В СССР увлечение рок-музыкой подразумевало неосознанную оппозиционность.
Когда «Битлз» завоевали заслуженную популярность во всем цивилизованном мире, в СССР их запрещали, поскольку-де их идеология чужда, а значит, вредна советскому человеку. И это действительно было так — битлы внесли наибольший вклад в дело разрушения советского тоталитаризма. Весьма далекие от политики и певшие в основном о любви, молодые парни из Ливерпуля были куда успешнее в борьбе с коммунистическим режимом, чем все вражеские агенты, вместе взятые. Феномен состоял в том, что в СССР мало кто понимал, о чем поют англоязычные битлы, но их песни для советской молодежи были глотком свободы, потому что пришла эта музыка из незнакомого им свободного мира. Причем, чем больше власти запрещали «Битлз» — тем больше наша молодежь возмущалась этой властью, из-за агрессивной тупости которой миллионы советских людей были лишены возможности свободно слушать, не говоря уже о том, чтобы вживую увидеть легендарную ливерпульскую четверку.

С музыкой «Битлз» я познакомился, когда они уже распались. Это было летом 1974-го, наш класс после окончания 8-го класса на месяц отправили на сельхозработы в село Хатомля возле Салтовского водохранилища. Жили мы в армейских палатках, а по вечерам на организованной между сосен танцплощадке играла завораживающая музыка: «Oh! Darling please believe me. I’ll never do you no harm» — о том, что это была песня Пола Маккартни из последнего битловского альбома «Abbey Road» я тогда не знал. Просто запала эта музыка в душу, под эту песню я по уши влюбился в девчонку из параллельного класса, а то, что ее авторы битлы, о которых мы только слышали, что они носят длинные прически, мне тогда было неведомо.

Вернувшись домой, я почти год безуспешно пытался выяснить, кто исполнитель «Oh! Darling», и только к концу 9-го класса случайно услышал этот концентр на магнитофоне одноклассника. Своего магнитофона, чтобы переписать эту очаровавшую меня музыку, у меня тогда еще не было, но товарищ дал мне домой послушать пластинку, на который была записана знаменитая битловская песня Girl: «Is the anybody going to listen to my story all about the girl who came to stay…»

На советской пластинке эта песня была представлена, как английская народная песня «Девушка» квартета «Битлз».
В общем, так получилось, что знакомство с творчеством «Битлз» началось не с рок-н-ролла, а с их лучших лирических песен. И школьные годы мне запомнились не пионерскими речевками и комсомольскими собраниями, а вокально-инструментальным ансамблем, который организовал в десятом классе.

Первый хит нашего будущего ВИА был «Гоп, хей-гоп» на русском языке, который Саня Винник, Саша Козьмин и Валик Шаповал в 9-ом классе на ура сыграли в школьном коридоре, а битловскую «гёрл»
уже со сцены актового зала они сыграли в составе с Костей Эвенковым.

Я тогда вообще играть на гитаре не умел, но за лето выучил пару-тройку аккордов и в начале учебного года (10 класс — это был сентябрь 1975-го) заявился с Винникошей к директрисе школы и нам как-то удалось убедить ее на заработанные в колхозе школьниками (мы сами ни в какой колхоз не ездили) деньги (2060 рэ) купить музыкальные инструменты для школьного ВИА.

Получив добро от директора школы, мы с Винником приобрели по безналу три электрогитары, два барабана, «чарлик» и тарелку. Усилителем (самодельным) и колонками нас обеспечил наш мастер на все руки Саша Козьмин. Микрофоны взяли от своих магнитофонов. И уже через пару недель состоялось наше первое выступление на школьной сцене.

Харьков. СШ № 58 наш ВИА-75. На школьной сцене слева-направо: А. Козьмин — вокал,
бас-гитара; А. Винник — вокал, соло-гитара; А. Кобизский – ритм-гитара; В.Шаповал
— ударные

	Александр Кобизский - Let it be Пола Маккартни	03:07

Успех по школьным меркам был оглушительным в прямом смысле. На наши вечера ломилась молодежь со всех прилегающих районов. Доходило до того, что непрошенные гости выбивали стекла в мастерской, чтобы через них проникнуть в школу на танцевальные вечера, которые мы в 75-76-ом устраивали почти каждый месяц. Из-за такого ажиотажа у нас начались серьезные конфликты с директором школы, которая врывалась на сцену и выдергивала шнуры из розеток, чтобы прекратить наши выступления. Появление на нашей сцене директрисы или завуча публика приветствовала недовольным гулом и возмущенно притопывали так, что сотрясались стены актового зала.

Главными виновниками этой «битломании» районного масштаба директриса
считала зачинщиков ВИА — Кобизского и Винника, со всеми вытекающими для нас последствиями.

Весной 1976 года наш школьный ВИА стал лауреатом городского конкурса художественной самодеятельности. Перед выступлением на большой сцене (ДК ХЭМЗ) меня с Винником
вызвали к директору школы на инструктаж и строго-настрого предупредили, чтобы
мы исполняли только «правильные» песни на политико-патриотическую тематику.
И поскольку директриса в нашу благонадежность не очень верила, на выступление в
ХЭМЗе к нам прикрепили в качестве надзирателя учителя пения.   

1976 год. ДК ХЭМЗ — отрабатываем обязательную программу с учителем пения

1976 год. ДК ХЭМЗ — на второй песне нам удалось отделаться от навязанного нам учителя
пения и за эту несогласованную с директором школы песню жюри конкурса присудило
нашему ВИА первое место.

Победа на городском конкурсе немного реабилитировала нас перед директрисой, но
ненадолго. Следующей нашей чуть ли не криминальной провинностью стал
несанкционированный концерт нашего ВИА в соседней 97-ой школе. Директор с
завучем вменили нам незаконный вынос из школы музыкальной аппаратуры (то, что
отыграв вечер в 97 школе, мы вернули все в целости и сохранности во внимание не
принималось). Выгребать от директора за нашу самодеятельность мне с Винникошей было
не привыкать, но в самый разгар устроенного нам директрисой разноса, ей вдруг позвонил
директор 97-й школы и поблагодарил ее за наше выступление. От нашего директора
мы благодарности, понятное дело, не дождались.

Нашим хитом была песня «Осеннею порой, расстались мы с тобой…».
Автора этой песни мы не знали — у нас ее исполнял Саша Винник
(он где-то ее раз услышал и запомнил слова).
Сегодня его уже нет с нами, а записей, к сожалению, мы тогда не делали.
Через 35 лет, для тех, кто помнит наши выступления, записал эту песню под свою
гитару.

	А.Кобизский - «Осеннею порой» — наш школьный хит-76	02:19

  Когда мы играли эту песню на последнем звонке в школьном спортзале,
наш «Джон Леннон» Винникоша так тогда разволновался, что впервые забыл слова,
и мы несколько раз проиграли один и тот же куплет.

 

 Наше выступление в спортзале СШ №58 на последнем звонке, слева-направо: В.Шаповал (за его спиной учителя физкультуры), с гитарами А.Кобизский, А.Винник и А.Козьмин

По окончании нами 10-го выпускного класса, в «благодарность» за организацию
первого школьного вокально-инструментального ансамбля директор школы самолично
внесла такие правки в наши характеристики, 
что меня с Винником не то, что в ВУЗ, в армию бы с такими «волчьими
билетами» не взяли. А заслужили мы с ним столь негативные характеристики лишь
за то, что перед выпускным вечером отказались по требованию директрисы школы
постричься (с какой радости по окончании школы мы должны были из-за ее
самодурства расстаться со своими битловскими прическами?)

