ПЕСЕНКА САВОЯРА
Посвящается В.К.
Боюсь, что рассказ о Тишке, моем сурке, получится невеселым. Хотелось
бы написать о нем так, чтобы чтение доставляло одну радость - ведь смотреть
на Тишку в самом деле удовольствие! Но мой сурок принадлежит не мне. Я
старалась не думать об этом - почти год он прожил у меня, и даже на
несколько часов уходя из дому, я по нему скучала. И он, вероятно, тоже.
Когда, возвращаясь, я вставляла ключ в дверь, из комнаты раздавался
взволнованный, тонкий вскрик - с лестницы казалось, будто пронзительно
свистит птица. Не снимая пальто, я отпирала клетку, из нее торопливо
выходил Тишка. Он вставал на задние лапы, тянулся ко мне, прижимая к своей
груди кулачки, и бурчал ласково: "У, у, у, у, у, у, у..."
Я поднимала его, толстого, тяжелого, он обрадованно покусывал меня за
подбородок, старался лизнуть в губы, а успокоившись, разглядывал и пробовал
на зубок пуговицы пальто. Очутившись на полу, он лишь теперь потягивался,
зевал после долгого сна и вприскочку бежал за мной на кухню, приземистый,
косолапый, как медвежонок. По дороге заскакивал в одно место - у него, как
у чистоплотной кошки, имелось определенное место для определенных дел. А я
пока отрезала кусок свежего черного хлеба, с обеих сторон поливала
подсолнечным маслом - готовила любимую Тишкину еду. Он уже топтался у моих
ног. Выпрямившись столбиком, он нетерпеливо переступал, поворачивался на
месте - ни дать ни взять исполнял вальс. Его никто не учил, а он
вальсировал. Не хотелось Тишку дрессировать, но если приложить немного
усилий, он хорошо танцевал бы. И под музыку.
До Тиши я никогда не видела сурков. Только слыхала о них. В нашей
квартире жил когда-то Валя, худенький мальчик с белыми мягкими волосами. К
нему ходил Славик - крепыш, немного полноватый, смешливый и живой парнишка.
У Вали было пианино, и часто они вдвоем что-то там подбирали, а я часами
дожидалась у двери: им было по двенадцать лет, а мне - шесть. Помню, как
один раз открылась дверь, выглянул Валя и сказал:
- Стоит. Пустим давай?
Славик ответил что-то из комнаты, оба рассмеялись. Мне велели влезть
на диван. Валя сел за пианино. Ребята запели:
Из края в край вперед иду,
И мой сурок со мною...
Под вечер кров себе найду,
И мой сурок со мною.
Не знаю, что именно поразило меня тогда и в певцах и в песне, но
поразило так, что осталось в памяти навсегда. Валя потом погиб на фронте, а
Слава, говорят, живет в Москве - может быть, он прочтет эти строчки,
припомнит тот концерт. Много раз потом я слыхала ее, беспечную и грустную
песню Бетховена - песенку савояра*. И задумывалась, что это за зверь, к
которому так привязывается человек, с которым бродит из края в край,
зарабатывая на хлеб и делясь последним куском. Человек играет на шарманке,
сурок танцует под музыку и вытаскивает билеты на счастье; вытаскивает не
зубами, наверное рукой - теперь-то мне известно, какая у сурка ручка: он
умеет сжимать в кулаке хлеб и, когда я его ношу, держится за мой палец.
______________
* Савояр (франц.) - житель Савойи, странствующий с ученым сурком и с
шарманкой.
...Тишка съедал хлеб, немного орехов или семечек, отгрызал яблока и
втягивал в себя, словно макаронину, стрелку зеленого лука. Сытый, он не
прочь поиграть. Он шел в наступление, встав на дыбы, разинув узкий роток с
мощными резцами: "У-у-у!"
Я толкала его, он мягко валился на спину, показывая заросший
золотистой шерстью живот, щипался, похватывал небольно зубами, урчал,
лепетал, перекатывался с боку на бок. Честное слово, с ним бывало весело, я
смеялась до слез - до того комичный был зверь! И как обидно, что никто,
кроме меня, не мог этого видеть! Самое милое в Тише скрыто от посторонних.
