лабинской крепостях, все остальные кордоны от устья Лабы до Бугаза
перешли в ведение переселившихся черноморских казаков.
Сразу же
по прибытии на Кубань черноморцы принялись за исполнение основного
наказа царицы, засвидетельствованного в дарственной грамоте от 30 июня
1792 года – «Войску Черноморскому предлежит бдение и стража
пограничная от набегов народоа закубанских».
23 мая 1793 года в
Усть-Лабинской крепости кошевой атаман Захарий Чепига вручил
полковнику Кузьме Белому ордер, в котором указывалось: «Для учреждения
и содержания по Кубанской границе кордонной стражи с тысячной
командой определены Вы…» Полковнику К. Белому предписывалось ехать с
командой вниз по Кубани и, начав от Воронежского реданта, до Казачьего
ерика, расставлять кордоны «расстоянием один от другого в десяти
верстах, с определением на каждый кордон по одному старшине и 50
человек казаков». Самому же полковнику с оставшимися при нем казаками
следовало расположиться «посреди оных кордонов, дабы с обеих сторон от
кордонных старшин поскорее рапорты доходить могли».
От Тамани же,
вернее от Бугаза, вверх по Кубани до самого Казачьего ерика кордоны
расставлял осенью 1792 года полковник К. Кордовский.
В том же 1793 году полковником Белым было установлено двенадцать
кордонов; сам же он, как и приказывал ему атаман З. Чепига,
расположился с небольшим отрядом сначала в Копыле, а затем вернулся в
Карасунский Кут.
Названия кордонов первоначально возникали
произвольно, чаще по прежним наименованием укреплений или урочищ:
Ореховатый, Одношевный, Видный и т.д. Но уже в следующем 1794 году З.А.
Чепига приказом закрепил за многими из них новые названия.
Переименованы были почти все посты, находящиеся вблизи войскового града
Екатеринодара. Свои новые названия кордоны получили по именам великих
князей. Таким образом, на плане Черноморской кордонной линии
появились кордоны Константиновский, Александровский, Павловский,
Елизаветин, Марьянский…
Бывший Армейский кордон, возникший в конце
мая 1793 года у западной опушки Красного леса, в нескольких верстах от
бывшего Римского фельдшанца, стал называться Ольгинским. Своим новым
названием пост этот был обязан великой княгине Ольге, дочери будущего
царя Павла I.
В 1797 году кордонов в Черноморской линии насчитывалось уже более 20. Вся линия первоначально была разделена на три части:
1-я начиналась с Воронежского поста и заканчивалась Главным Екатеринодарским;
2-я - с дистанции Екатеринодарского до Славянского;
3-я включала в себя пространство от Славянского кордона до Бугазского
поста, стоявшего на самом берегу Черного моря у прежнего устья Кубани.
На Черноморской кордонной линии несли службу 2072 казака, из которых
половину составляли конные, а другую – пешие. После незначительной
реорганизации, произведенной в 1806 году, кордонная линия насчитывала 27
постов, разделенных на четыре части. В то время изменилось число
казаков, служащих на кордоне: во 2 –й части гарнизон кордона состоял из
166 человек, 3-й – 175. Однако уже в следующем году число кордонных
казаков во 2-й части увеличили до 313, а в третьей до 215 человек.
Накануне Кавказской войны
В июне 1807 года с инспекцией Черноморской кордонной Линии и войска
приехал на Кубань Херсонский военный губернатор Дюк де-Ришелье. О своей
поездке в Черноморское казачье войско граф Де –Ришелье так писал в
рапорте высшему начальству: «От разлития в настоящем году воды, подобной
которой никто из тамошних жителей со времени их туда переселения не
запомнил, воздух там… самый неблагоприятный для здоровья, а потому в
Черноморских границах, как и в селении Полтавском, которое по низменному
своему положению окружено также камышом и водою, пребывание
регулярного войска, наполняемого беспрерывно новыми людьми, сопряжено с
немалою опасностью, особливо в последней половине июня и в августе…»
Далее Херсонский военный губернатор отмечал состояние линии: «Во всю
дорогу, начиная от первой, от Тамани, станции до Екатеринодара, везде в
виду моем были учреждены по границе кордоны… При каждом кордоне
особые часовые на нарочито для того сделанных возвышениях. И сверх
того продолжаются казачьи разъезды. Всю границу по Кубани занимают
семь казачьих полков, из коих четыре конных, а три пеших…»
Из
донесений последних командующих Кубанским корпусом мы знаем, что на
Кубанской границе находилось до 13 тысяч солдат, которые охраняли
практически пустую степь. Из «Рапорта о состоянии Кубанского корпуса в
полках, батальонах и командах людей и лошадей», подписанном генералом
А.В. Суворовым 5 апреля 1778 года в Благовещенской крепости, следует,
что в том году в корпусе находилось 237 офицеров, 596 унтер-офицеров и
8303 рядовых солдат. Всего в строю находилось 10 654 человека. В годы
правления атамана Ф.Я. Бурсака границу по Кубани охраняли всего лишь
три с половиной тысячи казаков. Генерал И.В. Гудович говорил о егерях
как о самом способном роде войск для несения кордонной стражи. Дюк
де-Ришелье с симпатией относившийся к черноморцам, нашел нужным донести
Александру I, что казачьи полки являются самыми подходящими для
охраны границ войсками. В те времена среди высокопоставленных военных
ходили слухи о ненадежности казачьих кордонов на Кубани и поднимался
вопрос о постепенной замене казачьих полков регулярными войсками. Граф
де-Ришелье решительно отстаивал казачью систему охраны границ,
справедливо считая ее наиболее приемлемой. Полки регулярных войск,
присылаемые с тем или иным заданием в Черноморию, часто тяжелым
бременем ложились на селения и даже на войсковой город Екатеринодар,
жители которого были обязаны предоставлять квартиры и снабжать солдат
провиантом.
«Представив в высочайшее вашего императорского
величества благоусмотрение,- писал в своем донесении Александру 1 14
июля 1807 г. Херсонский военный губернатор, - с одной стороны,
опасность, какой всегда и неизбежно в настоящем году 12-й Егерский
полк, в Екатеринодаре расположенный, чрез наводнение подвергнуться
может, а, с другой, что Черноморское войско само собою в состоянии
отражать хищнические закубанцев набеги, я нашел себя в необходимости…
предписать шефу 12-го Егерского полка, генерал-майору Гангеблову; коль
скоро разлития вод позволит, выступив из Екатеринодара, следовать в
Тамань, и с штабом, по лучшей удобности, приказал расположить в Керчи и
Ениколе».
Черноморская кордонная линия в лучшие для войска времена
производила на инспектировавших ее генералов хорошее впечатление.
Атаман Ф.Я. Бурсак покорил графа Де-Ришелье своим мужественным
обаянием. Военный губернатор хвалил его в своих реляциях и рекомендовал
наградить за образцовый порядок в войске, что и было сделано
Александром Павловичем. Ф.Я. Бурсаку был пожалован орден Св. Анны.
Спустя несколько лет, уже при атамане Г.К. Матвееве, Черноморская линия,
как впрочем и все войско, имела другой вид. Прежний порядок,
заведенный в войске при Бурсаке, был порушен, служба на кордонах
ослабла, и в Черноморское войско для поддержания должной воинской
дисциплины были присланы пришлые офицеры, не считавшиеся с укладом и
традициями черноморцев. Стоит отметить, что несмотря на все выгоды,
которые имело войско при атамане Бурсаке, сама личность Федора
Яковлевича, а прежде всего, его дела оцениваются историками весьма
неоднозначно.
Крутые меры, предпринимаемые им в деле усмирения
закубанцев, походы за Кубань, называемые репрессалиями, принесли
обратные желаемому результаты. Вместо «замирения», военные действия на
Кубани приобрели особое ожесточение, но иначе, видимо, нельзя было
убедить горцев в том, что их набеги в пределы Черномории не будут
оставаться безнаказанными. Репрессалии стали проводиться с 1804 г.
после очередного нападения горцев на прикубанские хутора черноморцев.
Однако в год инспекции Дюка де-Ришелье меры Ф.Я. Бурсака, казалось,
дали свои положительные плоды. «Однак же и Сапсуги, кроме хищничества,
тайно и коварно ими иногда производимого, не осмелились до сего
времени явно сделать нападения», - отмечал Херсонский военный
губернатор, знавший черноморцев еще как запорожцев. Он увидел разницу и
перемену, произошедшую с ними за какие-то два десятилетия. «Жители,
обзаведшиеся домами и хозяйством, представляют не то уже странное
общество, которое прежде в бывшей Запорожской Сечи составлено было, -
писал губернатор в донесении. – Люди, осемьянившиеся, не те уже
марнотравцы (моты – Н.Т.), которые все, что не собрали, каким бы то
образом, но разточили; они теперь, по-видимому, трудолюбивые.
Поступившие в сформированные полки казаки-люди самые видные, крепкого
сложения и хотя разноцветно, но пристойно одетые. Офицеры большею
частию молодые, старающиеся друг перед другом себя отличить. Атаман в
полторы сутки собрал и представил конный полк».
Видя энергию и
заботу атамана в деле обустройства войска на новых землях, Херсонский
военный губернатор для вновь заведенных конных заводов в Черномории
ходатайствовал перед начальством о доставке в войско жеребцов хорошей
породы. Немного позже Де-Ришелье поддержал инициативу Ф.Я. Бурсака по
созданию в Екатеринодаре суконной фабрики, способствовал открытию
первого в Черномории училища.
Преемник Дюка де-Ришелье на посту
Херсонского военного губернатора граф Де-Тотт, хотя на словах и обещал
всестороннюю поддержку, советуя атаману Матвееву продолжить начинания
Бурсака, но дальше обещаний дело не шло.
Военного министра А.А.
Аракчеева больше интересовали не порядок и обустройство Черноморского
войска, и даже не его боеспособность, а во сколько обходится казне
кордонная линия, само войско и нельзя ли сократить довольствие и
жалованье, а то и вовсе изъять их у старшин и казаков войска.
12
октября 1808 г. Дюку де-Ришелье из Военного министерства пришел запрос
министра Аракчеева. В нем были поставлены такие вопросы:
«1. Сколько находится на службе полков Черноморского войска, получающих содеражание от казны ?
2. Сколько из них куда и для чего именно командировано и сколько находилось в службе в пределах войска ?
3. В чем состояла служба казаков на границе, через какое время
сменялись и далеко ли от домов находятся кордоны ?»
4 ноября того же года Де-Ришелье отвечал Аракчееву: «На всем сей
границы пространстве Черноморцы имеют соседей у себя черкес, людей
самых беспокойных, коих промышленность и упражнение есть грабеж и
хищничество… В прошедшие времена, когда злодейства черкес превосходили
меру терпения, производимы были репрессалии против них; и у них
отнимаем был скот и обращался в награду войска…Из сего Ваше сиятельство
заключить изволите, что Черноморцы, имея жительство на границе и
защищая ее собою от набегов, несут службу сколько для государства
полезную, столько, смею сказать, претрудную. Черкесы, встречая на сей
стороне Кубани черноморцев, не смеют и не могут далее простирать своих
набегов; а трудную потому что казаки, кордонную цепь содержащие,
должны день и ночь быть готовыми встретиться с неприятелем и сражаться
с ним. К сим трудностям присовокупить должно самое местоположение –
на самом большом пространстве от устья Кубани вверх к самому
Екатеринодару, берег низменный, покрытый вовнутрь земли камышом. Места
сии – суть самые нездоровые. Смею уверить Ваше сиятельство, что тут
одни Черноморцы, люди ко всему трудному привыкшие, могут только
оберегать границы от злодеев, ибо известно какой потери в людях стоило
расположение на сей земле регулярных войск. Ваше сиятельство, из сего
благоусмотреть изволите, что Черноморское войско по роду службы, им
несомой, заслуживает внимания правительства, но то неоспоримо, что
Черноморцы испытывают неудобность самим казакам довольствовать себя.
