Почему болит душа? Кто решил, что её нет?

 Почему непонятная боль в солнечном сплетении заставляет задыхаться? Человек, ни разу не чувствовавший этого, счастливый человек; а, может, наоборот, несчастный.

 Говорят, мозг должен обязательно работать. Может, должна "работать" и душа? Просто её работа – это страдание. А если она не страдает, то она не живёт.

 Почему тогда нет таблеток? Ведь есть таблетки от головной боли и даже от сердечной.

 Чем душа хуже? Тем, что её нет?.. Но болит. Что болит? Как болит? Необъяснимо.

 Человек просто чахнет на глазах, медленно умирает, перестаёт "жить". Нет! Он живёт, но внутри он умер. Ему трудно бороться с тем, что внутри, и он предпочитает сдаться.

 Душа болит. Но есть лекарство. Есть что-то нечто, вроде бальзама - помазал и не болит. Это любовь. Точнее, счастливая любовь; несчастная лишь увеличит рану.

 Любимый человек - это человек всех моих помыслов, надежд и желаний. И я не знаю: любовь ли это, или просто безумие, желание, или просто схождение с ума.

 Я потеряла смысл, нить жизни. Она была у меня в руках, Я так крепко её держала, что незаметно для себя упустила.

 Её конец поймал он, и я стала принадлежать ему. Мне не надо много. И физическая близость с ним неглавное. Мне необходимо видеть его, слышать его голос, иначе жизнь во мне умирает, вернее, желание жить гаснет.

 Я всё реже обращаю внимание на других. И если раньше мне доставляло радость внимание мужчин, теперь оно раздражает меня.

 Поцелуй с другим кажется преступлением. Моя плоть принадлежит лишь ему.

 Как я могла встречаться с другими?

 Не понять…

Екатерина Окунская

Сегодня с самого утра идет дождь... Безликий, промозглый, неуютный... Город покрыт серой пеленой... Зонты, поднятые воротники, брызги из-под колес... Все спешат по-быстрее спрятаться от слякоти. И только я брожу по лужам, подставив дождю лицо. По моим щекам стекают дождинки. А, может, это мои слезы?...

Сегодня уехал человек, с которым я прожила шесть лет. Когда-то он вдохнул в меня жизнь, заставил вновь поверить в чудеса, в сказки, в доброту и бескорыстие. Рядом с ним я оттаяла душой, поверила в себя. А теперь его нет. Он не выдержал моей "творческой натуры". А я не смогла ее в себе убить.

Сегодня вечером я вернусь с работы в пустой дом, где меня встретит тишина. И только дождь за окном будет моим собеседником...

Стихия! Ветер, гром, молнии! Небо полыхает огненными

языками! Раскаты грома будоражат душу. Память… Прошлое и будущее сошлись воедино. Настоящее? Его нет. Только воспоминания прожитых лет. И только надежды предстоящих.

Именно этой стихии не хватало моей душе. Все перемешалось: где прошлое, где будущее – не разберешь. Мне страшно. Я очень люблю грозу, но я очень боюсь грозы.

Что такое вообще гроза? Гнев Всевышнего или Его благословение?

Боже! Я с тобой!

Вечер уже неспешно вступал в свои права. За окнами зажглись фонари. Небо украсили первые звездочки. А работе еще не было видно конца. «Надо позвонить маме», - мелькнуло в голове.  Опять позвонить? Нет! К черту работу! Бросив все,  я поехала к маме, накупив по дороге всяких вкусностей и просто продуктов (прекрасно знаю, что на свою скромную пенсию она никогда себе этого не позволит). Как она обрадовалась моему приезду!  Мы стояли в коридоре, обнявшись, и я в очередной раз ненавидела себя. Ладно, мы бы жили в разных городах. Так нет, мы живем в одном городе, просто в противоположных концах. Но езды-то всего 40 минут! Как я могла целый месяц находить оправдания себе?!

