Хосе Анхель Хевиа Виласко - всемирно известный волынщик (играет на галисийской гайте - испанская волынка) родился 11 октября 1967 в городе Вилависиоза, который находится в маленькой испанской провинции Астуриас.
Первый раз Хевиа увидел волынки в возрасте 4 лет. Вид человека с волынкой произвёл сильное впечатление на юного Хосе Анхела. Слияние Волынщика, его музыки и его инструмента казалось для него магическим.
С этого момента Хевиа начинает брать уроки игры на волынке. Три раза в неделю, после школы, он ездил в город Гиджон. Армандо Фемандез обучает его игре в традиционном стиле. Его сестра, Мария Хосе, заметив, что барабанщики аккомпанируют всем волынщикам, решила поучаствовать. Один из лучших барабанщиков Вилависиоза, Сабино Кифуентес, согласился обучить ее всем традиционным ритмам. В скором времени Хевиа и его сестра начинают выступать вместе, причем не ограничиваются своим городком.
С 1985 года Хосе Анхел уже сам даёт уроки игры и вскоре формирует группу вместе со своими учениками. В это время волынки неожиданно становятся популярными среди молодёжи Астуриаса и музыкальных кружков становится всё больше. Хосе Анхел лично основывает школы в своем родном городе Виллависиозе, а также в Кандасе, Рибадеселле и Мьересе. В этом же году он разрабатывает миди-волынку.
Свою карьеру солиста Хосе Анхель начал в 1997 году. [ читать дальше→ ]
"У моря Обского" - так называется старый парк в одном из самых дальних "углов города" - в районе ОбьГЭС. В парке обнаружился один настоящий памятник - памятник зелёной лягушке:
«
А среди сосен с небольшой ложбиной, спускающейся к обскому водохранилищу, несколько самодельных деревянных скульптур. [ Читать далее...→ ]
.....Всякий раз, когда я спускался с деревенского угора на луг, я как бы вновь и вновь попадал в свое далекое детство — в мир пахучих трав, стрекоз и бабочек и, конечно же, в мир лошадей, которые паслись на привязи, каждая возле своего кола. .....Я частенько брал с собой хлеб и подкармливал лошадей, а если не случалось хлеба, я все равно останавливался возле них, дружелюбно похлопывал по спине, по шее, подбадривал ласковым словом, трепал по теплым бархатным губам и потом долго, чуть не весь день, ощущал на своей ладони ни с чем не сравнимый конский душок.
.....Самые сложные, самые разноречивые чувства вызывали у меня эти лошади.
..... Они волновали, радовали мое крестьянское сердце, придавали пустынному лугу с редкими кочками и кустиками ивняка свою особую — лошадиную — красоту, и я мог не минутами, часами смотреть на этих добрых и умных животных, вслушиваться в их однообразное похрустывание, изредка прерываемое то недовольным пофыркиванием, то коротким всхрапом — пыльная или несъедобная травка попалась.
.....Но чаще всего лошади эти вызывали у меня чувство жалости и даже какой-то непонятной вины перед ними.
..... Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся к ним, и вокруг кола не то что трава — дернина была изгрызена и выбита дочерна. Они постоянно томились, умирали от жажды, их донимал гнус — в затишные вечера серым облаком, тучей клубился над ними комар и мошкара.
..... В общем, что говорить, — нелегко жилось беднягам. И потому-то я как мог пытался скрасить, облегчить их долю. Да и не только я. Редкая старушонка, редкая баба, оказавшись на лугу, проходила мимо них безучастно.
.....На этот раз я не шел — бежал к лошадям, ибо кого же я увидел сегодня среди них? Свою любимицу Клару, или Рыжуху, как я называл ее запросто, по-бывалошному, по обычаю тех времен, когда еще не было ни Громов, ни Идей, ни Побед, ни Ударников, ни Звезд, а были Карьки и Карюхи, Воронки и Воронухи, Гнедки и Гнедухи — обычные лошади с обычными лошадиными именами.
.....Рыжуха была тех же статей и тех же кровей, что и остальные кобылы и мерины. Из породы так называемых мезенок, лошадок некрупных, неказистых, но очень выносливых и неприхотливых, хорошо приспособленных к тяжелым условиям Севера. И доставалось Рыжухе не меньше, чем ее подругам и товарищам. В четыре-пять лет у нее уже была сбита спина под седелкой, заметно отвисло брюхо и даже вены в пахах начинали пухнуть.
..... И все-таки Рыжуха выгодно выделялась среди своих сородичей.
.....На некоторых из них просто мочи не было смотреть. Какие-то неряшливые, опустившиеся, с невылинялой клочкастой шкурой, с гноящимися глазами, с какой-то тупой покорностью и обреченностью во взгляде, во всей понурой, сгорбленной фигуре.
.....А Рыжуха — нет. Рыжуха была кобылка чистая, да к тому же еще сохранила свой веселый, неунывающий характер, норовистость молодости.
.....Обычно, завидев меня, спускающегося с угора, она вся подбиралась, вытягивалась в струнку, подавала свой звонкий голос, а иногда широко, насколько позволяла веревка, обегала вокруг кола, то есть совершала, как я называл это, свой приветственный круг радости.
.....Сегодня Рыжуха при моем приближении не выказала ни малейшего воодушевления. Стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади, и ничем, решительно ничем не отличалась от остальных кобыл и коней.