Можно согласиться,- пишет далее Де-Ришелье,- с тем, что войсковых
доходов могло бы доставать на закупку провианта для кордонной службы,
но от сего употребления не могло бы быть остатка или экономии для
непредвидимых надобностей».
В том же рапорте граф Де Ришелье
обращает внимание Военного министра на малочисленность мужского
населения Черноморского войска и предложил переселить в Черноморию 25
тысяч малороссийских казаков. Его предложение о переселении было
утверждено в 1809 году Александром 1. Довольствие старшин и казаков
войска было оставлено прежним, но ответ такой стоил Де-Ришелье карьеры.
Вскоре он оставил службу в России и выехал во Францию.
Что же
представляла собой Черноморская кордонная линия в первые два
десятилетия своего существования ?.. Это была цепь небольших, но
довольно сильных укреплений, протянувшихся по правому берегу Кубани от
Усть-Лабинской крепости до Бугаза.
Кордон обычно состоял из
глубокого рва и высокого вала, остроженного колючим кустарником, обычно
боярышником. У кордона имелись ворота, чаще дощаные, которые на ночь
«забивались» (то есть запирались) деревянным брусом. В самом кордоне
размещались турлучные казармы – одна для офицеров, а другая для
рядовых казаков, конюшни, арсенал и кузница. У ворот выставлялся
внутренний караул. На бастионе, устроенном в непосредственной близости
от ворот, устанавливалась пушка. Рядом стояла и вышка с маяком.
Маяком называлось сооружение из высокого оструганного столба,
обмотанного сверху до низу соломой или паклей и облитый смолой. В
случае ночного нападения горцев, казаки поджигали маяк и таким образом
давали знать соседним постам о вторжении в пределы войска
значительного скопища горцев. Днем же «маячили» при помощи больших
плетенных из лозы шаров о передвижении горских отрядов, при прорыве
линии палили из вестового орудия. На вышке попеременно несли караул
рядовые казаки. Они неусыпно следили за левым берегом Кубани.
Первоначально кордоны были весьма небольшие по размерам и количеству
несших в них службу казаков. Иногда некоторые из них разрастались за
счет возникавших рядом слобод и хуторов. Расстояние между кордонами
также было неодинаковым, все зависело от особенностей местности и
степени опасности.
Каждый кордон имел несколько пикетов и батареек.
Батарейки устанавливались вблизи постов в наиболее опасных местах,
где закубанцы по косам и отмелям могли легко переправиться через
Кубань. Батареи эти мало чем отличались от постов, но были гораздо
меньше размером. На каждой такой батарее у орудия несли караул от пяти
до десяти казаков и с одним урядником. На высоком бруствере стояла
обычно трехфунтовая пушка. Хотя батарейка в случае нападения горцев
была весьма слабым укреплением, но пикет являлся еще менее надежным
местом для отражения атаки. Пикет как и кордон обносился вокруг валом и
рвом; в его середине стояла высокая вышка с маяком, а при ней
небольшая турлучная казарма, как правило, совмещенная с конюшней. На
пикеты выставлялось по два-три казака. Ставились они, как и батарейки,
у кос и «лазок», то есть в самых опасных местах, и служили больше для
устрашения горцев, чем для отражения их атак. Основное назначение
пикета – связь с соседними постами и укрытие для разъездов в случае
неожиданного нападения большого отряда горцев.
Кроме батареек и пикетов пешими казаками устраивались залоги. Они делались в густых зарослях камыша или в прибрежном лозняке.
Ранним утром из кордонных ворот выезжал «световой» разъезд. Он
«открывал» дистанцию. Конные казаки внимательно осматривали весь берег,
отыскивая следы переправившихся и затаившихся для внезапного
нападения абреков. Осмотрев дистанцию, разъезды встречались на
съездных пикетах, оповещали друг друга о замеченных подозрительных
знаках, после чего возвращались в кордон и докладывали начальнику о
состоянии дистанции. Лишь после этого начальник поста разрешал
выгонять на пастьбу скот и отправляться в путь ночевавшим в кордоне
путникам.
Особенно тяжело приходилось казакам нести службу в
залогах и на батарейках. Летними ночами их безжалостно поедали тучи
ненасытных комаров, а зимней ночью приходилось мерзнуть без костров (в
целях предосторожности запрещалось даже курить). Шла беспрестанная
дуэль пластунов с горцами и преимущество было всегда на стороне
затаившегося в кустах закубанца. Кто раньше обнаружит противника и
примет надлежащие меры, тот и одержит верх в стычке.
Казакам-пластунам приходилось подобно индейцам Северной Америки
подмечать малейшие перемены, поэтому они знали в своей дистанции каждый
куст и каждую былинку. Предупредительным сигналом для пластуна мог
стать сорочий крик, комариный рой, зависший над камышем или тяжелый
плеск воды. Чего не замечал глаз казака, то не ускользало от его уха.
Немало известно случаев, когда пластуны спасали кордон, хутор и
селение от разорительного набега закубанцев. Горстка смельчаков
вступала в перестрелку с превосходящим иногда во много раз противником
и не позволяла ему захватить скот и переправить его через Кубань.
В 1808 году на кордонную службу войско отрядило семь полков, сверх
того один полк был направлен с флотилией полковника Паливоды в
Дунайский поход. Остальные 12 полков несли внутреннюю службу.
С
самого начала русско-турецкой войны 1806-1820 годов пришли в оживление
закубанцы, и Черноморское войско было занято непрестанным отражением
нападавших черкесских партий. «Занятие сие,- как отмечал в т о время Дюк
де-Ришелье, - совершенно отняло у казаков время, нужное
хлебопашеству». К тому же, большая часть продовольственных запасов
пошла на пропитание прибывших из Полтавской и Черниговской губерний на
поселение в Черномории малороссийских казаков. Тем не менее,
полуголодные казаки кордонной линии «всегда с желаемым успехом»
отражали нападения горцев, и граница по Кубани была надежно защищена.
Неравный бой у Ольгинского кордона
В конце апреля 1807 года эскадра адмирала Пустошкина подошла к Анапе и
принялась обстреливать с моря турецкую крепость. Военный гарнизон, а
вместе с ним и все турецкое население с анапским пашей во главе
покинули город и бежали в горы. Разгромив крепость и взорвав стены
русская эскадра покинула Анапский рейд, взяв курс с богатыми трофеями
на Севастополь. Турецкий паша, которому пришлось устраиваться в горах,
поднял против России почти все черкесские племена Закубанья.
В
июне 1809 года из Севастополя снова прибыла эскадра под командованием
капитан-лейтенанта Перхунова, а вслед за нею из Черномории по
требованию командования Российской армии к Анапе были отправлены 300
черноморских казаков и два батальона егерей. Этот отряд с тяжелыми
кровопролитными стычками подошел к стенам Анапы, но вынужден был
вернуться в Черноморию.
В том же году горцами был сожжен и
полностью уничтожен со всем казачьим гарнизоном Ново-Григорьевский
кордон, находившийся в плавнях между Кизилташским и Ахтанизовским
лиманами. А в верховьях Кубани, на Старой Линии, была захвачена и
уничтожена станица Каменнобродская. Ворвавшись в станицу черкесы
разбили двери станичной церкви, в которой укрывалось от опасности
население, вырезали более 400 человек, в основном стариков, детей и
женщин. И в том и в другом случаях в набегах участвовали огромные в
несколько тысяч человек партии горцев.
Особое озлобление закубанцев
вызвали походы черноморцев под командованием атамана Ф.Я. Бурсака за
Кубань. В ответ на репрессалии 1803-1807 годов черкесы предприняли
попытки захватить и разграбить стоявшие недалеко от Кубани Корсунское и
Поповичевское куренные селения.
Зима в тот год была очень суровой. В
конце декабря месяца ударили сильные морозы; в лиманах и на степных
речках стали замерзать отмели, а январская стужа сковала льдом даже
быстрые воды Кубани.
В самом конце 1809 года начальник 3-й части
полковник Магеровский, получив от лазутчика известие о скоплении за
Кубанью горцев, послал четырех казаков «для осмотра черкесских следов»
на Кара-Кубанский остров. Этот остров, находившийся у Раздер, где от
Кубани уходит к Азову Протока, служил горцам местом сбора предстоящего
нападения на хутора и станицы Черномории.
Казаки осмотрели остров
и нашли на нем до 50 черкесских шалашей. На следующий день за
Кубанью, недалеко от острова, казаками «во многих местах усмотрены
были горящие огни», а днем было замечено, что черкесы переправляются
небольшими группами на Кара-Кубанский остров. Сразу стало очевидно,
что за Кубанью образовалась большая партия горцев, и что готовится
вторжение в пределы Черномории.
В Славянский кордон для
подкрепления были откомандированы 54 казака с обер-офицером. В
дистанции всей третьей части наступило тягостное затишье. Установилась
морозная погода, очень благоприятная для переправы и внезапного
нападения, но горцы не спешили нанести решительный удар, а выжидали.
Их небольшие группы переправлялись в различных местах части, как бы
нащупывая наиболее слабые звенья в кордонной цепи. В ночь с 1-го на
2-е января 1810 года три черкеса переправились в дистанции Ольгинского
кордона чуть выше поста, между третьим и четвертым пикетами. Они
увели с хутора Корсунского казака три лошади. В ту же ночь в дистанции
Великомарьинского кордона горцы захватили в плен отправившихся было
ночью «для поднятия вентеря» казаков Иосифа Дейнегу и Демьяна Шурка. 2
января в небольшом количестве закубанцы переправились немного ниже
Ольгинского поста и «неизвестно где захватили трех лошадей». В то же
самое время партия абреков переправилась в дистанции
Ново-Григорьевского кордона, между кордоном и Широкою балкою, сожгли на
пикете маяк и несколько стогов сена 22-го Егерского полка. Черкесы до
десяти человек прошли по льду Кизилташского лимана и сожгли неподалеку
от Бугаза вышку, после чего на линии вновь наступило затишье.
Тщательно все взвесив, горцы приступили к решительным действиям. «Сего
месяца 9-го против 10-го числ ночью, - рапортовал атаману Бурсаку
полковник Л. Тиховский, - закубанские хищники, переправившись по льду на
сию сторону повыше Ольгинского кордона, промежду 3-м и 4-м пикетами,
взяли в плен жительствующих невотдаль Круглика футором отставного
козака куреня Ивонивского Алексея Гусара и полка войскового полковника
Торяника Михайла Хлуда и рогатого скота 25 штук, и часть разных из
одеяния вещей». Эти же черкесы захватили в другом месте пару волов и
разделились на две части. Одна пошла к прежней переправе, находившейся
между третьим и четвертым пикетами, а другая отправилась через Красный
лес вниз по Кубани. В лесу черкесы «нашли» на пасеку казака Чернобая и
забрали из погреба до 150 пней пчел.
Ночной разъезд Ольгинского
кордона напал на след горцев. Казаки нашли место переправы через
Кубань и отбили у абреков, пару волов, которых закубанцы не успели
перевести по льду на другой берег. В это же время другая партия горцев
прошла Красный лес и, минуя выставленную полковником Тиховским залогу у
переправы, в десяти верстах от поста ушли на левый берег.
После
этого нападения по всей третьей части наступила тишина, продолжавшаяся
около недели. Завершилась она кровопролитным сражением. В ночь с 10-го
на 11-е января пешие и конные черкесы до 200 человек стали
переправляться ниже Ольгинского кордона, в том самом месте, где
полковник Тиховский, учитывая свою прежнюю промашку, устроил надежную
залогу из 25 казаков с хорунжим. Залога встретила горский отряд ружейным
огнем. Услышав тревогу, Л. Тиховский отправил к залоге подкрепление
из 75 человек с хорунжим Жировым. Прибыв на место перестрелки, казаки
сразу же вступили в сражение, которое длилось четыре часа. Утром
казаки обнаружили на льду пять черкесских трупов; много горцев
отступили ранеными. У казаков же потерь не было.