Учитывая, что в 1976-ом «Битлз» в СССР уже не запрещали, как во времена охватившей весь капиталистический мир «битломании», ничего преступного в наших прическах под
«битлов» не было даже по самым строгим «совковым» меркам. В том году как раз
вышел на большие экраны фильм «Розыгрыш» о таком же  школьном ВИА, как и у нас,
и в этом фильме (с участием Дмитрия Харатьяна в главной роли) у московских школьников
волосы были намного длиннее, чем у нас.

Тем не менее, из-за того, что мы не постриглись «как подобает советскому
школьнику», директор не пустила меня с Винником на районный выпускной вечер,
который для всех школ Московского района г.Харькова в 1976 проводился в ХЭМЗе.
В принципе, мы и сами не особо рвались на столь официальное мероприятие, но
неприятный осадок, конечно, остался — все-таки выпускной вечер бывает раз в
жизни. Запретить нам прийти вечером на школьный выпускной уже было не во власти
директора школы — для отказа выдать нам «аттестаты зрелости», как всем, в
торжественной обстановке, нужно было бы придумать более серьезные основания,
чем неугодные ей прически выпускников Кобизского и Винника. Аттестаты нам
директор тогда вручила, но в отместку за наше непослушание изрядно подпортила нам характеристики. 

Зато учителя нас любили (особенно «англичанка» Назарова Валентина Матвеевна — за исполнение на английском языке песен из репертуара «Битлз»
она мне с Винникошей поставила в аттестат по «четверке», хотя больше двойки мы за свои познания английского не заслуживали).
А наш классный руководитель Вера Марковна Неменко тайком от директора хотела
передать мне прежнюю, положительную характеристику, которая была подписана
директором до конфликта с нами на выпускном вечере, но я пошел на принцип и
отказался ее взять. Так и расстался со школой с «волчьим билетом». 

  

1976 год, на репетиции в «ВНИИВОДГЕО»: за электроорганом наш замечательный ударник
Валентин Шаповал, а я просто сижу за ударной установкой.

  

Через год в 1977-ом на встрече выпускников мы сыграли в родной школе в полном составе. Это было наше последнее публичное выступление: 

 

На фото слева-направо: наш пятый участник ВИА Коля Чупрунов (с бас-гитарой) по прозвищу «Индеец» - прозвали его так, потому что он
любил популярные тогда фильмы про индейцев ("Чингачгук", "Приключения на
берегах Онтарио") и часто "входил в образ". Он хорошо играл на
аккордеоне и поэтому легко овладел «ионикой». У микрофона А.Козьмин, за его
спиной за электроорганом Саня Винник (Винникоша), за ударными Валик Шаповал, с
ритм-гитарой — Александр Кобизский

	А. Кобизский - Соло на гитаре памяти Саши Винника	01:11

Александр Кобизский — подполковник милиции, автор книг «Разорванный круг», «Перекресток судьбы», «Звенья одной цепи», «Когда Фемида безмолвствует». «Неприкасаемые», «Клан», «Время оборотней», изданных под литературным псевдонимом Александр Ковалевский

Александр Кобизский

Эта история произошла более четверти века назад, а именно в августе 1983 года, но
мне, как непосредственному ее участнику, врезалась в память навсегда. Восхождение
на пик Энгельса и чуть не разыгравшуюся на его склонах трагедию описал
документально и реплики героев, как и выдержку и решения Федерации альпинизма
СССР, привел слово в слово. Одним из участников этой истории (руководил
пришедшим нам на помощь спасотрядом) был ЗМС СССР по альпинизму Алексей Москальцов,
входивший в состав знаменитой советской экспедиции Эверест-82 (погиб в 1987-ом
на пике Клары Цеткин).

На
фото: 1983 год — Алексей Москальцов под пиком Энгельса (через год после
Эвереста)

…Альпинизм всегда считался спортом элиты общества. Это был образ жизни целого поколения
советской интеллигенции, и спортом альпинизм назывался лишь условно. Просто за
лучшие восхождения стали награждать чемпионскими медалями, а победа одной
команды над другой была весьма относительной. Никакая судейская комиссия не
могла абсолютно справедливо дать оценку команде, поскольку в основном все в
конечном итоге решал отчет о восхождении. Да и не в наградах суть — люди ведь
ходят в горы не для того, чтобы получить грамоту или медаль.

 
Пик Энгельса был моим первым шеститысячником. Всего полторы недели назад
закончились сборы в Дагестане, где сделал две скальные 5-А, на три дня
вернулись домой, и сразу вылет на Памир, в район пика Энгельса, высота которого
была 6500 метров.

 
После последнего восхождения на Кавказе (Ярыдаг Гл. по левому контрфорсу С-З. стена —
5А) я вдруг свалился с высокой температурой, но ни один доктор не смог тогда
поставить мне правильный диагноз. Ну, печень чуть увеличена, а так вроде все в
норме… Я рвался в памирские горы и отнесся к невесть откуда навалившейся
неизвестной болезни как к временному недомоганию. Экспедиционный врач
подозревал у меня воспаление легких, но в Харькове я заручился справкой из
физдиспанера, что никакого воспаления легких у меня нет, и поехал со всеми на
Памир, не подозревая, что у меня началась первая стадия «желтухи» — вирусного
гепатита. Перелет в Душанбе перенес плохо, опять поднялась температура, но
старался держаться бодро и рвался носить грузы в базовый лагерь, разбитый на
высоте 4200 метров,
наравне со всеми.

 
Восхождение на пик Энгельса не заладилось с самого начала — ни у кого из участников не было опыта высотных восхождений, а руководитель нашей экспедиции МС СССР по
альпинизму Григорий Артеменко включил еще в группу скалолазку из сборной города
Катерину Кузнецову. Катерина была, как и я, КМС по спортивному скалолазанию, но
альпинисткой была слабенькой, к тому же у нее не было схоженности ни с кем из
участников предстоящего восхождения на пик Энгельса. И тут на глаза Артеменко
попался я. Он вспомнил, что в прошлом году Кузнецова совершила одно восхождение
со мной в Фанах (п.Мария 4-Б) и в приказном порядке включил меня в группу Юры
Борисенко, Севы Грищенко и Юры Конкина, с которыми я раньше не ходил.    

 
Катерина выдохлась еще на подходе и наша группа с первых же часов стала выбиваться из
графика, пройдя ледник не за один световой день, как планировалось, а за два. В
группе я был самыми молодыми участником восхождения на пик Энгельса (мне было
тогда 22 года), руководил которым тридцатишестилетний кандидат в мастера спорта
по альпинизму Юрий Борисенко. На второй ночевке я поставил перед капитаном
команды вопрос ребром: группа к восхождению не готова, нужно поворачивать
назад. Борисенко, чувствуя себя далеко не лучшим образом (высота авантюризма не
терпит), готов был со мной согласиться, но тут подала свой заморенный голос
Катерина:

 
— Че вы, мужики, сачкуете, над вами же весь лагерь смеяться будет! Вы идите, а я
вернусь в лагерь сама…

— Юра, Как Катю можно одну отпустить на ледник? — настаивал я на своем. 

Борисенко очень хотелось заполучить в книжку альпиниста запись о руководстве восхождением
категории сложности 5А (выше шести тысяч метров меньше категории не бывает,
высота сама по себе уже сложность, и группа вскоре в этом жестоко убедится). Он
понимал, что Катерине нужно кого-то выделить в сопровождение, но тогда группа
разваливается, ведь меньше четырех человек на высотное восхождение по правилам
советского альпинизма идти нельзя.