Пока ехала в маршрутке, думала: сейчас приеду, расскажу маме обо всех своих неприятностях, поплачусь у нее на плече. Она погладит меня по голове, прижмет к себе и скажет: «Все образуется, доченька! Я буду за тебя молиться, просить Бога, чтоб помог тебе» Но, увидев мамины счастливые глаза, заметив новые морщинки, обняв родную сгорбленную спину, я поняла, что ни о чем таком не буду рассказывать. А буду вдохновенно врать, как у меня все здорово, как я счастлива. Да, врать – плохо. Но моя ложь была ложью благородной (если, конечно, так можно выразиться). Я просидела у мамы до поздней ночи. Мы пила чай с пирожными (сколько же она не ела сладкого?!). Я рассказывала ей забавные истории, и она заливисто смеялась (когда же она так смеялась в последний раз?!) Она была счастлива. И в тот миг и я стала счастливой, счастливой маминым счастьем. Я очень люблю тебя, мамочка! Прости за все, свою неразумную дочь. Я теперь каждую неделю буду бросать все самые спешные, самые неотложные дела и приезжать к тебе. И мы будем пить чай, лопать сладости и смеяться. Я обещаю тебе, мамочка!

Голос в телефонной трубке был такой родной, и такой до боли беззащитный: «Как ты, доченька?» «У меня все хорошо, мам. Я к тебе как нибудь на днях заеду, и расскажу обо всем подробней» «Да-да, конечно. Я знаю, что ты очень устаешь, работаешь сутками напролет. Я просто беспокоюсь о тебе. Пожалела бы ты себя немного».

Я себя пожалею, мамочка, обязательно. А кто пожалеет тебя? Одинокие вечера у телевизора… Одинокий бесконечный день… И только ежевечернее: «Как ты, доченька?» по телефону…

Прости меня, мамочка. Да, ты все понимаешь: жизнь сейчас такая изматывающая, работаю я с утра до ночи, включая выходные, страшно устаю. Порой, придя вечером с работы, у меня нет сил даже поужинать. И постоянно хочется спать. И тишины хочется. И покоя. Ты все понимаешь. Ты - мудрая, любящая мать. Но, я не могу себя понять и простить. Я не была у тебя больше месяца, ограничиваясь ежевечерними звонками по телефону. Всю свою заботу о самом дорогом и любимом человеке на свете я свела к нескольким, в общем-то, ничего не значащим, фразам: «Береги себя, мам. Я тебя люблю».

Нет, это не жизнь жестокая. Это жестокими становятся наши сердца. С мамой – по телефону, с сестрой – по Интернету… А где же человеческое общение, участие?

«Как ты, доченька? Пожалей себя»… Слезы предательски защипали глаза… И так захотелось ничего не говорить, а просто прижать свою старенькую маму к груди, нежно погладить морщинки, собравшиеся у глаз, поцеловать в седую макушку… И вспомнилось давнее, еще в школьные времена, написанное:

Как поздно порой к матерям мы приходим,

Несем им и ласку, и нежность, и свет.

Но мать не встречает. Мы медленно входим,

Пытаемся вспомнить: а сколько же лет?

А сколько же лет мы вот здесь не бывали?

А сколько же лет не дарили цветов?

Порой позвонить, написать забывали,

И не было во время ласковых слов.

Но мать нам прощала, обид не считая,

Писала нам письма, заботой полна.

Мы в гости приехать к ней все обещали…

Она каждый год с нетерпеньем ждала…

Но дни проходили, проходят и годы.

Нам из дому вырваться времени нет.

На все отговорка, мол, много работы,

На письма опять мы не пишем ответ.