Не успел рапорт
Тиховского об успешном отражении горцев лечь на стол атамана Ф.Я.
Бурсака, как на долю казаков Ольгинского кордона выпало новое
испытание. На следующую ночь закубанцы предприняли новую попытку
прорвать линию в той же дистанции. Поздней ночью партия абреков до 100
человек вновь стали переправляться по льду недалеко от залоги. По всей
дистанции была сделана тревога. На подмогу к залоге срочно прибыл
Тиховский с 50 казаками. Едва казаки отразили первое нападение, как к
полковнику явился с кордона нарочный с сообщением о том, что выше
поста на правый берег переправилось около 500 черкесов, а на левой
стоит более десяти гарб. Сотник Виташевский со своими казаками и
Жировой устремились к месту нового прорыва. Черкесы попытались
закрепиться на правом берегу, и, как сообщал в рапорте Л. Тиховский,
«усмотрев идущих к нам казаков, бросились в атаку». Сражение приняло
ожесточенный характер. «Ружейный огонь происходил так сильно,-
замечал Тиховский,- что наши казаки (находившиеся вместе с ним в
залоге – Н.Т.) приходили в чаяние».
Полковник подкрепил залогу
несколькими казаками, сам же с хорунжим Крюковым и двадцатью казаками
отправился в сикурс. Увидя подкрепление и полковника в своих рядах,
казаки, отражавшие нападение многочисленного противника,
приободрились. Но силы были явно неравные, и казаки не могли вытеснить
горцев за пределы войска. Закубанцы же, оставив против небольшого
казачьего отряда 400 человек, направились к Ивановскому куреню и
Круглику. Полковник Тиховский еще во время нападения первой партии
горцев на залогу, отправил нарочного в Ивановское селение к командиру
егерской роты майору Бахманову с предупреждением о нападении, что не
позволило закубанцам жителей куреня и квартировавших там солдат
застать врасплох.
Подойдя к Ивановской черкесы услышали барабанный
бой и увидели готовую к сражению роту солдат. Не желая испытывать
судьбу черкесы повернули назад. По пути к Кубани они разграбили хутор
ивановского казака Федора Головка, захватив его с женой и шурином в
плен. Кроме того, они увели с собой за Кубань жену отставного гусара с
двумя малолетними сыновьями и дочерью, убили казака Григория Зинченко и
угнали с его хутора 50 коров.
Черкесы привели пленных и скот к
переправе, где все это время продолжался бой, и принялись переправлять
добычу через Кубань, но казаки, воодушевленные полковником Тиховским,
предприняли атаку и отбили скот. Лишь одну корову, видя, что ее не
удастся перевести, разозленный черкес столкнул с высокого обрыва, и она
разбилась об лед. Попытавшуюся было бежать жену казака Головко
черкесы зарубили саблями, остальных же шесть пленников были уведены за
Кубань. Сражение длилось более шести часов; на месте его осталось
восемь черкесских трупов, казакам же и на этот раз не было причинено
никакого урона, кроме, расхода боеприпасов.
Новое затишье
продолжалось меньше недели и походило на короткий роздых. Полковник
Тиховский дважды просил войсковое начальство усилить Ольгинский
кордон, перебросив сюда до двухсот или даже трехсот казаков с
орудиями; его рапорты напоминали сигналы СОС.
Утром 18 января вестовая пушка Ольгинского кордона вновь возвестила
линию о нападении горцев. На этот раз все предыдущие сражения не шли ни в
какое сравнение с разыгравшейся кровавой баталией.
Преступной
выглядела беспечность высшего кордонного начальства и самого атамана,
оставившего без должного внимания предыдущие нападения горцев в
дистанции Ольгинского кордона. Из рапортов Тиховского можно было
сделать вывод о готовящемся вторжении многочисленного отряда горцев и
своевременно укрепить этот участок линии.
18 января в девятом часу
утра отправленный вниз по Кубани из Ольгинского поста разъезд заметил
переправлявшихся в небольшом количестве между вторым и съездным
пикетами горцев. Начальник разъезда зауряд-хорунжий Жировой нарочным
сообщил Тиховскому о горцах. Полковник сразу отправил в подкрепление
Жировому сотню казаков и собирался отправить к командиру гренадерского
полка подполковнику Черкасову нарочного с просьбой о помощи, но
опоздал всего лишь на несколько минут. В то время, когда он дописывал
рапорт, черкесы, переправившиеся на правый берег, заполнили собой все
прибрежное пространство и перекрыли все дороги. Пробраться вестовому к
Полтавскому селению не было никакой возможности. Истинное намерение
закубанцев разгадать было нетрудно – они стремились напасть на
Ивановский или другой ближайший курень и разграбить его. Полковник
Тиховский вначале предполагал, что горцы предпримут нападение на
Мышастовское селение, но когда они обошли его стороной и понеслись в
глубь Черномории, он разгадал
их план.
В своем последнем
рапорте Тиховский писал: «По малости вверенной мне команды, в
разсуждении большого их (горцев – Н.Т.) количества, отразить нельзя». В
том же предсмертном рапорте, отправленном в штаб линии, прорвавшимся
сквозь черкесские заслоны казаком, была просьба: «Прошу в резолюцию
повелением не оставить». А написанные им торопливым почерком на
конверте слова полны трагизма: «Везти лист наискорее, ибо в
самонужнейшем деле». Резолюции ни полковник, ни большинство казаков
Ольгинского кордона уже не узнали.
Тем морозным утром горцы
переходили на правый берег открыто; шли двумя колоннами – конной и
пешей. Они были уверены в своей силе. В голове колонн развевались
знамена: белое и красное. Закубанцев насчитывалось свыше четырех тысяч.
Переправившись на черноморский берег, всадники (до трех тясяч)
устремились по дороге и за Красным лесом разделились на две группы; одна
понеслась к Стеблиевскому, а другая к Ивановскому куреням. Пешие
черкесы в одно мгновение заняли все подступы к посту. Горцы принялись
грабить и жечь хутора, находившиеся вокруг леса и по Ангелинскому ерику.
Они захватили в плен жителей хуторов и повели вместе с волами,
лошадьми и другой скотом к Кубани. Полковник Тиховский, услышав крики о
помощи, ружейные выстрелы, взял с собой до двухсот пеших и конных
казаков, трехфунтовую пушку с ящиком снарядов, вышел из кордона и
поспешил к месту переправы горцев. Это было весьма мужественным
решением, так как он обрекал себя и казаков на верную гибель. Спасти их
могло лишь прибытие подкрепления. Даже если бы полковник остался в
кордоне и отражал нападение из-за валов осаждавших его до трех сотен
горцев, никто не мог упрекнуть его в малодушии. Но Лев Тиховский не
пожелал оставаться пассивным наблюдателем разворачивавшейся в трех
километрах от поста драмы. Лишь небольшая группа казаков во главе со
старшиной Виташевским была оставлена в кордоне.
Сражение
продолжалось более трех часов. В тот день майор Бахманов рапортовал
атаману Ф.Я. Бурсаку: «Сего числа по полуночи в 10-м часу закубанские
хищники в весьма великом количестве, полагая примерно около пяти тысяч
конницы, атаковали селение Ивановское и окружили оное со всех сторон,
ударили с великою силою в центр селения – прямо на вверенную мне
роту». Несмотря на внезапность этого нападения солдаты и казаки не
растерялись и ответили дружным ружейным залпом. Майор Бахманов с 83
солдатами, «предвидя неминучую погибель», успел принять все меры к
защите жителей селения.
После очередного ружейного залпа, солдаты по
приказу майора с криками «Ура!» бросились в штыковую атаку. Встретив
такой решительный отпор, черкесы вынуждены были отступить из центра
Ивановского селения, оставив на месте сражения тела убитых
соплеменников. Отойдя, закубанцы через некоторое время предприняли еще
одну попытку захватить селение, но услышав пушечные выстрелы и
ружейную перестрелку на месте своей переправы, удовольствовались
грабежом окраинных хат и поспешили с
захваченным скотом к Кубани.
После этой сражения Бахманов настоятельно просил атамана Ф.Я. Бурсака
«в подпору к роте отрядить несколько конных казаков и хотя одну орудию,
без которой почти обойтиться нельзя».
Около четырех часов
сражались казаки Тиховского в открытом поле, лишенные какого-либо
укрытия с многократно превосходящим противником. Помощи ждать не
приходилось, так что оставалось рассчитывать на собственные силы и
везение. Черкесы окружали отряд смельчаков со всех сторон. Лишь в
начале этого кровопролитного боя команде есаула Гаджанова удалось
пробиться к Тиховскому со стороны Ново-Екатериновского поста.
Закубанцы несколько раз пытались было оставить в покое отряд Тиховского и
заняться грабежом, но полковник всякий раз не давал им оторваться, он
преследовал противника, зная сколько бед они могут наделать
беззащитным жителям ближайших хуторов. Казаки сдерживали и отвлекали
на себя колонну пеших горцев, не позволяя им углубиться в пределы
Черномории. Разгневанные неудачей черкесы обратились против отряда
Тиховского, стремясь его уничтожить, однако всякий раз картечные
выстрелы пушки осаживали и заставляли отступить назад ряды горцев.
К полудню, когда пешие черкесы стали мало-помалу рассеиваться и победа
казаков казалась близкой, с левого берега Кубани начала
переправляться еще одна партия горцев. Теперь сражаться уставшим и
израненным казакам приходилось на два фронта. А когда по черкесам был
выпущен последний картечный заряд, со стороны Ивановского куреня
налетела черкесская конница. Казаки редкими ружейными выстрелами
встретили первый кавалерийский приступ. За ним последовал второй,
третий… Вокруг полковника Тиховского и пушки завязалась отчаянная
схватка. Отразив пиками и саблями очередной приступ, казаки были
изрублены вместе со своим командиром озверевшими абреками. Дорого они
заплатили за смерть полковника и сражавшихся вместе с ним казаков.
Более полутысячи убитых – такова была цена победы закубанцев в том
сражении.
Старшина Виташевский рапортом докладывал атаману Бурсаку о
сражении своего командира с казаками: «При сражении казаки выбросили
все ружейные патроны и пушечные снаряды: ядерных 25 и картечных 25. А
как по большому закубанцев количеству устоять было неможно, убили
войскового полковника Тиховского и полка ему вверенного офицеров и
казаков». Более 30 раненых казаков было взято горцами в плен. После
гибели полковника с казаками большая часть закубанцев принялась
мародерствовать, а другая отправилась вслед за отступившей через
Красный лес горсткой казаков, прорывавшихся к Ольгинскому кордону. Но
не успели горцы настичь и уничтожить отступавших казаков, сикурс,
посланный полковником Магеровским из Славянского поста и состоявший из
46 казаков под командою хорунжего Глинского, почти одновременно с
ними подошел к Ольгинскому кордону и остановил горцев. Те поколебались
и, не решившись вступить в схватку, вернулись к переправе.
Для
исследования происшествия 19 января в Ольгинский пост прибыл
подполковник Черкасов. Вместе с Магеровским он ездил на поле сражения.
Магеровский после этой поездки составил рапорт Ф.Я. Бурсаку, в котором
отмечал, что закубанцы не ушли по домам, а расположились «на той
стороне по-над Кубанью близ побитых, лежащих на сей стороне казаков».
Роте егерей, прибывших вместе с подполковником Черкасовым в Ольгинский
кордон, поручено было собрать и похоронить в братской могиле тела
погибших казаков.
В тот же день, но несколькими часами раньше, на
Ольгинский пост прибыл с казаками войсковой старшина Бурнос. «По
прибытии сюда, - докладывал он начальству 20 января,- как сражения,
равно и неприятелей, на сей стороне не застал. На месте ж сражения,
кое происходило от оного кордона верст восемь, сыскал мертвых тел сто
семь, между которыми мог признать одного полковника Тиховского и двух
обер-офицеров – Кривкова и Жирового, коих собрал и перевез для
погребения к кордону».