Борисенко уже было согласился со мной, что надо всем возвращаться в базовый лагерь, но
тут к ним подошел проверяющий из Москвы от федерации альпинизма СССР. Фамилия
Волченков врежется мне в память на всю жизнь, но в тот момент никто не мог
знать, чем для нас обернется помощь представителя федерации. Волченков сам вызвался
отвести Катерину вниз, и все мои аргументы, что надо отказаться от восхождения,
рассыпались. Но у природы свои законы, и они явно были не на стороне команды.
Мало того, что Артеменко отправил на высотное восхождение нашу группу без
каких-либо средств связи (все радиостанции ответственный за техническое
снаряжение экспедиции забыл в Харькове), так еще не было четко оговорено
контрольное время возвращения нашей группы в базовый лагерь. Артеменко дал нам
восхождение времени с запасом  — неделю,
и случись что, спасотряд выйдет на поиски только по истечении этой недели.

Преодолевая дикую головную боль, я лез на пик Энгельса наравне со всеми, пять шагов вверх —
минута отдыха, еще пять шагов, и снова отдых... Шесть тысяч без соответствующей
акклиматизации — высота коварная. На предвершинный гребень вышли, когда уже
окончательно стемнело. На пронизывающем ветру кое-как поставили палатку.
Беспокойная ночь прошла почти без сна. Практически ничего не ели. Организм не
принимал даже такой проверенный на высоте продукт, как сало. Открытая банка
сгущенки вызывала лишь приступ тошноты, и весь их ужин в ночь перед выходом на
вершину — разделенная на четверых таранка да по глотку бледно заваренного чая
из талой воды.

В продуваемой всеми ветрами палатке было очень холодно, и рассвет мы встретили с
облегчением. Солнце — это жизнь… Но… Почему так странно ведет себя капитан? Забыв
о собственных недомоганиях, я не на шутку встревожился.

— Юра, что с тобой?

— Все нормально… — с трудом разлепив губы, прошептал Борисенко.

— Какой на фиг нормально, если ты самостоятельно повернуться не можешь!

— Ничего… Наверное, с желудком что-то…

Грищенко с Конкиным, натягивая на ноги промерзшие за ночь вибрамы, беспокойно посмотрели
на капитана.

— Юр, ну это… ты потерпи маленько, вершина же вот, триста метров отсюда — рукой
подать! Мы только быстренько сбегаем, поменяем записку и обратно, когда еще
сюда попадем? — начал уговаривать Борисенко Сева Грищенко. Ему очень нужно было
это восхождение, чтобы закрыть первый разряд по альпинизму, а тут из-за
слабости капитана команды зачетная 5-А уплывала на глазах.

— Вы что, совсем охренели, вдвоем идти! — возмутился я.

— Почему вдвоем, а ты? — недоуменно спросил Конкин.

— Я останусь с ним! — кивнул я в сторону провалившегося в небытие Борисенко.

— Э, Юр, ты это чего! — затормошил его Сева.

Борисенко очнулся и затуманенным взором посмотрел на Севу.

— Мы же не на Эвересте! — принялся убеждать ничего не соображающего капитана
Сева. — Вон, Бершов с Туркевичем оставили на восьми тысячах обморозившегося
Мысловского с Балыбердиным и ночью на Эверест шустро сбегали, теперь герои на
весь мир, а у нас только утро и вершина всего-то шесть пятьсот!

— Хорошо, идите… — прохрипел Борисенко и закрыл глаза.

— Саня, в общем, мы туда и обратно, — Сева решительно взял руководство на себя. —
А ты присмотри за Юрой, — наставительно произнес он.

— Ладно, мужики, только не рассиживайтесь там, мне очень не нравится его
состояние… — проворчал я, кивнув в сторону поникшего капитана.

— Да мы мигом! — бодро заверил Сева, забирая остатки продуктов и аптечку.

Я с тревогой смотрел вслед медленно удаляющейся двойке. Самочувствие же Борисенко
не улучшалось. Вроде (с его слов) у него ничего не болит, но почему тогда
полностью утрачена координация движений? Юра не смог без моей даже застегнуть
спальник, не говоря уже о том, чтобы вылезти из палатки.

Бесконечно стали тянуться часы, но передовая связка и не думала возвращаться. Борисенко тем
временем уже не ориентировался в пространстве и временами нес какой-то бред.

Аптечки не было (ее забрал на восхождение Конкин), зато у нас с Борисенко осталась
фляжка спирта. Единственной спичкой мне удалось развести примус (Грищенко, как
человек курящий, спички прихватил с собой) и приготовил подобие чая. Затем в
тепловатую жидкость добавил спирт и стал с ложки поить этой смесью Борисенко,
надеясь, что хоть какая-то энергия попадет в его застывающие сосуды.

Высота тем временем прожорливо отбирала силы. Борисенко угасал на глазах, но к вечеру
немного пришел в себя. Замерзнуть спирт не дал, во всяком случае, нитевидный до
этого пульс чуть улучшился.

— Где ребята? — была первая фраза очнувшегося капитана.

— Придут, Юра, обязательно придут! — заверял я, недоумевая, как можно двенадцать
часов идти триста метров. (Потом Грищенко признается мне, что он с Конкиным
отлеживался на солнышке в скальной нише).

Я напряженно всматривался в черноту азиатской ночи и уже совсем было отчаялся,
когда наконец послышались голоса.

— Вашу мать, где вы бродили?! — возмущенно спросил я, когда Сева ввалился в
палатку.

— Да оказалось, далековато что-то… — вяло стал оправдываться тот.

Все с ними было ясно: Грищенко с Конкиным измождены до предела и ни о каком
немедленном спуске ночью не может быть и речи.

— Быстро аптечку! Сердечные, шприц! — попросил я, держа руку на пульсе Борисенко.
— Пульс угасал с каждой секундой. Со словами: «Здесь все стерильно», я вонзил шприц
в бедро Борисенко прямо через его брезентовые штаны. — Что у нас еще там есть?
Кофеин? Сойдет! — Разломав стеклянную ампулу, влил ее в рот Борисенко. Через
пять минут тот стал подавать признаки жизни.

— Юра, его нужно немедленно вниз! — стал я тормошить засыпающего в палатке Конкина.

— По гребню тащить мы не сможем, нужно вызывать спасотряд… — обескураженно
пробормотал тот.

— Сам знаю, а как? Ни ракетниц, ни радиостанции! Нас кинутся искать только через
неделю, нужно идти вниз за помощью, другого выхода нет! — я испытующе посмотрел
на Конкина.

— Я не дойду… — сказал тот. — Сил нет…

Я его не осуждал, прекрасно понимая, что из всей группы уверенно держусь на ногах
только я, и если не смогу спуститься ночью с шеститысячника за спасотрядом, Борисенко
здесь долго не протянет…

— Проводи меня хотя бы по гребню, там я свяжу обе наши веревки и постараюсь
спуститься на плато, — попросил я, и Конкин пошел со мной в связке.

Через час блужданий по гребню я нашел более или менее пригодное место для спуска.

— Продержитесь до утра, помощь, чего бы это мне ни стоило, приведу, — закрепив за
выступ веревку, заверил я Конкина. Что ждет меня на конце второй веревки, я
знать не мог. Темень была такая, что, спустившись на десять метров, я потерял Конкина
из виду…

До ледникового плато, как я и опасался, двух веревок не хватило. Сколько
оставалось до засыпанного снегом ледника, точно определить не мог — может, пять
метров, а может, и десять. Нужно было прыгать, рискуя сломать себе ноги.
Собравшись с духом, я выпустил из спускового устройства свободный конец веревки
и прыгнул в чернеющую бездну… Пролетев метров пятнадцать, заскользил по крутому
снежному склону (что меня и спасло) и выехал на плато целым и невредимым.