Хватало нам времени на работу,

Хватало нам времени на дела…

И лишь не хватило его на заботу,

О той, что всю жизнь неустанно ждала…

Мост очень скользкий. Перила – металлические трубы – обледенели. Я вцепилась в них и смотрю вниз. Вода темная, манящая, сверкающая. Она притягивает меня. Я вижу, как моя душа срывается и летит стремительно к этой зовущей толще воды. Она погружается в нее, всплеск, и опять ровная, спокойная гладь. Я делаю шаг назад, пытаясь освободиться от наваждения. Но, поскользнувшись, падаю. И вот я уже вишу над этой прожорливой пастью. Пальцы отчаянно цыпляются за обледеневшие поручни. Руки скользят, тело рвет ветер. До этого спокойная вода становится бурной, агрессивной. Мне страшно. Я знаю, что это конец. Но я не хочу. Еще несколько мгновений назад вода притягивала и звала меня. И я была уже готова шагнуть ей на встречу. Но сейчас все мое естество противится падению. Я собираю все оставшиеся силы, призывая на помощь все мое мужество. Я отчаянно сопротивляюсь. Я не хочу туда, вниз, вслед за моей душой. Не хочу, чтобы надо мной сомкнулась эта взбесившаяся толщь.

…И я просыпаюсь. Ночь. Темно. Боже! Как хорошо, что это был сон. Меня прошибает пот. К чему бы этот сон? Я не могу уснуть. Лежу и думаю в темноте. Перебираю в памяти все события последних месяцев. Вновь и вновь вспоминаю последние года. Где же я ошиблась? Когда проглядела прямой путь? Когда свернула на тропу, заведшую меня в такие дебри? И смогу ли я найти дорогу назад? Смогу ли опять выйти на путь удачи, спокойствия, счастья?

Видно, природные явления не распространяются на жизнь людей. А, может быть, это просто процесс длительный и сложный. Не знаю. Знаю только одно – все стало еще хуже, чем было. Моей выдержки уже не хватает. Все трудней не замечать и не воспринимать действительность, реальность. Жить придуманной жизнью и убеждать саму себя, что все в порядке, что так и должно быть. Наверное, все же невозможно изменить Судьбу – кому что предначертано в жизни. Мне, наверное, жить в одиночестве. Семья не предвиделась в моей предначертанной жизни. А я всячески стараюсь ее создать, удержать. Я пытаюсь иметь то, что мне не дано. Отсюда и все эти проблемы. Надо ли тогда идти против Судьбы? Может, лучше покориться? Но как трудно отказаться от своих желаний, от своей мечты. Вот я и цепляюсь из последних сил, надеясь оказаться сильнее Судьбы, сильнее самой себя. Но я уже страшно устала. Сколько же можно бороться? И зачем? Это – главный вопрос. Ради чего все эти усилия, мучения? Чего я достигну в итоге? Настолько ли мне все это необходимо?

Какой разной бывает боль. И что изматывает сильнее – физическая боль или моральная? Может ли болеть душа, мозги, само человеческое естество? Может, хотя все это и не материально. Физическую боль иногда очень трудно терпеть. Она отнимает все силы, убивает все мысли. Но всегда остается надежда, что это не вечно. Помогут таблетки, уколы, врачи. И через некоторое время ты уже забудешь все эти мучения. Все останется в прошлом, как страшный сон после пробуждения. А от душевной боли нет пробужденья. Ты постоянно живешь в этом сне, ожидая все новых и новых кошмаров. Душевную боль легче скрыть от окружающих. Но она выматывает намного сильнее боли физической. От нее нет спасения, нет лекарств. Иногда она притупляется, забивается куда-то в угол. А потом с новой силой обрушивается на тебя. И каждый ее удар все больней, невыносимей.

P.S. Как ни пытайся убежать от грусти и тоски, иногда она все же оказывается проворнее.

В субботу сделала потрясающее открытие относительно своей персоны: я – мазохистка. С завидным постоянством я причиняю себе боль, и мне это очень нравится. Только боль не физическую, а моральную. Я вновь и вновь перебираю в уме все яркие, светлые моменты моей жизни и горестно сожалею о том, что они уже в прошлом.