Слишком поздно пришел на помощь и отряд
есаула Голуба, который сначала прибыл к Ивановскому селению, а потом
уже на поле сражения к Красному лесу.
Почти весь отряд Льва
Тиховского погиб вместе со своим командиром, лишь горстка казаков в 16
человек, видя неминуемую гибель, с раненым есаулом на руках и хорунжим
Плохим смогла уйти с места кровавой развязки и укрыться за воротами
своего кордона. Без пушки и патронов измученным и израненным казакам
ничего другого не оставалось делать. Уцелели еще несколько казаков,
подобранные тяжелоранеными на поле сражения.
Все 20 оставшихся в
живых казаков-участников этого сражения, «кои,- как сообщал атаман
Бурсак Дюку де-Ришелье,- с примерной храбростью и решительностию
сражаясь, отвратили предстоящую гибель жителям селений», и были
награждены.
Граф де-Ришелье проникся еще большим уважением к
черноморцам, и спустя полгода, посылая пришедшие из С.- Петербурга
Георгиевские кресты, писал Ф.Я. Бурсаку: «Объявить о таковом высочайшем
награждении по всему войску, с уведомлением совершенного моего
удовольствия за неустрашимость их сотоварищей, кои повиновением
храброму начальнику, исполнили долг свой, свойственный неустрашимым
солдатам. Я надеюсь, - писал он далее,- что каждый из войска за счастие
поставит следовать примеру полковника Тиховского, и окажут новый опыт
неустрашимости».
Атаману Ф.Я. Бурсаку предлагалось собрать всех
оставшихся в живых героев Ольгинского сражения в Екатеринодаре и на
Крепостной площади при построении всего войска вручить награды.
«Оставшиеся от умерших, если таковые окажутся, награды отправить в
Российский капитул», - предписывал военный губернатор.
Особого
торжества не получилось; более половины знаков отличия пришлось
отправить в капитул, так как многие казаки-участники Ольгинского
сражения умерли от ран, полученных на поле боя, другие же –
выздоровевшие, разошлись по глухим местам войсковой земли.
5
сентября 1810 года на Крепостной площади в Екатеринодаре Георгиевские
кресты с лентами были вручены девяти казакам-ольгинцам. Василия Каракая
для вручения награды пришлось разыскивать через Сыскное начальство
Ейского округа. Его искали на Камышеватой, Ясенской и других косах все
лето и осень. И только 2 декабря есаул Плохой рапортовал Ф.Я. Бурсаку:
«Василий Каракай по отыскании при сем к Войсковому правительству
присылается».
Награды в Екатеринодаре получили казаки: Федор
Шмалько, Иван Костенко, Сергей Минько, Марко Бондаренко и Куприян
Белый. Все они были неграмотны и за них в реестре о получении наград
расписался сотенный есаул Капинос.
Живых героев Ольгинского
сражения наградили, а чествовать мертвых тогда еще не принято было.
Они исполнили свой долг и награждать их за это должен был суд Вышний.
Памятников в те времена в Российской империи было мало, да и те лишь
царственным особам – Петру Первому, Екатерине Второй… Говорить же о
монументе ольгинским казакам и Тиховскому, исполнившим свой воинский
долг, никому и в голову не приходило.
Установление памятника казакам-героям
Долгие годы никто из войскового начальства и думать не смел о том,
чтобы отметить подвиг полковника Льва Тиховского и казаков, павших
героями на поле сражения, но память о самоотверженности казаков была
жива среди черноморцев, особенно тех, которым доводилось служить на
Ольгинском кордоне. И вот в мае 1851 года у казаков, несших кордонную
службу в тех самых местах, где сражался и погиб полковник Тиховский,
возникло желание увековечить память о героях. Командир 3-го конного
полка Степан Барыш-Тищенко, выполняя желание подчиненных, собрал деньги,
пожертвованные теми для надгробного памятника ольгинским казакам.
Деревянный крест, стоявший на братской могиле более 40 лет, сгнил и
упал. Собранные деньги с нарочным подполковник Барыш-Тищенко отправил в
Екатеринодар есаулу Ивану Попке, бывшему тогда письмоводителем
Наказного атамана Черноморского войска. В письме, приложенном к
деньгам, полковник писал: «Милостивый государь Иван Деомидович!
Вверенного мне 3-го конного полка воинские чины, значащиеся в
прилагаемом у сего подписном листе по приглашению моему сделали
доброхотное приношение денег в числе 45 рублей 48 копеек серебром для
сооружения памятника на могиле покойного войскового полковника
Тиховского, вместе с сотрудниками окончившего живот свой на поле битвы в
границах наших с горцами».
45 рублей – сумма по тем временам
значительная, на нее можно было купить подворье в Екатеринодаре, но
поставить на эти деньги хороший каменный памятник, как выяснилось
позже, нельзя было. Однако деньги эти сыграли свою роль в деле
увековечения, а, вернее сказать, сохранения благородной памяти о
казаках-героях. Как и просил Степан Барыш-Тищенко, И.Д. Попка сделал
доклад о поступившей сумме Наказному атаману генерал-лейтенанту Г.А.
Рашпилю.
28 мая 3-й конный полк находился на марше, направляясь к
станице Уманской, и командир полка писал свое письмо в штаб войска на
одном из привалов, когда казаки проходили недалеко от Екатеринодара. Из
подписного листа видно, что подполковник Барыш-Тищенко пожертвовал на
сооружение памятника больше всех денег. В Атаманской канцелярии не
знали, как поступить с деньгами, а точнее с желанием казаков соорудить
памятник на братской могиле. Из выписки законов Российской империи,
сделанной А. Кияшко, следовало, что «сооружение памятников и монументов
принадлежит к ведомству Министерства внутренних дел». Из всей
пространной переписки, сделанной письмоводителем по данному случаю,
следовало, что разрушать старинные памятники и здания запрещалось, но
при строительстве новых зданий и возведении памятников - «обращаться за
помощью к государственной казне» можно было лишь при «недостаточности
городских сумм» с представлением планов и смет, испрашивая всякий раз
высочайшего разрешения через Комитет Министров.
Заменивший И.Д.
Попку письмоводитель А. Кияшко прислал подполковнику Барыш-Тищенко
уведомление о получении Войсковой канцилярией 45 рублей и 83 копеек. В
нем же указывалось, что деньги эти «имеют храниться до воспоследования
и подлежащего по этому предмету (т.е. сооружению памятника – Н.Т.)
распоряжения».
Распоряжения пришлось ждать очень долго. Прошло два
года, а дело со строительством памятника ничуть не продвинулось; деньги
по-прежнему оставались при Атаманской канцелярии. 6 февраля 1853 года
письмоводитель Кияшко обратился с докладом к атаману Я.Г. Кухаренко:
«Командир 3-го конного полка подполковник Степан Барыш-Тищенко при
отзыве к письмоводителю Атаманской канцелярии от 28-го мая прошлого
1851 года… препроводил 45 руб. 83 копейки серебром, добровольно
пожертвованные воинскими чинами 3-го конного полка на сооружение
памятника на могиле войскового полковника Тиховского, скончавшегося
вместе с сотрудниками на поле битвы с горцами. Деньги эти по настоящее
время находятся в ведении Атаманской канцелярии без всякого
употребления, какового для них и впредь скоро не предвидится. А
законами повелено: «Сверх сего, для вящего усиления способов приказа,
Войсковой Наказный атаман обязан иметь неослабное попечение, дабы
находящиеся в ведомстве присутственных мест и станичных правлений
денежные суммы, от коих не ожидается скорого судебного решения или, в
употреблении которых не представляется скорой надобности, были
непременно передаваемы в приказ, для приумножения процентами».
Наказный атаман полковник Кухаренко, сообщая рапортом командующему
войсками Кавказской линии генералу от кавалерии Завадовскому (18 февраля
1853 г.) о желании черноморских казаков соорудить памятник полковнику
Тиховскому с казаками, а также о передаче 45 рублей в Войсковое
правление «до востребования оных на предмет назначения», испрашивал
разрешения на дальнейшее собирание в Черноморском войске пожертвований
на памятник «посредством приглашения войсковых чинов».
Прошло более
трех месяцев, прежде чем Наказный атаман Кухаренко получил из штаба
войск Кавказской линии ответ. Дежурный штаб-офицер сообщал Якову
Герасимовичу, что по докладу его рапорта, Завадовский, «желая со своей
стороны ходатайствовать в том у господина Главнокомандующего корпусом,
предварительно изволит … иметь самые подробные сведения: когда именно
и в каком деле с горцами убит названный штаб-офицер? Какие он оказал
отличия, что возбудил признательность воинских чинов, пожелавших
соорудить ему памятник? Наконец, в какую именно цену и в каком виде
предполагается поставить его?»
К вышесказанному необходимо было
представить еще и рисунок предполагаемого памятника. Таким образом,
речь уже шла не о простом надгробном памятнике, а о монументе.
Получив такой ордер Я.Г. Кухаренко, сразу же запросил у архивариуса
Черноморского войскового архива сотника Левченко «самые достоверные
сведения» о полковнике Тиховском и сообщить их ему. Одновременно же и
Войсковому архитектору, старшине Чернику ордером от 9 июля 1853 года
предписывалось составить проект памятника с пояснительной запиской.
Буквально на следующий день после получения атаманского ордера
архивариус Левченко представил в Атаманскую канцелярию выписку из дел о
сражении у Ольгинского поста, о полковнике Льве Лукьяновиче Тиховском
и справку.
Выписка, сделанная сотником Левченко, представляет
особый интерес, так как из нее мы можем узнать те немногие факты
биографии Л.Л. Тиховского, которые удалось архивариусу разыскать в
середине XIXв. в архиве. Привожу эту выписку дословно:
«Войсковой
полковник Лев Лукьянович Тиховский, как из формулярных послужных
списков его, имеющихся в Войсковом архиве, с 1801 года по день смерти,
последовавшей ему от изрубления всего черкесами в 18 день генваря 1810
года ниже Ольгинского кордона, видно: в службу вступил в войско сие
из штаб-офицерских детей, козаком 1789, апреля 10, хорунжим – 1789,
октября 21. Есаулом 1791, мая 25, поручиком -1795, августа 21, полковым
есаулом 1802, ноября 13, войсковым полковником 1809 года, февраля 3
дня.
Был в походах: 1789 – в штурме замка Аджибея, при покорении
городов: Аккермана, Бендер, 1790 – в штурме города Измаила. 1791 –м в
разбитии за Дунаем, под местечком Бабадою и Мачином турецких сил, а на
пожалованной войску сему земле на пограничном карауле, в Персидском
походе с начала 1796 года и до окончания оного в 1797 году, в чинении
закубанским черкесам 1804 и 1807 годов репрессалий, а сверх того,
будучи на пограничном карауле, находился при неоднократном отражении
закубанских злодеев, стремившихся на разорение селений Поповического и
Корсунского, и того ж 1804 года, октября с 13 по 28 число за Кубаном в
походе с полком, ему вверенным, совместно с Темиргоевскими народами,
по Нагой горами в сту верстах от Кубани отстоящими, и в сражении с
Абадзехами, на коем по упорной битве неприятель разбит и разсеян по
горам и лесам, за что удостоился получить от его и.в. золотые часы. А
более о нем, Тиховском, - заключает свою выписку Левченко, - по
Войсковому архиву никаких сведений не имеется».
Кроме выписки
архивариус направил в Атаманскую канцелярию две копии с донесений
атамана Ф.Я. Бурсака о подвиге и смерти казаков Ольгинского кордона
Военному губернатору от 20 и 31-го января 1810 года.
К сказанному
архивариусом можем добавить еще несколько замечаний. Отец Льва
Тиховского Лукьян дослужился до армейского звания полковника. Он
командовал конным полком и находился в команде кошевого атамана З.А.