Дальше шел, как во сне, интуитивно угадывая коварно притаившиеся трещины. (Через
полгода главный тренер федерации альпинизма СССР Владимир Шатаев в разговоре с
Артеменко меня упрекнет: «Этот Кобизский что, не знал, что по закрытому леднику
в одиночку нельзя ходить?» и подпишет мне приговор: «За нарушение правил
альпинизма дисквалифицировать второразрядника А. В. Кобизского до новичка»…

Ущельская комиссия под председательством уполномоченного федерации альпинизма Волченкова первоначальный вердикт вынесет помягче: «За проявленную активность при
проведении спасательных работ Александра Кобизского дисквалифицировать до
значка «Альпинист СССР с правом хождения в этом сезоне…» Вроде как
благодарность получил… Волченков мог бы в федерацию и не докладывать, никакого,
в конце концов, «криминала» не было, наоборот, благодаря моему ночному спуску
спасотряд подошел вовремя и Юре Борисенко спасли жизнь. Но как же, нужно перед федерацией
отчитаться — выявил нарушения! «Это восхождение — ценой жизни!» — возмущенно
восклицал Волченков, в то время как благополучно снятый с вершины Борисенко отлеживался
в своей палатке.

Но разбор «полетов» (на который ни кого из участников злополучного восхождения на
пик Энгельса не пригласили, будет потом), а пока, превозмогая накопившуюся за
четверо суток восхождения усталость, я упрямо продвигался по закрытому леднику.
Оказавшись на относительно пологом и, главное, безветренном участке, я
наконец-то согрелся, и меня начало клонить в сон, но, вспомнив прочитанный еще в
детстве рассказ о том, как попавший в буран полярник уснул в снегу и замерз
насмерть, не дойдя всего ста метров до спасительного домика, собрал всю свою
волю в кулак и шел дальше.

Небо было ясное, но безлунное,  и ледник освещался лишь отсветом далеких звезд,
благодаря которым коварно прикрытые снегом трещины выделялись подозрительной
синевой на фоне погруженного во мрак ледника. В одну из таких трещин я чуть не
провалился, и спасла меня только отличная реакция — как только под ногами пласт
снега ухнул в бездонную пропасть, я тут же упал вперед на живот и успел вонзить
клюв ледоруба в ледовый склон. Замешкайся хоть на долю секунды, зияющая чернота
трещины навеки поглотила бы меня…

Наконец далеко внизу показались палатки наблюдателей грузинской сборной по альпинизму. Я
остановился. Спускаться в почти кромешной тьме по сорокаметровой ледовой стене
не рискнул. Что же кричать спящим в палатках грузинам, размышлял недолго.

— Люди!.. — во весь голос воззвал я. В ответ — тишина… Надсадно болело горло, но
набрав полные легкие воздуха, я повторно заорал так, что грузины (как они потом
признались) не на шутку струхнули: спросонья им почудилось, что это кричит
«снежный человек». Посветив фонариком, они были немало удивлены, увидев на
леднике мою одинокую фигуру. При свете фонарика я быстро спустился на передних
зубьях кошек и, объяснив наблюдателям, что привело меня ночью на ледник,
попросил вызвать по радиостанции спасотряд.

Не дожидаясь рассвета, я вместе с грузинскими альпинистами поспешил на помощь Юре
Борисенко. Когда мы подошли к склону пика Энгельса, Конкин с Грищенко уже
подвели Борисенко к месту, где я ночью дюльфернул. Теперь с их помощью
Борисенко удалось спустить на плато. Конкин же с Грищенко остались на гребне
собирать палатку, а я с грузинскими спасателями понес на импровизированных
носиках Борисенко вниз. Когда мы доставили заболевшего в палаточный лагерь
грузинской команды, подоспел и Алексей Москальцов со спасотрядом и врачом. Альпинистская
«скорая помощь» пришла вовремя. Еще час — и Борисенко мог бы умереть от острой
сердечно-легочной недостаточности — такой диагноз поставил врач команды
Геннадий Селивра. Без медицинской помощи на высоте шесть тысяч метров
такой диагноз — верная смерть…

Когда Борисенко немного ожил после капельницы, спасотряд его потащил в базовый
лагерь, а меня Москальцов оставил под перевалом дожидаться Севу Грищенко и Юру
Конкина, которые на тот момент еще не спустились с гребня пика Энгельса. Я
отдал спасателям свою пуховку — на случай, если им придется заночевать с
Борисенко на леднике, и стал ждать Грищенко с Конкиным, которые появились
только к вечеру (что они целый день делали на гребне пика Энгельса остается
только догадываться). Спустившись наконец с пика Энгельса, они выглядели
смертельно уставшими (так устали, что с рюкзаками не смогли спуститься по
ледовой стеночке и сбросили их вниз) и о том, чтобы догонять на ночь глядя спасотряд
и слышать не хотели. Ближе к ночи появился Волченков, заставший нас за
распитием чая. По пути он встретил спасотряд Алексея Москальцова, а тут мы
прохлаждаемся. Справедливое возмущение Волченкова такой ситуацией было бы понятно,
но тогда он нам ничего не сказал  и
заночевал с нами в нашей палатке.    

Когда же на следующий день мы спустились в базовый лагерь, Волченков отправил в федерацию альпинизма СССР
радиосообщение о чрезвычайном происшествии на пике Энгельса и потребовал
созвать ущельскую комиссию для расследования восхождения харьковских альпинистов.
Поначалу никто всерьез инициативу Волченкова не воспринял, и это возмутило его
еще больше. Он повторно связался с Москвой и сообщил, что в экспедиции творится
полное безобразие.

Получив подтверждение своих полномочий, Волченков устроил показательный суд над
провинившимися альпинистами. В ответ Гриша Артеменко сгоряча обозвал спешно
организованную комиссию из представителей других команд (в ущелье стояло еще с
десяток экспедиций) — «козлиной», и бюрократическая машина закрутилась с этого
момента в полную силу. «Судилище» в ущелье состоялось заочно без нас и о
вердикте «особой тройки» мы узнали от Артеменко. Приговор оглушил меня, но
обжаловать его можно было теперь только в Москве. Сезон же 1983 года для меня закончился
полным поражением...

Позднее Григорий Артеменко, пообещав мне помощь, не пошевелит и пальцем. Наоборот,
оказавшись в Москве (сам я поехать в федерацию не смог — «желтуха» таки
доконала меня, и я на полтора месяца слег в больницу), Артеменко при разборе
«дела» утаил, что у нашей группы не было никаких средств связи (отсутствующие
радиостанции задним числом были внесены в маршрутный лист группы еще в ущелье).
Действительно, с чего бы это Кобизскому вздумалось спускаться ночью с
шеститысячной высоты, если у него была радиостанция? Одним словом, налицо
грубейшие нарушения правил советского альпинизма, категорически запрещающие
передвигаться по закрытому леднику в одиночку, да еще ночью! О том, что эти
нарушения в конечном итоге спасли человеку жизнь, никто в федерации альпинизма
СССР и не вспомнил…

Самого Юру Борисенко Шатаев тоже дисквалифицировал с КМС СССР по альпинизму до
«новичка» с формулировкой «за утрату руководства» и это притом, что на пике
Энгельса Борисенко был в полубессознательном состоянии, из-за чего его пришлось
транспортировать. 

Пока с ЧП на пике Энгельса разбиралась «ущельская комиссия», у Юры Борисенко развилось
двухстороннее воспалением легких и меня одного отправили сопровождать его в
Душанбе (раз меня о дисквалифицировали — что мне теперь, как «значкисту»,
делать в горном районе, где ниже 4Б нет ни одной вершины?)  Помимо доставки Борисенко в больницу в
Душанбе, Артеменко поручил мне выкупить забронированные билеты в Москву и
заказать для всей экспедиции спецрейс (самолет или вертолет) из Хорога в
Душанбе, и дал мне на все эти расходы 4200 рублей (в 1983-ом это были огромные
деньги).

Вниз до п.Зонг меня с Борисенко сопроводил врач команды Селивра, после чего тут же
ушел обратно в базовый лагерь, оставив мне для Юры какие-то таблетки. Как мог альпинистский
врач бросить больного в Зонге, ведь он же видел, в каком тяжелом состоянии был
Юра Борисенко? 