Суббота началась, точно так же, как и предыдущая. Дождь, обильно поливая землю еще с ночи, меня абсолютно не удивил и не расстроил: другого я и не ожидала. Втянув голову в плечи и скрючившись, словно побитый щенок, я короткими перебежками добралась до кухни. (Мой частный дом – это тысяча удовольствий, и всего одно неудобство -  кухня находится отдельно). Завтракать не хотелось. Хотелось жалеть свою загубленную жизнь. Слезы отчаяния ползли по моим щекам и срывались с дрожащего подбородка на мои промокшие брюки. В нашей жизни полным-полно всевозможных традиций, обычаев, привычек. Нередко они распространяются на определенные дни. Есть чистый четверг. Есть рыбный день, банный день. А меня еще появился и рёвательный день. Такая своеобразная субботняя традиция. Впрочем, что субботняя – не удивительно. Всю неделю я, как сжатая пружина. И от понедельника до пятницы это сжатие с каждым днем усиливается, достигая предела. А в субботу пружина не выдерживает и вырывается из сдерживающих ее тисков. И взрыв этот сопровождается слезами. Но реветь без повода как-то несерьезно, и я отправилась исследовать недра своего «чердака». Знаете, в старых избах всегда были чердаки, и на них хранили всякий хлам, то, что уже, вроде бы и не нужно, а выбросить жалко. Я устроила такой чердак на антресолях своего книжного шкафа. Там хранятся старые записи, начатые и неоконченные рассказы (труды многих бессонных ночей), фотографии и дневники разных лет. Да-да, обыкновенные дневники. Я старомодна, как бабушкин редикюль – веду дневники в обычных школьных тетрадях и храню их, как зеницу ока. Вот я и вытащила на свет божий все эти «сокровища». И принялась перебирать, вспоминать, сожалеть и горевать. За этим чердаком последовала очередь второго. У меня ведь есть еще один чердак – в голове. Там, в самых потаенных уголках моего мозга, затянутая паутиной, притаилась моя память. Там лежат воспоминания о счастливых днях, о радостных встречах и тяжелых разлуках, о тех, кого я любила, и о тех, кто любил меня. Там спрятано мое детство, моя юность… И иногда я достаю оттуда, с этого запыленного чердака, фрагменты моей прошлой жизни. Сдуваю пыль и отдаюсь воспоминаниям…

К вечеру я, естественно, уже была, как выжатый лимон. Я исписала почти пол тетради мелодраматическими всхлипываниями по поводу своей неудавшейся жизни. Вся в слезах и в соплях я жалела себя, несчастную, никому не нужную, Богом забытую. К пяти часам утра я довела себя буквально до истерики, до нервного истощения. И тут угораздило меня пройти мимо зеркала. Случайно брошенный взгляд на свое отражение, моментально привел меня в чувства: глаза – красные щелочки, нос распух, все лицо отекло от слез. Красавица, ничего не скажешь. И ты еще мечтаешь о любви? В таком-то виде?

Два (!) часа ушло на наведение «марафета» (обычно мне хватает получаса). Я вымыла голову. Сделала прическу. Старательно наложила макияж (пригодились все-таки знания, почерпнутые из женских журналов). Теперь на меня из зеркала смотрела совсем другая женщина. И рассуждала она вполне здраво: я ведь сама уподобилась улитке, забилась в свой маленький домик-мирок и никого туда не пускаю. По какому поводу траур-то? Я еще молодая (возраст ведь определяется не паспортными данными, а состоянием души). Красивая (конечно, если не реветь сутки напролет). Умная (может, даже слишком). Чего же мне в жизни не хватает? Сильного мужского плеча? Да откуда оно возьмется, если ходить по улицам с таким страдальческим выражением лица? Кому нужны мои проблемы (а то, что они у меня есть, сразу выдает мой потерянный вид и потухшие глаза)? Констатировав свою принадлежность к разновидности мазохистов, я, гордо задрав голову, отправилась гулять. Вернулась я с прогулки совершенно другим человеком. И скажу по секрету – три (!) молодых человека поинтересовались моим вечерним времяпровождением. Так что, не ревите, девчонки! Наводите красоту на лице, наводите порядок в душе и вперед! В таком виде найти сильное мужское плечо будет гораздо легче. А они все-таки есть, эти сильные мужские плечи, вы уж поверьте!