Чепиги; принимал участие практически во всех крупнейших сражениях
турецкой войны 1787 -1791 годов. Он отличился «храбростию, мужеством и
трудами» при взятии Измаила, за что и был награжден памятным крестом.
Лукьяну Тиховскому пришлось собирать первую партию черноморских
переселенцев на Кубань. Атаманом Чепигой ему было доверено произвести в
Слободзее перепись всех семейных казаков, пожелавших переселиться на
Кубань. Умер Лукьян Тиховский в Черномории, а из жалобы вдовы
Тиховской, поданной Бейсугскому окружному правлению на «смежно
живущего» полкового хорунжего Мирона Карася, узнаем, что жили
Тиховские по переселению на Кубань хутором «по левую сторону речки
Бейсужок».
Не в меру разошедшийся хорунжий Карась избил работника
Тиховских, «а потом и ей самой (полковнице – Н.Т.), сыну – порутчику
Льву и дочери ругательства», за что Войсковое правительство предписало
полковому хорунжему Карасю, «дабы он хутором в соседстве с Тиховскою
не жил, а переселился бы без замедления времени непременно на прежнюю
свою землю». На такое решение повлияло то, что «полковник от армии
Тиховский во время Турецкой войны в действительных противу неприятеля
сражениях оказал ради славы войска многие заслуги, да и на войсковой
земле до смерти своей исполнял ревностно и усердно для пользы войска
возлагаемые на него важные дела».
Сын Лукьяна Тиховского Лев,
видимо, служил в полку своего отца, который и был для него образцом
для подражания. Рассудительность, исполнительность и ревность по
службе, а также храбрость на поле брани были в равной степени присущи
отцу и сыну, благодаря чему была сделана такая стремительная карьера.
Историческая справка лежала на столе атамана Кухаренко, а Войсковой
архитектор Черник затягивал с ответом. Составить проект и смету
памятника оказалось делом непростым. К тому же, старшина Черник проникся
важностью поручения и отнесся к нему весьма ответственно. Он также
запросил у Атаманской канцелярии историческую справку о Л.Л. Тиховском и
сражении.
Дважды: рапортом от 25 сентября 1853 и 7-го марта 1854
года офицер штаба войск Кавказской линии и Черномории вынужден был
торопить Наказного атамана с донесением Завадовскому «на счет
сооружения памятника на могиле убитого горцами войскового полковника
Тиховского».
Наконец-то Черник составил проект памятника, а также
сделал записку с предварительной сметой. В своем рапорте сменившему
Я.Г. Кухаренко на атаманском посту Г.И. Филипсону он, представляя
проект и пояснительную записку надгробного памятника, в которой были
такие слова: «Храброму Войсковому полковнику Тиховскому, павшему в
славном бою от рук закубанских хищников, невдалеке Ольгинского
укрепления на р. Кубани 18 Генваря 1810 года», неожиданно для всех
предложил установить памятник Л. Тиховскому и казакам, павшим с ним, не
на месте их захоронения, а в Екатеринодаре, на площади, недалеко от
закладки собора Александра Невского. Аргументировал Черник свое
предложение следующим образом: «Памятник этот предложено поставить на
месте, где пал храбрый полковник, но, по рассказам современных
сподвижников этого дела, место это есть дикая степь и притом отдалено
от кордонной линии; почему он по своему положению не может быть
замечен, а притом, будучи на открытом поле, никем не охраняем, может
прийти в разорение и даже самое уничтожение, на случай набега горцев на
нашу сторону Кубани. Дабы цель правительства была достигнута, - писал
войсковой архитектор в заключении, - то я бы полагал памятник тот
воздвигнуть в г. Екатеринодаре, как главной резиденции войска, на новой
соборной площади перед присудственными местами».
Памятник этот,
по мысли Черника, в таком случае не только сохранится в целости, «но
будет постоянным свидетелем всему войску о храбрости достойного вождя,
павшего со славою в защиту Отечества». Старшина Черник представлял на
рассмотрение атамана свое мнение, испрашивая генеральный план площади с
указанием места, на котором он предполагал соорудить памятник.
В
пояснительной записке, к проекту приложенной, было описание монумента:
«Вид памятника представляет обелиск на пьедестале с двумя
площадочными ступенями в основании; четыре с четвертью аршина в
квадрате, вышиною до восьми аршин». На довольно большом пьедестале
должно было установить четырехаршинный обелиск, увенчанный крестом на
каменном шаре. Вся же высота предполагаемого памятника от основания до
маковки креста должна была составить 8 аршин 14 вершков. Пьедестал
предполагалось украсить с одной стороны военной арматурой, надписью
имени полковника, барельефным бюстом и двумя опущенными факелами,
укрепленными на обелиске. С противоположной стороны должно было
находиться описание подвига полковника Тиховского с казаками. В
качестве ограды Черник предлагал вкопать по краям четыре пушки,
соединенных железной цепью.
В случае утверждения проекта,
необходимо было составить смету с указанием, где и какие материалы
заказываются. Например, украшения Черник предлагал изготовить
чугунными или «гальванопластическими» на Луганском литейном заводе,
«твердой породы» камень для пьедестала и обелиска завезти из
Ставропольской губернии. Недостающие на строительство памятника деньги
следовало собрать в войске. «По соображению моему, - писал в
заключении записки Черник,- постройка памятника обойдется в две тысячи
рублей серебром».
Предложения войскового архитектора нашли одобрение правительства
Черноморского войска; таким образом, решено было возвести памятник
полковнику Тиховскому и погибшим с ним казакам в Екатеринодаре на новой
соборной площади. По всеобщему мнению, монумент этот украсит собой
центр войскового города и будет служить делу патриотического
воспитания.
Между тем, казаки 3-го конного полка через своего
командира подполковника Барыш-Тищенко пожелали узнать о судьбе
пожертвованных ими денег. Из Канцелярии Наказного атамана ордером от 25
ноября 1856 года казакам обстоятельно растолковывалось обо всех
проблемах, возникших в связи с возведением памятника. По предложению
генерал-лейтенанта Рашпиля 18 февраля 1853 года деньги, пожертвованные
казаками, были отправлены в войсковую приказную сумму «на приращение
процентами впредь до востребования на предмет назначения».
20 июня
1855 года при рапорте в штаб Кавказской линии отправлен был проект
памятника с пояснительной запиской. И наступили дни и месяцы
утомительного ожидания высшей резолюции начальства, которому, казалось,
не должно было быть никакого дела, что хотят поставить в своем
войсковом городе черноморцы. Но, как выяснилось, кавказскому начальству
и до этого было дело.
Из штаба Правого Крыла Кавказской линии
проект, пояснительная записка и выписка из архивных дел о Л. Тиховском
направлены на рассмотрение командующему Кавказским корпусом князю А.И.
Барятинскому. О запросе черноморцев построить памятник ольгинским
казакам Барятинскому докладывал генерал-лейтенант Козловский. Позже в
своем отношении Наказному атаману Козловский сообщал, что князь
Барятинский «изволил найти, что кровопролитный этот бой был несчастлив
для казаков, которые все погибли или изранены, и что сам полковник
Тиховский положил тут свою жизнь как храбрый казак и верный слуга
Отечеству, но с именем его никакого исторического воспоминания не
связано, а потому главнокомандующий полагает, что приличнее было бы
воздвигнуть не монумент в честь полковника Тиховского, а памятник над
прахом его и всех доблестных казаков, вместе с ним погибших в неравном
бою».
Таким образом, своей резолюцией генерал Барятинский вполне
справедливо, хотя и с явным высокомерием и даже некоторым
пренебрежением отзываясь о роли полковника Л. Тиховского в истории
Черноморского войска, возвращал их к первоначальному замыслу –
поставить достойный надгробный памятник на братской могиле у
Ольгинского укрепления.
«В таком случае,- рассуждал Барятинский,-
памятник был бы уместнее на самом поле сражения; и чтоб не было
надобности иметь за ним особый присмотр и ремонтировать его, равно как и
для уменьшения издержки на сооружение, можно ограничиться простым
камнем естественной формы, с вырезанной на нем надписью».
Для
установления такого памятника генерал Барятинский не считал нужным
ELENA GERMSONE
ELENA GERMSONE
Балканский эндшпиль
Балканская война 1877—1878 годов во многих отношениях была
парадоксальной. Это была, пожалуй, первая в российской истории война,
которая началась вопреки воле императора и большинства министров, под
мощным давлением общественного мнения. Она обещала окончиться быстрой
победой, но неожиданно оказалась очень упорной и кровопролитной. Ценой
десятков тысяч жизней русская армия практически дошла до стен
Константинополя, но в итоге Россия не получила от этой победы почти
ничего. Почему же так вышло?
«Позорный мир» — именно так именовали в общественных кругах
пресловутое соглашение, заключенное ведущими геополитическими «игроками»
в германской столице, обвиняя наших дипломатов в излишней уступчивости.
Впрочем, не только дипломатические итоги войны, но и начало ее, сам ход
и далекие последствия до сих пор вызывают самые противоположные
эмоциональные оценки. Множество противоречивых, неясных, а порой
загадочных обстоятельств обнаруживаются при попытке вникнуть в эту
историю… 24 декабря 1877 года согласно генеральному плану зимнего
наступления на Балканах Южный отряд русских войск под командованием
генерала Федора Радецкого должен был перейти через Балканы и открыть
наступление на Казанлык — Адрианополь. Его левая колонна генерала князя
Святополк-Мирского и правая генерала Скобелева, наступавшие через
Трявненский и Имитлийский перевалы, собирались сомкнуть клещи вокруг
главных сил турецкого командующего Весселя-паши возле болгарского
селения Шипка
Суздальский полк в авангарде действующей армии на форсированном марше к Адрианополю в кампании 1877—1878 годов
27—28 декабря Радецкий, лично ведший центральную колонну, решил
ударить неприятелю в лоб, чтобы облегчить задачу «коллегам», с которыми
почти потерял связь. И это, несмотря на то что на местность опустился
густой туман, а атаковать предстояло в узком ущелье между скал. В итоге
русские потеряли полторы тысячи человек. Командующему пришлось отдать
приказ об отступлении. Но вдруг в эту самую минуту один из его
адъютантов явился на поле боя: Вессель-паша капитулировал! Российские
клещи успели сомкнуться!
Уже около двух часов пополудни к Скобелеву, находившемуся тогда под
Шейново, привели османского парламентера, уполномоченного договориться о
предварительных условиях сдачи. Прямо вслед за ним явился и казак,
сообщивший, что турки уже вывесили белый флаг.
Взгляду генерала, ворвавшегося во вражеский лагерь на белом коне,
предстали поистине верещагинские картины: груды убитых, толпы
побросавших оружие… Даже командный пункт самого Весселя в Шейново
удалось распознать с трудом — лишь по двум белым полотнищам на дымящемся
доме. Сам начальствовавший над султанскими войсками на Балканах, чью
саблю уже вручили Скобелеву, встречал его у входа.
— Сегодня гибнет Турция, такова воля Аллаха! Мы сделали все! — воскликнул побежденный.
— Вы дрались славно, браво... Такие противники делают честь. Они храбрые солдаты! — ответил джентльмен-победитель.
В толпе пленных вдруг послышалось: «Ак-паша! Ак-паша!» Турки явно
считали, что разгромлены лишь усилиями «великого вождя», прозванного ими
«Белым генералом» (за пристрастие в этом цвете во всем), — Михаила
Скобелева.
Через несколько часов капитулировала соседняя Шипка. В тот день
русские одержали блестящую «двойную» победу: прекратила свое
существование одна из самых боеспособных вражеских армий. Прямая дорога
на Адрианополь и Стамбул была открыта.
Но что же произошло дальше?..