Юра всю ночь провел сидя, так как лежа задыхался, и нам пришлось заночевать с ним в
пос. Зонг. Местные таджики нам выделили комнату (взять с нас деньги за постой
хозяева тамошней гостиницы, типа барак, категорически отказались) и вечером
пришли к нам в гости со своим чайником. Мы выставили к чаю сгущенку, шоколад, и
пили из пиал зеленый чай. Как только чай заканчивался, мальчишка таджичонок
убегал и тут же возвращался с полным чайником. Так повторялось несколько раз, и
аксакал нам пояснил, что мальчонка будет приносить нам чай до тех пор, пока мы
не положим пустые пиалы на стол дном вверх, что будет означать, что мы больше
чая не хотим. А пока мы этого не сделали, по законам гостеприимства он не может
допустить, чтобы мы остались без чая. 

Утром в Зонге я с еле передвигающим ноги Борисенко на переполненный рейсовый автобус
сесть не смог, а Юра между тем  загибался на глазах. Наш экспедиционный врач
даже антибиотиками его на дорожку не проколол. 

Чтобы добраться до Ишкашима я стал ловить попутки. Остановил какой-то грузовик,
водитель таджик сказал, что у него нет бензина. Тогда я сбегал к погранцам в
Ленгар и раздобыл ведро бензина (денег за бензин пограничники с меня не взяли).
В кабине «ЗИЛа» мы приехали с Борисенко в аэропорт Ишкашима, а там на рейсы до
Душанбе билеты проданы на два месяца вперед. Я оставил Юрку в аэропорту и
побежал искать начальника аэропорта. Нашел его в каком-то магазинчике, и он
согласился мне помочь. Когда я с этим начальником вернулся в аэропорт, возле
Юрки была милиция (люди решили, что он умер, столь он был плох). 

Борисенко как-то выдержал полет на ухающем в воздушные ямы АН-2,
а в аэропорту Душанбе я вызвал ему «скорую».
Доставив Борисенко в больницу Душанбе, мне пришлось срочно
вернуться в Зонг за списком паспортных данных участников экспедиции, потому что
в аэропорту без этого списка мне отказались продать заранее забронированные
билеты на Москву. Причем времени, чтобы выкупить билеты у меня было ровно
сутки. Благо, что у меня в знакомых были уже и начальник аэропорта Ишкашима, и
Душанбе, и меня без всяких билетов (за 20 рэ пилоту) сажали на рейс, как
своего, чтобы я смотался в базовый лагерь за этим клятым списком. 

Прилетел обратно в Ишкашим в полдень, поселок словно вымер и добраться до Зонга было не
на чем. Поговорил с прохожим таджиком, объяснил ему в чем проблема. Таджик сказал
мне, что вообще-то он в Зонг не собирался, но если надо альпинистам помочь, то
он подвезет меня на своей «жульке» (это более 100 км по горной дороге).

Перед дорогой он пригласил меня попить чаю и подкрепиться, и мы поехали.

Дорога была ужасной, выбивавшийся из-под колес гравий бил по днищу его машины, но
когда мы приехали в Зонг, таджик водитель отказался взять деньги и еще
поинтересовался, когда за мной приехать, чтобы отвезти меня в Ишкашим. Чтобы
заплатить хотя бы за бензин, мне пришлось водителя буквально упрашивать взять
деньги и после долгих уговоров он согласился взять с меня только 5 рублей.

Когда я под вечер заявился в базовый лагерь, Артеменко очень удивился, увидев меня. Я
тоже поражался, как можно было послать меня с больным Борисенко на руках выкупить
забронированные в Душанбе за сутки до окончания брони.    

Узнав, в чем проблема, Артеменко сработал весьма оперативно — дал команду всем найти
свои паспорта, что было непросто, так как многие разбежались на восхождения,
раздобыл у соседей по ущелью (команда САВО) печатную машинку и на пустом
фирменном бланке с печатью харьковского горсовета отпечатали нужный список.
Вернувшись на АН-2 в Душанбе, я успел выкупить билеты за полчаса до закрытия
кассы. Опоздай наша горемычная экспедиция в Душанбе на рейс в Москву, пришлось
бы всем добираться в Харьков на перекладных. Не говоря уже о том, что впустую
пропали бы экспедиционные деньги, так еще и вылететь в конце августа из Душанбе
было нереально.

Со спецрейсом же, который я арендовал для нашей экспедиции, случился еще тот цирк.
Я заказал за 1600 рэ в Душанбе самолет Як-40, чтобы доставить 26 альпинистов из
Хорога в Душанбе. Чтобы не гонять борт порожняком в Хорог, его с моего согласия
загрузили почтой. 

Отправив спецрейс в Хорог, я сообщил номер борта срочной телеграммой в Хорог на имя
Артеменко, а сам тем временем отправился забрать Борисенко из больницы. Каково
же было мое изумление, когда оплаченным мной спецрейсом альпинисты не
прилетели, а вместо них прибыли местные жители. До вылета в Москву оставалось всего
6 часов, и куда пропала экспедиция пришлось выяснять с помощью начальника
аэропорта Душанбе. 

История вышла почти криминальная — ушлый начальник аэропорта Хорога умудрился продать
левые билеты на заказной спецрейс. Наши же альпинисты встретили присланный за
ними Як-40, помогли разгрузить почту, и пока самолет дозаправляли, решили
попить чайку в местной чайхане (чайханщица ведь была красавицей из сказок
«Тысячи и одной ночи), а начальник аэропорта тем временем посадил своих левых
пассажиров и фактически угнал самолет. 

Когда при мне с ним разбирался начальник аэропорта Душанбе мат стоял трехэтажный, но
за три часа до вылета в Москву нашу горемычную экспедицию таки доставили
внеочередным рейсом из Хорога. 

В общем, приключений на мою голову тот сезон выпало выше крыши, и за все про все
получить в финале полную дисквалификацию, было малоприятно… 

Вчерашние же друзья словно не замечали дисквалифицированных альпинистов, до них ли? У
всех грандиозные планы, а кому теперь нужен «новичок», тем более выбывший
минимум на год из-за болезни? Крах своей спортивной карьеры я переживал очень
тяжело, спорт, которому хотел посвятить всю свою жизнь, неожиданно отверг меня.
В альпинизме, чтобы заново выполнить первый разряд (а до заветного первого
разряда мне до дисквалификации не хватало одного руководства 4-А), уйдет в
лучшем случае четыре-пять лет, и то, если повезет. Можно выехать в горы и за
месяц не сделать ни одного восхождения: то погода «нелетная», то еще
какие-нибудь неурядицы, а на первый разряд нужно сделать почти два десятка
восхождений — это не стометровку по стадиону пробежать…

Из секции политехнического института я вскоре ушел и ездил в горы теперь не за
чемпионскими титулами (какие уж тут чемпионаты, если предстояло начинать все с
нуля), а просто пообщаться с друзьями, с настоящими друзьями, которым от тебя
ничего, кроме тебя самого, не нужно, с которыми приятно потом вспомнить, как
мерз в одной палатке, деля последний глоток мутно-теплой воды под названием
чай.