Все демоны тьмы ополчились против меня. Они рвут мою душу на части. Они бесцеремонно вторгаются в мой мозг. И где-то в глубине моей черепной коробки они топчут все светлое, нашептывая при этом свои сладострастные речи. Они не покидают меня ни днем, ни ночью. Стерегут мои мысли. Я чувствую, как они злорадствуют, предвкушая победу. Где же ты, мой Ангел-Хранитель? Почему ты позволил им проникнуть в меня, поселиться во мне? Почему бросил меня на произвол Судьбы? Их слишком много. Целая свора обезумевших монстров, жаждущих наслаждения. И моя истерзанная душа уже не в силах в одиночку противостоять им. Жутко. Они изощряются друг перед другом. Они уже заранее делят мою душу на кусочки.  Чтобы никого не обделить. Чтобы всем хватило. И каждый из них уже себя Властелином моей души, вернее, того кусочка, который достанется ему.

***

Сердце, переполненное болью.

В голове шумит, и не до сна.

Праздник горечи себе устрою,

И налью холодного вина.

Фотографию твою на стол поставлю,

Посмотрю в упор тебе в глаза.

Никакой надежды не оставлю:

Что проходит – это навсегда.

Как болит душа... Ну почему человечество жо сих пор не изобрело какою-нибудь программу, чип, не знаю - что, чтобы можно было стирать из памяти моменты, которые не хочется вспоминать. Память - мой враг. Она не дает мне расслабиться, насладиться теплым сентябрьским солнцем, полюбоваться ярким сказочным закатом. Она не оставляет меня даже ночью. Память - мой палач.

Сердце трепещет, как взбесившийся конь, требует выпустить его на свободу. На минуту утихает – притворяется уставшим. Но, вот новый рывок, и оно вырывается все таки из своего заточения и устремляется ввысь, в черноту ночного неба, к мерцающим звездам. И через миг оно уже теряется где-то в невидимой дали, становится такой же холодной далекой мерцающей звездой. А за ним вдогонку пускается душа. Она покидает свою оболочку и со скоростью сверхзвукового самолета уносится вслед. Я вижу сияние на темном небе. Оно, как хвост кометы. Оно мечется по всему небу – от одной звезды к другой. Это сияние – моя улетевшая душа, и она ищет покинувшее меня сердце. Луна же наоборот начинает стремительно падать. Она летит прямо на меня, придавливает всей своей лунной тяжестью. Я не могу ни вздохнуть, ни пошевелиться. И мне кажется, что это будет длиться вечно. Это состояние «лунатизма» я испытываю почти постоянно в полнолуние. В такие ночи луна, почему-то, выглядит очень зловеще. Воображение рисует какие-то кошмарные картины. От них стынет кровь, леденеют пальцы. Почему-то вспоминаются самые страшные триллеры, фильмы ужасов. Все самое страшное совершается в ночь полнолуния. Кровожадные вампиры, маньяки-убийцы, оборотни, старое заброшенное кладбище – все это ассоциируется с полнолунием. Я всматриваюсь в колдовскую усмешку луны. Мой лунатизм достигает предела. И мне кажется, что именно в такую ночь я умру…

В субботу проснулась ни свет, ни заря – в 6.30. Не знаю, что меня разбудило в такую рань, но на душе отчего-то было гадко. К тому же я совершенно не помнила, что мне снилось, что уже само по себе было странно, так как я всегда отлично запоминаю свои сны. Кое-как одолев земное притяжение, вернее, кроватное, я вышла на улицу, и сразу все стало на свои места. Вот она, причина: небо заволокло тучами, которые нещадно проливали свои горючие слезы в виде дождя. Мое и без того вовсе не радужное настроение в мгновение ока упало и осталось лежать в луже. Даже не пытаясь его поднять и отшкрябать от грязи, я, съежившись под колючими каплями, прошлепала на кухню. Заварила крепкий чай: утром не выпьешь чефирчика – день пропал. Закурила сигарету: куда ж без нее родимой, и… присоединилась к тучам. Нет, я не взлетела к небесам. Я сидела на моей маленькой уютной кухоньке и лила слезы. Вот так мы ревели дуэтом: я и тучи.