Болгарский
Ловеч особенно пострадал от набегов башибузуков и черкесов, в
результате которых из 20 тысяч жителей города в живых осталось 4,5
тысячи человек
Дамоклов меч над гордиевым узлом
Последнюю из длинной череды русско-турецких войн XVIII—XIX веков в
отечественной традиции нередко называют также Второй Восточной (в
отличие от первой, проигранной Крымской в 1853—1856 годах), или
Освободительной, имея в виду, что целью и результатом ее было
освобождение балканских народов (прежде всего болгар) от многовековой
османской власти. Кроме того, как и все ту же Крымскую войну, ее
спровоцировал не столько конфликт России с Турцией, сколько целый «ком»
сложнейших общеевропейских проблем, известный как «восточный вопрос».
Смысл его заключался в решении судьбы огромной, но отсталой и
изможденной собственными внутренними противоречиями Османской империи и,
соответственно, судьбы населявших ее христианских народов (южных
славян, румын, греков).
Разумеется, на самом деле великие державы больше интересовали не
этнические и не религиозные, а геополитические аспекты этого вопроса.
Достаточно беглого взгляда на карту, чтобы понять стратегическую
важность дунайского бассейна, Балкан, Константинополя (Стамбула) и
проливов (Босфора и Дарданелл), открывающих выход из Черного и
Мраморного морей в Средиземное. Каждая из европейских стран ревниво
следила за соблюдением в этом районе «баланса сил», стремясь не
допустить преобладания конкурентов, у каждой имелся здесь свой особый
интерес. При этом занятые дипломатическими играми идеологи и
государственные мужи не вполне отдавали себе отчет в том, какую роль
стал играть в XIX веке национальный фактор. Им, загипнотизированным
обманчивой легкостью «кройки» границ, он по старинке казался лишь одним
из элементов игры…
Между тем именно Балканы национальный фактор мог сделать наиболее
взрывоопасным регионом Европы. Турки постепенно стали завоевывать их еще
в XIV веке, когда хлынули в Европу из Малой Азии, а окончательно
утвердились здесь к концу XV. Столетия «османского ига» привели к
оскудению и унижению некогда богатых и сильных государств с древней
историей (Византия, Болгария, Сербия, Валахия, Молдавия).
Вдобавок христианское население этих земель лишилось почти всяких
гражданских прав. Казалось, так будет всегда, но к XIX веку стало
совершенно очевидно, что военно-теократическая османская деспотия лишена
всяких дальнейших ресурсов развития. Административный и правовой хаос,
чудовищный застой в экономике, общественные отношения, отставшие от
реалий эпохи лет на триста, — все это делало Порту похожей на
умирающего, чье тело гнило заживо.
Десятки тысяч сербов бежали после подавления восстаний 1875—1876 годов
В результате длительной борьбы и сложных политических комбинаций к 1830-м годам получили независимость или широкую автономию Греция, Сербия, Черногория
и Молдавия с Валахией, чуть позже объединившиеся в Румынию.
Политические элиты этих земель принялись все активнее отыскивать в
реальном или мифическом прошлом «национальную идею», чтобы сделать ее
знаменем освободительной борьбы. И поскольку исповедовали балканские
народы в подавляющем большинстве православие, уповали они в основном на
единственную православную державу — Российскую империю. Российские
патриоты устами Алексея Суворина называли тех же болгар «бедными неграми
славянского племени». В свою очередь, западные державы,
сознававшие, что восточный вопрос чреват очень большими осложнениями,
предпочитали искусственно поддерживать существование Турции, пусть
слабой, но легко контролируемой. Они, конечно, боялись усиления России,
которая с конца XVIII века не скрывала, что считает Балканы и проливы
сферой своих жизненных интересов. Особую тревогу «русская угроза»
вызывала в Лондоне и Вене. Великобритания видела в романовской империи главного соперника в Большой игре на Востоке, а Австрия с
подозрением следила за каждым движением русских на своих южных
границах. Петербургу, со своей стороны, конечно, не хотелось соперничать
«со всем миром». К тому же самодержавие традиционно относилось с
большим подозрением к любым национальным движениям, не без основания
усматривая в них революционный заряд.
В результате российская политика на Балканах «шаталась из стороны в
сторону». С одной стороны, в верхах (и с еще большей силой — в обществе)
всегда помнили о сильной карте помощи «братьям-единоверцам» (вариант —
«братьям-славянам»). Существовала и своеобразная «программа-максимум»,
выдвинутая еще честолюбивой Екатериной: освободить Константинополь,
вновь водрузить крест над Софийским собором (мечетью Айя-София) и
восстановить Византийскую империю.
Надо сказать, что в подходе к этой задаче здравый смысл переплетался с
мессианской утопией. Наиболее смелые прожектеры (князь Потемкин с его
знаменитым «греческим проектом», а позже — идеологи панславизма) в своих
фантазиях вообще объединяли под скипетром русского монарха народы
Балкан и Восточной Европы, а столицу «помещали» в тот же
Царьград-Константинополь. Их более трезвые оппоненты предлагали, не
отказываясь от смелых лозунгов, следовать политике возможного и не
ввязываться в авантюры под влиянием геополитических химер или ложно
понятой идеи солидарности.
 Осман-паша (Нури-Гази Осман-паша, 1832—1900),
кадровый офицер, последовательно участвовал в боевых действиях в Крыму,
Йемене, Ливане и на Крите. В 1875 году, командуя корпусом, фактически
разгромил сербскую армию, после чего был произведен в муширы (аналог
маршальского звания). За бой 18 июля 1877 года под Плевной султан
даровал ему титул «гази» (победоносный). Затем Осман-паша попал в плен,
после возвращения из которого четырежды побывал на посту военного
министра Порты.
 Абдул-Хамид II (1842—1918),
султан Османской империи с 1876 по 1909 год. Активный проводник
политики пантюркизма и реформ, получивших известность под именем
«танзимат» (реорганизация). Попытки преобразовать разваливавшееся
государство сопровождались жестким подавлением инакомыслия, тотальной
цензурой и всевластием тайной полиции. В 1880-х, разочаровавшись в
двусмысленной политике Британии и Франции, Абдул-Хамид
переориентировался на Германию, которая и превратила Турцию в сферу
своего безраздельного влияния. Тем временем деспотические внутренние
реформы закончились провалом, и в результате Младотурецкой революции
султан был низложен.
 Обручев Николай Николаевич (1830-1904)
был одним из самых талантливых российских военных стратегов второй
половины XIX века. Человек импульсивный, горячего нрава, в молодости он
отдал дань увлечению революционными идеями, что впоследствии не раз
ставилось ему в вину недругами. Последовательный сторонник
реформирования армии и союза с Францией. В 1876—1881 годах член
Военно-ученого комитета Главного штаба, один из ближайших сотрудников
Д.А. Милютина в подготовке и проведении военных реформ 60—70-х годов XIX
века. В 1876-м разработал стратегический план войны с Турцией,
осуществленный во время Русско-турецкой войны 1877—1878 годов.
 Александр II (1818—1881),
российский император в 1855—1881 годах. Был прозван «Освободителем» за
отмену крепостного права и другие реформы 1860—1870-х. Во многом
благодаря его позиции Россия смогла успешно вступить в новую эпоху,
превратившись в одну из наиболее динамично развивающихся стран мира.
Однако из-за драматического стечения личных и политических обстоятельств
(в том числе — относительной неудачи в Балканской войне) эта политика
забуксовала, и страна оказалась в состоянии глубокого внутреннего
кризиса, трагически завершившегося убийством царя террористами 1 марта
1881 года.
 Милютин Дмитрий Алексеевич (1816—1912),
российский военный министр в 1861—1881 годах, крупнейший
государственный деятель царствования Александра II. Не будучи
харизматическим полководцем, он являлся блестящим организатором,
необычайно последовательным в реализации своих замыслов. Именно Милютин
провел при поддержке императора, но при жестком противодействии
оппонентов, целую серию военных реформ, сильно изменивших принципы
комплектования и организации русской армии.
«У Рубикона»: партия начинается
Так или иначе, для «восточного вопроса», как, пожалуй, ни для какого
другого в европейских международных отношениях XIX века, особо важна
была доктрина «концерта держав», то есть попросту их взаимного согласия.
Поражение в Крымской войне многому научило Петербург — ведь тогда
против России на стороне Турции неожиданно выступили Англия и Франция,
а Австрия заняла откровенно враждебную позицию, предав тем самым своего
вчерашнего союзника, спасшего Габсбургов во время венгерской революции
1848— 1849 годов. Поэтому, когда в 1875-м в Боснии и Герцеговине
вспыхнуло антитурецкое восстание, отечественный МИД тоже настаивал на
«умиротворении» сторон дипломатическим путем. Правда, в верхах было
немало и сторонников более решительных действий (к таковым относился
русский посол в Стамбуле граф Игнатьев, известный своими панславистскими
симпатиями).
Нерегулярные турецкие воинские части — башибузуки
Между тем, пока дипломаты составляли ноты и меморандумы, в апреле
1876 года взбунтовалась Болгария. Османы реагировали крайне жестоко:
нерегулярные части — башибузуки — вырезали целые селения: по всей
Болгарии погибли около 30 тысяч человек. Известия о кровавой бойне
повергли в шок всю Европу (что, впрочем, не помешало правительствам
продолжать политику невмешательства). «У каждого порядочного человека
сердце обливается кровью при мысли о событиях на востоке, о презренной
политике европейской, об ожидающей нас близкой будущности», — писал в
дневнике российский военный министр Дмитрий Милютин. Он лучше других
знал, что страна не готова к большой войне: реформирование и
перевооружение армии как раз в разгаре, финансовое положение ее
неблестяще. Оттого и сдерживал себя, как мог.
Летом 1876 года войну Турции объявили Сербия и Черногория. По всей
России развернулась агитация в поддержку единоверцев. Славянские
комитеты активно собирали средства, добровольцы толпами отправлялись к
театру военных действий. Сербскую армию даже возглавил прославившийся
кампаниями в Средней Азии генерал М.Г. Черняев, который инкогнито выехал
на Балканы. В числе сторонников решительной политики оказались
императрица и наследник престола. «И вот к концу лета все в России было
отставлено на второй план, и только один славянский вопрос завладел
всеми… — вспоминал позже издатель газеты «Гражданин» князь Мещерский. —
Как вчера, помню этих старушек и старичков, на вид убогих, приносивших
свои лепты для славянских братий в каком-то почти религиозном
настроении».
Благородные чувства до поры до времени заставляли на многое закрывать
глаза. Тот же Мещерский, «одержимый», по собственному признанию, «бесом
братушколюбия», сам побывал тогда в Сербии и там обнаружил, что
большинство добровольцев — настоящие авантюристы, многотысячные
пожертвования уходят непонятно куда, а члены белградского руководства —
лишь «более или менее искусные актеры, разыгрывавшие сообща комедию
восстания и… эксплуатирования добродушной в своем энтузиазме России». Но
все это не помешало ему, вернувшись, вновь активно включиться в
славянское движение!
Между тем давление общественного мнения и невозможность добиться хоть
какой-то солидарности от европейских держав угнетали русского
императора. Как показала известный историк Л.Г. Захарова, Александр II
был глубоко убежден в том, что войны надо избежать, но не мог все же
оставаться равнодушным к тому, что задевало его чувства. «Постоянно
слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем
деятельной помощи славянам турецким? — делился он с Милютиным. —
Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело,
подвергнуть Россию всем последствиям европейской войны? Я не менее
других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего
интересы самой России». Но спустя лишь несколько минут в том же
разговоре государь произнес «Конечно, если нас заставят воевать…»
Из манифеста 12 апреля 1877
«…Исчерпав до конца миролюбие наше, Мы вынуждены высокомерным упорством
Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство
справедливости, и чувство собственного достоинства. Турция отказом своим
поставляет Нас в необходимость обратиться к силе оружия. Глубоко
проникнутые убеждением в правоте Нашего дела, Мы, в смиренном уповании
на помощь и милосердие Всевышнего, объявляем всем Нашим верноподданным,
что наступило время, предусмотренное в тех словах Наших, на которые
единодушно отозвалась вся Россия… Ныне, призывая благословение Божие на
доблестные войска Наши, Мы повелеваем им вступить в пределы Турции».