Понять, чего стоит человек в экстремальных условиях, можно очень быстро, и не нужно для
этого лопать пресловутый пуд соли. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не
враг, а так…» — пел Володя Высоцкий, который не был альпинистом, но, однажды
попав в горы, оставил их в своем сердце навсегда. Сами по себе горы красиво,
конечно, но мало ли в мире прекрасных мест и занятий? Лесное озеро с хорошей рыбалкой,
например. Но никакая ловля рыбы, пусть даже и самая удачная, с последующим
распитием водки (без чего ни одна нормальная рыбалка не обходится), не заменит
того чувства, когда ты связан с другом одной веревкой. В горах нет места
жадности и зависти, деньги там теряют над людьми свою магическую силу, где не
поют птицы и из всех живых существ на горной вершине вы одни, и бесполезно
уповать на какого-то там эфемерного бога, дальнейшая судьба только в твоих
руках…

Крым. Скала Красный Камень (прохожу маршрут «МИР» - по современной квалификации
6-Б к/тр)

Осенью 1985 года вместе с мастерами спорта по
скалолазанию Сергеем Бершовым и Владом Пилипенко выступал на Мемориале Хергини,
проходившем тогда в Гаграх. За два года повторно выполнил второй разряд по
альпинизму, но уже не было у меня того захватывающего от гор чувства, что
заставляло оставлять дома семью и лезть на вершину. Я больше не был фанатиком
альпинизма…

 
Вместо P.S.

 Комментарий
Андрея Абросимова — одного из участников той горемычной экспедиции: 

«Со
связью тогда был действительно цирк. К началу мероприятия я вышел с Томой Еной
на М.Правду на 4Б, так нам дали фонарик (подавать сигналы в темноте) и
зеркальце (пускать солнечный зайчик в базлагерь днём, была прямая видимость).
Меня тогда после подхода скрутила горняшка и мы спустились, потом долго
просидел в базоиде с кашлем, а под конец сборов таки с Полянским сходили мы эту
четвёрку — и с теми же средствами связи.

На восхождении — Фанские
горы 1982 год. Запечатлел меня на вершине  Андрей Абросимов (фото сделано
им потом со слайда)

© Александр Кобизский. КМС СССР по спортивному
скалолазанию. Подполковник милиции. Автор книг «Разорванный круг», «Перекресток
судьбы», «Звенья одной цепи», «Когда Фемида безмолвствует». «Неприкасаемые», «Клан»,
«Время оборотней», изданных под литературным псевдонимом Александр Ковалевский.

Александр Кобизский

…Двуглавая красавица Ушба, укрытая снежным покрывалом, выглядела неприступно. Эта пугающая своими отвесными бастионами каверзная вершина, расположенная в Центральной части Кавказа, была своеобразной Меккой многих поколений горовосходителей и по популярности в свое время могла поспорить даже с Эверестом. Ее суровая неповторимая красота притягивала как магнит, и ушбинские вертикали традиционно стали пробным камнем, на котором проверялось мастерство альпиниста. И в необъятной России, и в далекой Англии всегда почиталось за честь побывать на ее склонах. В Лондоне по сей день существует клуб покорителей Ушбы, как будто горный исполин, которому, в сущности, нет никакого дела до копошащихся на его склонах существ, гордо именующих себя людьми, возможно покорить. Покорить, подчинить своей воле, завоевать…

Можно осушить болота, уничтожить лесные массивы, повернуть, наконец, реки вспять, но поработить горные вершины — это еще, слава Богу, никому не удавалось, и горы никогда и ни перед кем не становились на колени. Земля и так уже сполна расплачивается за тот вред, который за последние сто лет (особенно после открытия тайн ядерной энергии) нанес природе человек. Не миновала сия чаша и горы. Тонны мусора, оставленные паломниками от альпинизма на девственных склонах, искусственные моря и озера, затопившие горные ущелья, — все это не проходит даром, и горы время от времени жестоко мстят, стреляя камнепадами и лавинами в непрошеных гостей. Ушба по своему коварству одна из первых…

Команда из четырех альпинистов, поеживаясь от пронизывающего насквозь ветра, в нерешительности остановилась перед гладкой, как зеркало, стеной. Роман, решивший идти в связке первым, снял рюкзак и достал радиостанцию.
— «Лагерь один», я «лагерь два»… — запросил он связку наблюдателей, разбивших свою палатку на соседнем перевале.
— «Лагерь один» на приеме…
— Как проходит связь? — привычно спросил Роман.
— Отлично! — ответили ему с перевала.
— Передайте на базу, мы подошли к основанию стены и начинаем подъем.
— Вас поняли, не забывайте: следующий ваш выход на связь в двенадцать, затем в шестнадцать…
— Не забудем, все, конец связи… — Роман отключил радиостанцию. Заряда аккумулятора в режиме непрерывной передачи должно было хватить на пять-шесть часов. Если экономить, то для восхождения этого вполне достаточно. Наблюдатели запаслись комплектом аккумуляторов и свою станцию не выключали круглосуточно, восходители же себе такой роскоши позволить не могли (на стене каждый грамм в тягость) и выходили в эфир только в строго оговоренное время.

Негнущимися пальцами Роман стал шнуровать утепленные французские скальные туфли. В советские времена о таком снаряжении и мечтать не приходилось. В 1964 году знаменитому «Тигру скал» пришлось штурмовать эту стену в обыкновенных резиновых кедах. Роман, передав рюкзак кутавшимся в пуховые куртки альпинистам, стал внимательно просматривать стену. Летом этот маршрут был оценен по высшей категории сложности, но сейчас на календаре был февраль…

В городской квартире планировать восхождение было легко, стоя же у подножия горы, на все смотришь по-другому, и заоблачные вершины не кажутся тебе такими уж заманчивыми. Пропыхтев под рюкзаком часов двенадцать на подходе к горе, каждый восходитель рано или поздно задает себе один и тот же вопрос: а на фиг, собственно говоря, мне это нужно? Положительного ответа в принципе не существует, потому что кто же тебя назовет умным, когда ты за просто так, как ишак горбатишься под тридцатикилограммовым рюкзаком. Ишак тот хоть упирается, а ты прешь в гору, как дурак, добровольно…

Закончив все необходимые приготовления, Роман, тяжело вздохнув, сделал первый шаг по вертикали. Руки, одетые в легкие хлопчатобумажные перчатки, отчаянно мерзли: зацепки были припорошены снегом и, прежде чем уверенно за них взяться, приходилось сметать снег. Перчатки, естественно, вскоре промокли. Теплее от этого не стало.

Он с трудом пролез первые пять метров и забил в промерзшую стену первый крюк. Крюк зашел хорошо, отозвавшись малиновым звоном, и Роман немного воспрянул духом: привычная работа на время отодвинула нехорошие предчувствия, он немного согрелся и уже уверенней стал продвигаться вверх, проходя метр за метром. Хергиани понадобилась неделя, чтобы пройти этот маршрут, Роман же рассчитывал уложиться в два дня. Ночевать в гамаках при почти двадцатиградусном морозе удовольствие, скажем прямо, крайне сомнительное даже при прекрасном пуховом снаряжении.

Собственно, только на современное высокогорное снаряжение Роман и рассчитывал, но чем выше он поднимался по скалам, тем менее убедительным казался ему этот расчет. Михаил Хергиани даже по современным меркам был выдающийся скалолаз, себя же таковым Роман не считал. Его партнер по связке Алексей Давыдов — другое дело, и Роман вдруг остро почувствовал нехватку надежного друга…

В позапрошлом году он пригласил Давыдова поучаствовать в соревнованиях ветеранов по скалолазанию на стендах. Алексей охотно согласился, хотя и получил приглашение за день до соревнований и не имел возможности подготовиться к ним. Роман же, всерьез рассчитывая выиграть у своего давнего друга и соперника, готовился на этих стендах несколько месяцев, в то время как Алексей к зацепкам даже не прикасался.

Проиграв в очередной раз, Роман не скрывал своего разочарования, но, к его чести, он быстро поборол себя, признав, что ничего удивительного в том, что он уступил Алексею, не было. Спортсмены шутят, что настоящее мастерство не пропьешь, а Алексей к тому же еще и не пил. Так, иногда граммов по сто в кругу друзей и все. Майор милиции как будто и не бросал спорт, легко прошел все супертрассы, выиграл парные гонки и забрал все призы, дружески подтрунивая над расстроенным Романом…

— Страховка готова! — наконец раздался голос Романа с сорокаметровой высоты.