Он никогда не играл при чужих, он их боялся. Тишка поглядывал на гостей
издали, сидел, уткнувшись в пол, приняв странную позу то ли задумчивости,
то ли дремоты. Но когда пытались приблизиться, он удирал. Он признавал
только меня. Правда, помнил и того человека, своего прежнего хозяина,
который его принес. Когда человек этот через полгода появился, сурок узнал
его тотчас. Но баловался и нежничал Тишка только со мной.
Наевшись и поиграв, предоставленный самому себе, сурок брел, глазея по
сторонам, выискивая, чего бы такое поделать. Он прекрасно знал, что делать
можно, а что запрещено. Открывать стенной шкаф, влезать, вышвыривать обувь,
сотворяя кавардак, - нельзя. И он останавливался перед шкафом, выжидал,
косясь зорким черным глазом. Я молчала. Тогда он зубами подцеплял снизу
дверцы, распахивал их...
- Ты что делаешь? Тебе кто позволил? Разве хорошие сурки так
поступают? Так плохие сурки поступают, - говорила, говорила я бог знает
что, потому что Тишку даже ругать было весело.
Тишка вываливался из шкафа, недовольно сощурясь, опустив повинную
голову, ждал, когда утихнет гроза. Утихало - он направлялся в тот угол
коридора, где все ему дозволялось. Отодвигал чемодан, собирал в ком половик
и втискивал, втрамбовывал половик в щель между чемоданом и стеной;
приволакивал пылесос, приносил резиновые сапоги и среди этой неразберихи
(неразбериха для нас - для него временный беспорядок строительства!)
расхаживал неторопливо, осматривая, подправляя, - коренастый, крепкий,
хозяйственный сурок-мужичок.
Наступал поздний час. Я ложилась. Тишка взбирался на тахту,
пристраивался поближе, потеснее, подлезал под руку, укладывал голову мне на
плечо. Я открывала книгу. Однажды зимой, помню, взвыла сирена; одна, другая
пронеслись по улице пожарные машины. Мгновение - и сурок оказался на полу,
под креслом. Он смотрел оттуда на меня, и тревожный свист, должно быть
далеко слышный в родной Тишиной казахстанской степи, рвался из окна
московского дома.
- Опасность! Прячься, народ! - кричал зверь, и было понятно, что
кричал мне, потому что здесь его народ - это я.
Когда впервые я услыхала сигнал опасности и вбежала в комнату узнать,
что случилось, то увидела влетевшую в окно синицу. Она перепархивала по
книжным полкам, а Тишка не спускал с нее глаз. Он был взволнован, но
запомнил, что явилась я по его сигналу. С тех пор, если ему надоедало в
клетке (хотя у него там имелись осиновая доска, чтобы грызть, втиснутая
между прутьями толкушка для картофеля, чтобы подбрасывать, кусок сосновой
коры - тоже грызть), если он слышал мои шаги, он издавал свист. И как бы ни
была занята, я спешила к нему - разве вытерпишь, когда зверь тебя зовет!
...Ночь. Тишка засыпал, вздрагивая. У него двигались лапы, помаргивали
веки, он причмокивал и вздыхал. Затем впадал в глубокий сон. Он больше не
шевелился. Теперь гремите пушки, бейте барабаны - Тишка проснется далеко не
сразу, он спит "как сурок". И я откладывала книгу. Вот в эти минуты иногда
приходило в голову, что Тиша принадлежит не мне. Наступит теплое время, его
заберет хозяин. Я говорила себе, что тот человек - биолог, он любит зверей
и умеет обращаться с ними. Что Тишка будет там бегать по траве. Рыть
настоящую землю. Для него теперь оборудовали - не в комнате, на воле -
настоящее логово, где можно заснуть на зиму, а суркам полезны долгие
спячки. Я твердила, что Тише у другого будет лучше, чем у меня...
Затихал за окном город. Пора было спать. Как там, в песне?
Мы здесь пробудем до утра,
И мой сурок со мною,
А завтра снова в путь пора...
Я гасила лампу. И еще некоторое время слышала спокойное Тишкино
дыхание.
Нора Борисовна Аргунова.
Фото
Видео
Ответы
Вызвать на дуэль
Ставка за Лидера
Мне теперь и самой реветь хочется, тяжело это видеть. И как только врачи и ветеринары могут работать. Каждый раз думаю поб этом и понимаю, что я бы не смогла.