«Исчерпав до конца миролюбие…»
Выдержать отстраненную позицию не получилось. В конце июня 1876 года
император к удивлению многих официально разрешил русским офицерам
добровольцами отправляться на Балканы. В сентябре в крымской Ливадии он
обсуждал необходимые приготовления к возможной войне, а 29 октября
произнес в Москве знаменитую речь, почти отрезавшую стране путь назад.
«Желаю весьма, — сказал его величество, в частности, — чтобы мы (то есть
великие державы. — Прим. ред.) могли прийти к общему согласию. Если же
оно не состоится, то я имею твердое намерение действовать
самостоятельно». Через три дня была объявлена частичная мобилизация.
Но даже после этого решительного шага возможность мирного решения еще
сохранялась. Правительство Великобритании, наиболее воинственно
настроенной против России, понимало, что сколотить антирусскую коалицию
по примеру 25-летней давности непросто, да и английское общество, в
целом не питавшее симпатий к русским, было все же сильно возмущено
зверствами турок. Боевые действия турецкой армии, грозившие сербам
полным разгромом, тем временем удалось остановить. Более того, послы
пяти европейских держав собрались в Константинополе и смогли выработать
некую общую позицию, требуя от османского правительства лишь изменить
политику в отношении христианских подданных. Демарш этот, правда,
потерпел неудачу, но мирные инициативы продолжались. 19 марта 1877 года в
Лондоне был подписан протокол, опять содержавший «рекомендации»
Стамбулу облегчить участь православных. Русский царь был уверен, что на
эти незначительные уступки турецкое правительство пойдет, и уже
готовился распустить мобилизованные части.
Он ошибся. В Турции возобладала «партия войны», и, надеясь на
поддержку той же Англии, которая «другой рукой» ратифицировала протокол,
султан безоговорочно его отверг. Отступать дальше после всех заявлений и
авансов было невозможно. 12 апреля появился высочайший манифест:
«…Исчерпав до конца миролюбие наше, Мы вынуждены высокомерным упорством
Порты приступить к действиям более решительным. Того требуют и чувство
справедливости, и чувство собственного достоинства. Ныне, призывая
благословение Божие на доблестные войска наши, Мы повелеваем им вступить
в пределы Турции».
Россия вступила в войну, заключив предварительно конвенцию с Румынией
(в мае этот формальный вассал Стамбула провозгласил полную
независимость), но поначалу ни румынские, ни сербские войска не
участвовали в активных боевых действиях, ограничиваясь обороной
собственной территории. Реальную помощь оказала в тот момент только
отважная крошечная Черногория, на время оттянувшая на себя 50-тысячную
армию визиря Сулеймана-паши. Конечно, положение черногорцев быстро стало
отчаянным, но русские уже успели подготовить форсирование Дуная, и
срочная переброска турок на это направление спасла их от полного
разгрома (Австро-Венгрия обещала сохранять нейтралитет, выторговав себе
за это из будущих «трофеев» Боснию и Герцеговину).
Тем временем автор первоначального генерального плана кампании
генерал Обручев предложил новаторский по тем временам образ действий. В
отличие от предыдущих войн с Турцией, когда русская армия увязала в
осаде сильных придунайских крепостей и медленном вытеснении врага с
территории севернее Балканского хребта, теперь предполагалось достичь
успеха стремительным прорывом через этот хребет на юг и быстрым занятием
Константинополя. Этот проект молниеносного наступления, предвосхитивший
битвы ХХ века и навеянный явно опытом недавней Франкопрусской войны,
подразумевал, что быстрота необходима России не только в военном, но и в
политическом отношении. В том, что Турция в принципе проиграет войну, в
Европе мало кто сомневался. Важно было, как отмечает историк Олег
Айрапетов, продемонстрировать, что мы можем одолеть Турцию без особого
напряжения и, значит, встретить дальнейшее давление держав не
истощенными, а полными сил. И все как будто позволяло надеяться на успех
этого замысла. В мае русские части на Балканах насчитывали около 250
тысяч человек, у турок было не более 200, причем разбросанных в крайнем
беспорядке.
Барабанщик
10-го Малороссийского гренадерского полка, казак Терского казачьего
войска, офицер-артиллерист и онбаши («десятник») турецкой пехоты времен
Балканской войны 1877—1878 годов
Хронология войны
(Все даты по старому стилю)
Лето 1875 г. — начало восстания в Боснии и Герцеговине
Август 1875 г. — активизация Славянских благотворительных комитетов в России
Апрель 1876 г. — восстание в Болгарии
18 и 20 июня 1876 г. — Сербия и Черногория объявляют войну Османской империи
27 июня 1876 г. — Александр II разрешает русским офицерам отправляться добровольцами на Балканы
31 августа 1876 г. — переворот в Константинополе. К
власти приходит новый султан Абдул-Хамид II — сторонник бескомпромиссной
борьбы за единство империи
19 октября 1876 г. — Россия предъявляет Турции ультиматум о прекращении боевых действий против Сербии
29 октября 1876 г. — московская речь Александра II
1 ноября 1876 г. — Россия начинает частичную мобилизацию армии
11 декабря 1876 г. — 8 января 1877 г. — Константинопольская конференция послов европейских держав
15 января 1877 г. — российский посол граф Н.П. Игнатьев покидает Константинополь
19 марта 1877 г. — Лондонский протокол держав
12 апреля 1877 г. — манифест Александра II об объявлении войны
15 июня 1877 г.— переправа основных сил русской армии через Дунай
4 июля 1877 г. — штурм и взятие Никополя
7 июля 1877 г. — генерал Гурко берет Шипкинский перевал; корпус Осман-паши занимает Плевну
8 июля 1877 г. — первый штурм Плевны
18 июля 1877 г. — второй штурм Плевны
30 августа 1877 г. — третий штурм Плевны
6 ноября 1877 г. — взят Карс на Кавказе
28 ноября 1877 г. — Осман-паша сдает Плевну
13 декабря 1877 г. — начало перехода через Балканы
3 декабря 1877 г. — взята София
24—28 декабря 1877 г. — разгром корпуса Вессель-паши под Шипкой—Шейново
8 января 1878 г. — взят Адрианополь
19 января 1878 г. — прекращение боевых действий
1 февраля 1878 г. — британская эскадра входит в Мраморное море
19 февраля 1878 г. — в годовщину восшествия Александра II на престол подписан Сан-Стефанский мирный договор
1 июня — 1 июля 1878 г. — Берлинский конгресс
17 апреля 1879 г. — Великое народное собрание Болгарии принимает Тырновскую конституцию
Генерал И.В. Гурко (1828—1901)
Турецкий дебют
Но дело, как всегда на войне, потекло не так, как на штабных картах.
Значительное время ушло уже на подготовку к пересечению реки. Лишь в
середине июня основные русские силы смогли форсировать реку в районе
Зимница-Систово. Впрочем, эта непростая операция была проведена
образцово — совсем не там, где ожидал обманутый отвлекающими маневрами
противник.
Затем армия разделилась: самый многочисленный Рущукский отряд под
командованием цесаревича Александра Александровича двинулся на восток,
Западный получил задачу занять город Никополь, а Передовой (им
командовал бравый Иосиф Владимирович Гурко) — выйти к проходам в горных
хребтах, занять их и пройти в Забалканскую Болгарию, откуда открывался
прямой путь на столицу Турции. Инициатива целиком принадлежала русским,
противник «играл черными». Более того, никакого стратегического плана он
вообще не имел.
Но ему отчасти «повезло». Дело в том, что далеко на западном фланге
русской армии как бы случайно остался очень сильный корпус, пожалуй,
самого талантливого турецкого командира — Османа-паши. В начале кампании
он как-то «выпал» из поля зрения штабов, увлекшихся занятием
территории. И вот, в начале июля этот отряд стремительно выдвинулся к
Плевне, ключевому городу-крепости на Дунайской равнине. Причем турок
числом до 15 тысяч сначала проморгали румыны, потом не заметили (точнее,
приняли за отбившуюся от основных сил группу) русские, которые заняли
соседний Никополь, а в Плевну опоздали всего на несколько часов. Штурм
совсем еще недавно пустого города, наспех предпринятый генералом
Шильдер-Шульднером, захлебнулся в крови.
Поначалу неудаче не придали большого значения. Однако Плевна
находилась как раз в центре стратегической линии, ведущей от Дуная к
перевалам, и, не овладев ею, наступать дальше было опасно. Сюда
перебросили дополнительные части, и 18 июля последовал новый штурм —
силами уже 30-тысячного русского корпуса. И вновь неудача,
сопровождавшаяся большими потерями — почти 8 тысяч убитых и раненых!
Осман-паша успел создать прекрасные оборонительные линии и к тому же
постоянно получал подкрепления от османского правительства.
В это время к югу от Балкан, куда успел выйти лишь Передовой отряд,
появилась 60-тысячная армия Сулеймана-паши, и Гурко едва успел отойти к
перевалам. Во время неожиданного перехода от наступления к обороне на
всех участках наша армия оказалась в весьма невыгодном положении — с
растянутыми коммуникациями и «дырявым» фронтом. Турецкое командование
теперь даже разрабатывало планы вытеснения противника обратно за Дунай, и
лишь несогласованность в действиях между пашами, а также стойкость
отдельных наших частей и болгарского ополчения помешали их успеху.
 Михаил Дмитриевич Скобелев (1843-1882)
Он стал самым ярким героем Русско-турецкой войны. Ко времени
ее начала он был молодым (ему было всего 34!), талантливым и амбициозным
военачальником, получившим известность благодаря решительным действиям
при покорении Средней Азии. Начальство его недолюбливало, и поначалу
Скобелев оказался в действующей армии без определенной должности.
Вскоре, однако, он прекрасно проявил себя при взятии города Ловеча,
затем — при третьем штурме Плевны, а переход через Балканы и успешные
действия у Шейново прославили его имя на всю Россию. Этот эпизод войны, с
которого мы начали нашу статью, изображен на знаменитой картине
Верещагина. Белый генерал был убежденным панславистом и сторонником
взятия Константинополя. Скобелев воевал не только геройски, но и…
хозяйственно. Вот, скажем, полковник Духонин, отряд которого
расположился на горе Св. Николая на Шипкинском перевале, писал об
условиях стояния на перевале следующее: «Ни в одной траншее огня
развести нельзя, одежда всех офицеров и солдат изображает... сплошную
ледяную кору... солдаты с чрезвычайными усилиями поддерживают в хорошо
смазанных маслом ружьях исправное действие затвора и выбрасывателя,
постоянно приводя их в движение окоченевшими пальцами». Армия Радецкого
потеряла от обморожений и болезней больше солдат, чем в боях. Радецкий, в
остальном отважный и «положительный» генерал, не очень любил посещать
солдат. Знал только рапортовать по начальству: «На Шипке все спокойно».
Вот так «спокойно» от проблем с содержанием и морозов русские потеряли
на Шипке около 11 000 человек больными и обмороженными! А ведь наши
войска все-таки «сидели» на Шипке не зря — они прочно удерживали проходы
через Балканы. Многое изменилось, когда за дело взялся Скобелев.
Получив от Радецкого указание подготовить колонну к переходу через
Балканы, он развернулся во всей красе. Скобелев принялся заботиться о
солдатах: велел закупать по округе сапоги, полушубки, теплое белье,
продовольствие и фураж для скота, вьючные седла и прочее. А помимо
этого, генерал озаботился заменой тяжелых солдатских ранцев легкими
холщовыми мешками, в которых по его приказу каждый рядовой тащил с
собой… сухое полено! И пусть штабные посмеивались над
генералом-«интендантом»: зато во время перехода через Балканские горы в
его отряде не оказалось ни одного обмороженного. А в других отрядах люди
продолжали выбывать из строя... Новый взлет популярности и карьеры
Скобелева пришелся на начало 1880-х годов: блестяще проведенный
Ахалтекинский поход в Туркмении принес ему лавры самого талантливого
русского полководца. Тогда же он испортил отношения с Александром III
резкими публичными выступлениями с критикой якобы «антирусской» и
прогерманской внешней политики правительства. В ночь на 26 июня 1882
года, которую он провел в московской гостинице «Англия», пользовавшейся
очень сомнительной репутацией, генерал от инфантерии Скобелев неожиданно
умер от сердечного приступа, не дожив даже до сорока лет.