Первая веревка была пройдена, и он, повиснув на мощном дюралевом крюке, стал сноровисто выбирать веревку. Его напарник, молодой, подающий надежды альпинист Дима Большаков, перил не признавал, стараясь все маршруты пройти свободным лазаньем. Основной груз команды остался у второй связки, для которой они закрепят перила, а сейчас Роман быстро принимал Дмитрия. «Пожалуй, это будет достойная замена Алексею», — подумал он, наблюдая, как легко проходит трудные участки Дмитрий. Их связка была лидирующей, на остальных же двоих участников команды ложилась рутинная работа выбивания крючьев, подъема груза и организации бивуаков, если таковыми можно было назвать узенькие полочки, на которых предстояло ночевать альпинистам.

Дмитрий прошел все сорок метров вертикали без малейшей задержки. Оставив Роману легкий штурмовой рюкзачок с пуховкой, роль лидера он взял на себя. Дальше крутизна стены резко возрастала, но это Дмитрия только обрадовало: чем отвеснее скалы, тем менее они занесены снегом, а на заснеженных полочках скальные туфли практически не держали, и риск случайного срыва на них был чрезвычайно велик. Роман охотно передал лишние карабины Дмитрию. В отличие от молодого партнера он, пройдя всего лишь одну веревку, заметно устал и только многолетний опыт помог ему безаварийно преодолеть эти метры.

— Камень! — вдруг истерично заорал Дмитрий, и тут же увесистый булдыган просвистел рядом с Романом.
— Стендолаз хренов! — выругался Роман, отметив про себя, что явно переоценил своего нового партнера. Альпинистский опыт, приобретаемый годами, не заменишь никакими тренажерами…
Дмитрий не сорвался, но после выломившегося из-под ноги камня стал лезть очень неуверенно, подолгу застревая на простеньких местах. Роман тяжело вздохнул, вспомнив предостережения Алексея…

* * *

Прошедшая ночь была для альпинистов ночью кошмаров. Они спали (если временные провалы в памяти можно было назвать сладким словом сон), забившись вчетвером в висевшую балдахином палатку. Когда под утро температура опустилась за отметку минус сорок и провисшие стенки палатки обросли изнутри толстым слоем инея, стало уже не до сна, и, чтобы выжить, они стали травить пошлейшие анекдоты, вспоминали всевозможные истории, пронизанные порой откровенным черным юмором, безжалостно подначивали друг друга, отпуская шуточки, на которые в другой обстановке можно было бы серьезно обидеться. Главное — не упасть духом, и тогда ничто не сможет победить человека. Сон в таких условиях — это смерть, сколько путников попались в его обволакивающую ловушку! Во сне человек беззащитен как дитя, и холод — родной брат смерти, прикинувшись сном, подкрадывается коварно и незаметно. Ты просто уснул, как рыба, выброшенная на сушу, и не проснулся, вот и все…

Снегопад прекратился еще вчера в полдень, но радовались альпинисты этому недолго. Появившееся солнце немного прогрело скалы, но уже к вечеру отчетливо стал ощущаться проникающий сквозь любые пуховые куртки какой-то воистину космический холод. Глядя в бездонное черное небо, на котором, словно в планетарии, неожиданно быстро стали зажигаться далекие звезды, Роман с тревогой достал брелок-термометр. Стрелка прибора уверенно упала за отметку минус тридцать…

Они уже прошли более семисот метров отвесных скал, две ночевки пришлось провести на стене в гамаках и лишь на третий день вышли на узенькую полочку — метра два в длину и сантиметров шестьдесят-семьдесят в ширину. Шаг в сторону — это уже шаг в никуда, в пустоту… Но восходители радовались и этой полочке, еще одну ночь в гамаках они бы не пережили.

Палатку растянули на крючьях, протянув сквозь нее страховочную веревку, и забились в нее, как мыши в норку. Было тесно и неудобно, отчаянно мерзли ноги, не помогали и двойные высотные вибрамы. Альпинисты, прикованные к стене, как Прометеи, сидели на рюкзаках, поджав ноги, и по очереди передавали друг другу отсвечивающую голубым огнем газовую горелку.

Роман понимал, что за эту ночь они израсходуют весь запас газа, но другого выхода, чтобы избежать обморожений, у них не было.

Он всю ночь тормошил друзей, заставляя разминать затекшие суставы, шевелить онемевшими пальцами, с ужасом представляя, что могло случиться, если бы они не наткнулись на эту спасительную полочку. Истощенные восхождением, на высоте более четырех тысяч метров они до утра превратились бы в заледеневшие мумии…

Первые проблески света были встречены дружным «ура!». Они выжили… На остатках газа вскипятили пару кружек воды, жиденький чай радостно побежал по застоявшимся сосудам, зажевали сухофруктами, по-братски поделили маленькую шоколадку, вот и весь завтрак альпиниста, и вперед, пока солнце не прогрело последний, самый опасный участок скалы, который ему не нравился с самого начала восхождения.

С нарастающей тревогой он всматривался в нависающую громаду обледенелой стены — ей не видно было ни конца ни краю. Ставшие ненавистными скалы упрямо уходили в небо, и Романа все чаще преследовала мысль, что эта вертикаль бесконечна, как космос. Темп движения снизился еще вчера, когда, казалось, все трудности должны были быть уже позади. Стена выполаживалась, но вместо того чтобы вздохнуть с облегчением, Роман испытал чувства, очень близкие к настоящей панике. Оставшиеся триста-четыреста метров были практически непроходимы. Серые скалы, словно их кто-то нарочно залил, как зимний каток из шланга, были скованы тонким ледовым панцирем…

«Выдай-закрепи!» — звучало каждые пять-десять минут, но вверх Роман почти не продвигался. С таким рельефом он за четверть века занятия альпинизмом столкнулся впервые. О свободном лазании не могло быть и речи: лед закрыл абсолютно все трещинки и зацепки. Идти же на «кошках», как по обычной ледовой стене, было крайне опасно. Остро отточенные зубья «кошек» с трудом пробивали непривычно прочный из-за сильного мороза натечный лед, и он, лопаясь, откалывался от скалы целыми линзами. Приходилось каждый метр-полтора надолго зависать на страховке, чтобы с помощью айсбайля освободить ото льда очередной кусок скалы для организации надежной страховки.

Традиционные ледобуры, даже самые короткие, в качестве страховки не годились, поэтому приходилось наугад долбить айсбайлем лед, и если под его хрупкой коркой находилась подходящая трещина, Роман забивал в нее скальный крюк. Сил эта изнурительная работа забирала столько, что он минут десять потом не мог отдышаться и безвольным кулем висел на веревке. Если такой кровью будут даваться все оставшиеся триста метров, то ночевка на обледенелой стене им гарантирована. В такой мороз им ее просто не пережить, это понимали все члены команды, но никому почему-то не пришла в голову трезвая мысль отступить. Вершина, вот она — рукой подать, еще немного, еще чуть-чуть — и долгожданная победа! Победа ли?..

В альпинизме, так же как и в авиации, важно не пропустить точку возврата: тот роковой момент, начиная с которого вынужденное возвращение на стартовый аэродром или в базовый лагерь становится уже невозможным. На что надеялся сейчас Роман, было неизвестно.