Миттельшпиль
Итак, пунктами, где решался теперь исход борьбы, стали Плевна и важнейший балканский перевал, Шипкинский.
Геройски отбив возле Шипки упорный натиск превосходящих сил (при этом
прекрасно проявили себя болгарские ополченцы), русские части перешли
здесь к позиционной обороне, затянувшейся до 27 декабря. Крайне
неудобная позиция, тяжелейшие условия, рано ударившие в горах морозы —
все это привело к очень большим жертвам (около 10 тысяч человек), причем
в основном не от пуль, а от обморожений и болезней. Один из офицеров
свидетельствовал: «…сгибание рук почти невозможно, ходьба весьма
затруднительна, свалившийся с ног человек без посторонней помощи
подняться не в состоянии, в 3—4 минуты его заносит снегом…»
Но все же еще самым тяжелым эпизодом войны явился третий безуспешный
штурм Плевны. Он был предпринят 27—30 августа, специально к именинам
императора и вопреки мнению тех, кто считал, что необходим не штурм, а
правильная осада. Лишь отряду Скобелева ценой невероятного упорства
удалось частично преуспеть и продвинуться, но поддержки он так и не
получил. В результате — вновь огромное число погибших: 13 тысяч русских и
еще три тысячи румын, влившихся накануне в действующую армию.
В Ставке настроения стали близки к паническим. Командующий великий
князь Николай Николаевич даже предложил ретироваться в Румынию, чтобы
переждать зиму, но Александр, поддержанный Милютиным, проявил тут
твердость и велел приступить наконец к планомерной осаде Плевны, для
чего даже вызвал из России лучшего отечественного фортификатора генерала
Тотлебена. Разумеется, конечный исход войны сомнения у императора не
вызывал. Силы и средства противников слишком неравны. Победа неизбежна.
Иное дело, что давалась она ценой несоразмерно большей, чем ожидалось.
Увы, отчасти это было закономерно. Как ни взывал военный министр к
необходимости «внушить начальникам войск бережливость на русскую кровь:
если рассчитывать только на одно беспредельное самоотвержение и
храбрость русского солдата, то в короткое время будет истреблена вся
русская армия», — солдаты гибли тысячами. А в обществе, как ни странно,
были и такие настроения: «Погибают и сотни, и тысячи смертью героев, и
новые сотни и тысячи даст русский народ — героями не оскудела земля
русская», — патетически восклицала либеральная газета «Голос», сообщая о
потерях на Шипке.
Как бы там ни было, 28 ноября, истощив все запасы, Осман-паша
предпринял отчаянную попытку прорваться, но не преуспел и сдался вместе
со всей своей армией, увеличившейся к тому времени до 40 тысяч человек. А
еще до падения Плевны на военном совете было решено не откладывать
общее наступление до весны. Решение это означало, что горные перевалы
будут преодолеваться зимой, в лютый мороз.
Первым через западные отроги двинулся неутомимый Гурко, разбивший
противника у Софии, а затем у Филиппополя (Пловдива). Самое упорное
сопротивление русские части встретили в центре, у той же Шипки и
Шейново, где лишь ценой тяжелейшего броска и опять-таки потерь в самом
конце декабря был окружен и взят в плен Вессель-паша с 25-тысячным
корпусом (особо отличился тот же Скобелев). Дальнейшее наступление
развивалось стремительно, и уже 8 января наши войска вошли в Адрианополь
(Эдирне, на территории современной европейской Турции). Казалось бы —
все! Османская империя рушится?!
В шаге от Святой Софии
В конце января, после заключения временного перемирия, вездесущий
князь Мещерский оказался в Стамбуле и обнаружил: многие здесь убеждены,
что русские войска вот-вот вступят в столицу Османской империи. По его
словам, по этому поводу в городе даже началось сооружение каких-то
«трибун для публики». Однако всего через пару дней выяснилось, что
великий князь Николай Николаевич получил приказ остановить войска в
Сан-Стефано (местечке всего в 10 километрах от Константинополя).
«Разумеется, ответа на вопрос: отчего? — я тогда получить не мог, но
замечательно, что и до сего времени мне не удалось на этот вопрос
получить ясный ответ…» — замечал Мещерский в воспоминаниях. Князь,
конечно, лукавил. Он отлично знал: главной причиной остановки армии были
бурные протесты Великобритании и угроза новой войны — на этот раз с
самой могущественной европейской державой, к которой к тому же вполне
могла присоединиться Австрия. Просто, по мнению князя, которое разделяли
в то время многие и в России, и в Дунайской армии, заняв столицу и
обретя контроль над проливами, петербургское правительство получило бы
столь сильный аргумент против всей Европы, что рискнуть стоило. Однако в
«верхах» возобладала иная точка зрения.
…Наступила пора дипломатических игр. В британской прессе началась
настоящая антирусская истерия. После некоторых колебаний флот ее
величества королевы Виктории вошел в Дарданеллы, превратившись в зримый и
весомый аргумент в давлении на Россию. Между тем 19 февраля
представители России и Турции подписали предварительный мирный договор,
известный как Сан-Стефанский. Условия его казались необычайно выгодными.
Сербия, Черногория и Румыния получали полную независимость и
территориальные приращения, образовывалось огромное Болгарское княжество
(формально вассальное). Россия получала утраченную после Крымской войны
Южную Бессарабию и некоторые территории в Закавказье. Этот договор был с
восторгом встречен в России и с крайним возмущением — в европейских
столицах. Впрочем, уже тогда возникла версия, что туркам удалось
провести русских дипломатов: соглашаясь на значительные территориальные
уступки, они-де ожидали и даже провоцировали резкую реакцию Запада,
закономерно посчитавшего, что Россия пытается сделать из обширной
Болгарии своего сателлита и с его помощью безраздельно хозяйничать на
Балканах.
Финал: Сан-Стефанский триумф, Берлинский позор
Опираясь на прецеденты — Парижский мир 1856 года и Лондонскую
конвенцию 1871-го, державы потребовали рассмотрения и утверждения (читай
— пересмотра) двустороннего договора на общеевропейском конгрессе. Он
открылся в Берлине 1 июня 1878 года. Под давлением Великобритании
(которую представлял премьер-министр и лидер партии тори,
последовательный противник России Бенджамин Дизраэли) и Австро-Венгрии,
при одобрении Франции и полном самоустранении Германии (в Петербурге
напрасно рассчитывали на поддержку Бисмарка) России пришлось уступить по
многим пунктам. Болгария была разделена на две части, причем более
обширная и богатая, южная ее часть, названная Восточной Румелией,
ставилась в вассальную зависимость от Турции. Существенно урезались
территории Сербии и Черногории, Австро-Венгрия получала право
оккупировать Боснию и Герцеговину, а Англия — Кипр. «Берлинский трактат,
— писал министр иностранных дел 80-летний князь Горчаков императору, —
есть самая черная страница в моей служебной карьере». — «И в моей —
тоже», — признал Александр II.
Подписание Берлинского трактата 1 июля 1878 года
Между тем сложившаяся ситуация едва ли оставляла России выбор и
какие-либо ресурсы противодействовать давлению держав. В полной мере
сказывались последствия затяжной войны. По признанию Милютина, «военные
силы так расстроены войной, так разбросаны, что никакого вероятия
успеха» в новой войне не предвидится. Да и финансовое положение страны
стало просто критическим. Война, стоившая России более одного миллиарда
рублей — суммы, равной двум ее годовым бюджетам, привела к инфляции и
падению курса рубля.
Но главное все же в ином. Неудовлетворенность русского общества
результатами войны имела, по справедливому наблюдению Мещерского,
«роковое значение в истории русской внутренней государственной жизни».
«Состояние какого-то всеобщего глухого недовольства и недомогания»
сыграло немалую роль в обострении того внутриполитического кризиса,
который привел к разгулу народовольческого террора, убийству 1 марта
1881 года Александра II и смене политического курса при новом
самодержце. Нельзя также не признать, что если Россия стремилась
утвердить на Балканах свое влияние, то достичь этой цели соразмерно
понесенным жертвам ей не удалось, причем отнюдь не из-за итогов
Берлинского конгресса. На деле, кстати, Турция так и не смогла
установить контроль над Восточной Румелией, и уже в 1885 году две части
Болгарии фактически объединились. Однако тогда же испортились ее
отношения с Россией, и дело дошло даже до разрыва дипломатических
отношений, восстановленных только в 1896 году. Выяснилось также, что
правительства Сербии и Румынии склонны ориентироваться не на Восток, а
на Запад. Пророссийская ориентация опять возобладала здесь только в
начале XX века, и с Освободительной войной эта смена курса уже не была
связана. Взаимоотношения молодых балканских государств также оказались
далеко не идиллическими, и сербо-болгарская война 1885 года стала лишь
грозным предвестником конфликтов, приведших уже в начале XX века к
резкому обострению противоречий между Сербией, Болгарией, Румынией и
Грецией. Кроме того, Сербия так и не смирилась с аннексией Боснии и
Герцеговины австрийцами. В результате Балканы превратились в настоящий
«пороховой погреб Европы», в очередной, но, увы, далеко не в последний
раз взорвавшийся в 1914 году.
Жертвы и потери
Общие потери в войне, по официальным данным российского Главного
военно-медицинского управления (Российский государственный
военно-исторический архив), составили с нашей стороны 202 тысячи. С
войны вернулось 35 тысяч инвалидов, среди погибших было много умерших от
болезней. Потери турок в отечественной литературе не приводятся. В
некоторых источниках говорят о 30 тысячах убитых и 90 000 погибших от
болезней, но цифры, скорее всего, занижены, и о достоверности их судить
сложно. Были огромные жертвы среди мирного населения Балкан: в одной
только Болгарии в ходе подавления апрельского восстания 1876 года
жертвами резни стали около 30 тысяч человек.
Была ли альтернатива?
Что случилось бы, решись наши войска войти в Константинополь до ввода
английской эскадры в Мраморное море? С военной точки зрения такой шаг
был не только оправдан, но даже логичен… при условии готовности России
идти до конца в противостоянии с Британией и Австрией. Это означало бы
курс на эскалацию конфликта, и дальнейшее развитие ситуации всецело
определялось бы тем, пойдет ли Британия на войну или предпочтет искать
компромисс. На этот вопрос ответа в Петербурге не знали, и опасения
перед первой перспективой перевесили (память о Крымской войне еще была
свежа).
Однако согласитесь: оккупация турецкой столицы явилась бы блестящим
блефом, достойным настоящего игрока. И если бы план неожиданно сработал,
наша страна уж как минимум получила бы дополнительный аргумент в споре с
державами на Берлинском конгрессе. Ну, а если нет… Можно и нужно
утешаться тем, сколько русских жизней спаслось от возможной бойни.
Игорь Христофоров, кандидат исторических наук .
|
|
Модное рукоделие (вяжем спицами, крючком, на вилке)
Переправа через Дунай
Возвращение с войны. 1878 год
Возвращение в Севастополь эскадры Черноморского флота после Синопского боя
Гвардейский экипаж в Париже. 1814 год
Отражение бомбардировки англо-французского флота со стороны Александровской батареи 5 октября 1854 года. Севастополь
Сражение при Лейпциге с 2 по 7 октября 1813 года
Николай I со свитой 
Русский лагерь под Гунибом
Смотр Балтийского флота Николаем I на пароходе «Невка» в 1848 году
Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге
Переправа русской армии через Дунай у Зимницы 15 июня 1877 года
Стычка с финляндскими контрабандистами. 1853 год