Еще вчера стало ясно, что они недопустимо выбились из графика: сложность восхождения из-за все ухудшающихся метеоусловий оказалась намного выше, чем это представлялось в теплых городских квартирах. Ситуацию усугубляло то, что Дмитрий, в первые дни взявший на себя роль скалолазного лидера, серьезно подморозил руки и теперь только тормозил команду своей беспомощностью. Сэкономив на весе, продуктов взяли минимум, топливо на нуле, бессонные ночи и постоянный холод измотали людей до предела, но Роман не хотел отступать: ведь с таким трудом покорена основная часть стены и, казалось, остался всего лишь один рывок…

Начни сейчас команда срочную эвакуацию со стены — уже к закату они бы отогревались в брошенной под самой стеной высокогорной палатке. Запаса газа внизу было предостаточно, чтобы спокойно прожить с неделю. Роман же продолжал упрямо карабкаться вверх, рассчитывая до наступления темноты пройти эти триста метров. Будь лед потолще, пролезть семь-восемь веревок по обледенелой скале не представляло бы никакой проблемы. Но наплыв льда был менее сантиметра, и как только клюв ледоруба касался его, он крошился и откалывался целыми кусками. «Мы рубим ступени — ни шагу назад, и от напряженья колени дрожат!» — сцепив зубы, Роман одержимо рвался к вершине. Крушил лед, забивал крючья, отчаянно матерился, видя, что остальные члены команды работают как сонные мухи, но все было тщетно: сколько бы он ни бился со скалой, над ним нависали все те же проклятые триста метров…

И только когда первые звезды замерцали на черном небе, Роман наконец понял, что это катастрофа. Неожиданно вспомнились слова Джека Лондона о том, что у природы в запасе немало уловок, чтобы доказать человеку его ничтожество. К черту эту вершину! Вниз! Но точка возврата уже пройдена, через полчаса их накроет темный мрак холодного ада. Дмитрию становилось все хуже и хуже: его всего лихорадило, и он уже два часа жаловался на резкие боли в желудке. На его почерневшие пальцы, покрытые жуткими, кое-где вскрывшимися волдырями, было страшно смотреть…

Четверка альпинистов беспомощно висела на стене, не имея возможности устроить хоть что-то похожее на бивуак. Взывать о помощи было поздно, да и аккумулятор радиостанции сел окончательно, запасной же затерялся где-то в недрах рюкзака Дмитрия, и у него не было сил его искать. Роман повис на последнем забитом им дюралевом клине. Запас крючьев почти полностью закончился, осталось с десяток различных титановых лепестков и несколько дюралевых закладок на тросиках. Темнело стремительно и неумолимо. Чтобы подать сигнал бедствия, Роман онемевшими от холода руками зарядил ракетницу и выстрелил в почерневшее звездное небо. Сигнальная ракета с шипением взвилась и, набрав максимальную высоту, взорвалась, на несколько мгновений залив окружающие горы багряным заревом. Прикованные к стене альпинисты молча смотрели вслед догорающей ракете…

Почти всем им, кроме Дмитрия (тот сжался в комок, подтянув колени к подбородку, и уже ни на что не реагировал), она показалась прощальным салютом…

* * *

Ночь на отвесе альпинисты провели в гамаках. Утром им удалось на сухом спирте растопить в кружке горсть снега и чуть подогретой талой водой немного утолить мучавших всех жажду. Продукты были, но, кроме горсти сухофруктов, к потреблению они вряд ли были пригодны. Тот же шоколад или традиционная у альпинистов сгущенка без глотка чая в горло не лезли. Из сгущенного молока пытались, перемешав его со снегом, сделать что-то наподобие мороженого, но в двадцатиградусный мороз это был не лучший выход для восстановления убывающих с каждой бессонной ночевкой сил. Отъедаться будем внизу, а сейчас наше единственное спасение только в движении, подумал Роман, пряча пуховку в рюкзак…

Титановый крюк с трудом вошел в извилистую трещину, издав при этом какой-то нехороший скрежет. Роман зло выругался: надеяться на крюк было нельзя, но другой трещины рядом не было, да и запас крючьев таял на глазах. Он осторожно нагрузил крюк, вроде бы держит. Если продублировать эту сомнительную точку, то сойдет в боевых условиях. Роман с сожалением достал последнюю закладку и расклинил ее в глухой расщелине чуть выше забитого крюка. Затем связал из репшнура петлю и с облегчением повис на ней. Закладка держала надежно. Теперь можно начинать спуск вниз: организовывать следующий пункт страховки.

Отступать Роман решил не по маршруту подъема, а уйти со стены влево, в чернеющий провал, который обрывался в долину крутым ледовым сбросом. Если удастся достичь ледника, то они смогут выйти на спасительный снежный склон, который Роман приметил еще днем, а затем вниз, вниз и вниз, и тогда главный их враг — высота — отступит. Во всяком случае, вся команда верила в это и, превозмогая усталость, хрипло матерясь простуженными глотками, боролась за жизнь…

Дмитрию же становилось все хуже и хуже. Обмороженные до черноты руки не слушались, и Роману приходилось постоянно сопровождать его на спуске, помогая перещелкиваться от пункта к пункту. Останавливаться нельзя, движение в их положении — это жизнь! Чувство голода исчезло: выпитый накануне чистый медицинский спирт, смешанный с кусочками льда, немного прибавил сил и согрел. Зажевали этот «коктейль по-ушбински» остатками шоколада и сухофруктов, но этой энергии хватило только на час.

Коченели суставы, давно перестали чувствовать холод ноги в остекленевших от мороза пластиковых вибрамах, но на это уже никто не обращал внимания. Роману казалось, что время остановилось, столько криков, суеты, но до желанной цели пока еще далеко. Вот он наконец закрепился на какой-то полке шириной с две ступни, но и это после вертикального отвеса была почти земля. Вбив последний крюк в рыхлую породу, Роман стал принимать на нее остальных членов команды. На это ушел еще один час. Дмитрия пришлось фактически транспортировать: он ни на что не жаловался и заторможенно молчал, слабо реагируя на помощь. Как только его доставили на полку, Роман сразу же дал хлебнуть ему остатки спирта. Огненная жидкость потекла по губам, Дмитрий закашлялся и немного ожил. Во всяком случае, на вопрос, как он себя чувствует, даже попытался шутить.

Собравшись в первый раз за прошедшие сутки вместе, альпинисты заметно приободрились, но эйфория продолжалась недолго. Все, включая опять впавшего в прострацию Дмитрия, прекрасно понимали, что Ушба лишь ненадолго дала передышку и пока отпускать из своего плена никого не собиралась… Мрачные утесы двуглавой вершины снисходительно наблюдали за разворачивающейся под их стенами трагедией, терпеливо ожидая последнего акта...

Чтобы попасть на снежный склон, нужно было пересечь тридцатиметровый участок льда. Роман присмотрел относительно пологий участок и, предупредив, чтобы выдавали веревку свободно, нерешительно шагнул на ледник. Он прекрасно понимал, что забитые в полуразрушенную скалу крючья — страховка условная, но другого выхода не было: нужно пройти лед и ни в коем случае не оступиться. Уже пройдя первые пять метров, Роман понял, что переоценил свои силы: надетые на вибрамы титановые «кошки» в скованный морозом лед входили с трудом, требуя от альпиниста таких усилий, что вскоре у него предательски задрожали ноги. На айсбайль надежды также было мало: его загнутый клюв заходил в лед неглубоко и в случае срыва вряд ли мог удержать альпиниста. Крик «Держи!» прозвучал, когда до спасительного снега оставалось всего пару метров. Роман сделал широкий шаг, и в этот момент зубья «кошек» зацепились один за другой и он, споткнувшись, потерял равновесие. Удержаться на айсбайле ему не удалось, и, безуспешно пытаясь зарубиться на гладком, как стекло, льду, он почти в свободном падении заскользил вниз. Оставшиеся на полке альпинисты судорожно вцепились в страховочную веревку, но плохо забитый крюк не выдержал рывка, и в следующее мгновение все трое были сдернуты со скалы и полетели в бездну в одной связке с Романом. Ушба доиграла свои последние аккорды…

© Александр Ковалевский, 2010. Отрывок из романа «КЛАН»

[ Невозможно полностью обработать текст записи ]