.....«Да что с ней? — с тревогой подумал я. — Больна? Забыла меня за это время?» (Рыжуха две недели была на дальнем сенокосе.)
.....Я на ходу стал отламывать от буханки большой кусок — с этого, с подкормки, началась наша дружба, но тут кобыла и вовсе озадачила меня: она отвернула голову в сторону. — Рыжуха, Рыжуха... Да это же я... я...
.....Я схватил ее за густую с проседью челку, которую сам же и подстриг недели три назад — напрочь забивало глаза, притянул к себе. И что же я увидел? Слезы. Большие, с добрую фасолину, лошадиные слезы. — Рыжуха, Рыжуха, да что с тобой? Рыжуха молча продолжала плакать. — Ну, хорошо, у тебя горе, у тебя беда. Но ты можешь сказать, в чем дело? — У нас тут спор один был... — У кого — у нас? — У нас, у лошадей. — У вас спор? — удивился я. — О чем? — О лошадиной жизни. Я им сказала, что были времена, когда нас, лошадей, жалели и берегли пуще всего на свете, а они подняли меня на смех, стали издеваться надо мной... — и тут Рыжуха опять расплакалась.
.....Я насилу успокоил ее. И вот что в конце концов рассказала она мне.
..... На дальнем покосе, с которого только что вернулась Рыжуха, она познакомилась с одной старой кобылой, с которой на пару ходила в конной косилке. И вот эта старая кобыла, когда им становилось совсем невмоготу (а работа там была каторжная, на износ), начинала подбадривать ее своими песнями. — Я в жизни ничего подобного не слыхала, — говорила Рыжуха. — Из этих песен я узнала, что были времена, когда нас, лошадей, называли кормилицами, холили и ласкали, украшали лентами. И когда я слушала эти песни, я забывала про жару, про оводов, про удары ременки, которой то и дело лупил нас злой мужик. И мне легче, ей-богу, легче было тащить тяжелую косилку. Я спрашивала Забаву — так звали старую кобылу, — не утешает ли она меня. Не сама ли она придумала все эти красивые песни про лошадиное беспечальное житье? Но она меня уверяла, что все это сущая правда и что песни эти певала ей еще мать. Певала, когда она была сосунком. А мать их слышала от своей матери. И так эти песни про счастливые лошадиные времена из поколения в поколение передавались в ихнем роду. — И вот, — заключила свой рассказ Рыжуха, — сегодня утром, как только нас вывели на луг, я начала петь песни старой кобылы своим товаркам и товарищам, а они закричали в один голос: «Вранье все это, брехня! Замолчи! Не растравляй нам: душу. И так тошно».
.....Рыжуха с надеждой, с мольбой подняла ко мне свои огромные, все еще мокрые, печальные глаза, в фиолетовой глубине которых я вдруг увидел себя — маленького, крохотного человечка. — Скажите мне... Вы человек, вы все знаете, вы из тех, кто всю жизнь командует нами... Скажите, были такие времена, когда нам, лошадям, жилось хорошо? Не соврала мне старая кобыла? Не обманула? Я не выдержал прямого, вопрошающего взгляда Рыжухи. Я отвел глаза в сторону и тут мне показалось, что отовсюду, со всех сторон, на меня смотрят большие и пытливые лошадиные глаза. Неужели то, о чем спрашивала меня Рыжуха, занимало и других лошадей? Во всяком случае, обычного хруста, который всегда слышится на лугу, не было.
.....Не знаю, сколько продолжалась для меня эта молчаливая пытка на зеленой луговине под горой, — может, минуту, может, десять минут, может, час, но я взмок с головы до ног.
.....Все, все правильно говорила старая кобыла, ничего не соврала. Были, были такие времена, и были еще недавно, на моей памяти, когда лошадью дышали и жили, когда ей скармливали самый лакомый кусок, а то и последнюю краюху хлеба — мы-то как-нибудь выдюжим, мы-то и с голодным брюхом промаемся до утра. Нам не привыкать. А что делалось по вечерам, когда наработавшаяся за день лошадка входила в свой заулок! Вся семья, от мала до велика, выбегала встречать ее, и сколько же ласковых, сколько благодарных слов выслушивала она, с какой любовью распрягали ее, выхаживали, водили на водопой, скребли, чистили! А сколько раз за ночь поднимались хозяева, чтобы проведать свое сокровище!
.....Да, да, сокровище. Главная опора и надежда всей крестьянской жизни, потому как без лошади — никуда: ни в поле выехать, ни в лес. Да и не погулять как следует.
..... Полвека прожил я на белом свете и чудес, как говорится, повидал немало — и своих, и заморских, а нет, русские гулянья на лошадях о масленице сравнить не с чем. Все преображалось как в сказке. Преображались мужики и парни — чертом выгибались на легких расписных санках с железными подрезами, преображались лошади. Эх, гулюшки, эх, родимые! Не подкачайте! Потешьте сердце молодецкое! Раздуйте метель-огонь на всю улицу!
..... И лошади раздували. Радугами плясали в зимнем воздухе цветастые, узорчатые дуги, июльский жар несло от медных начищенных сбруй, и колокольцы, колокольцы — услада русской души...
.....Первая игрушка крестьянского сына — деревянный конь. Конь смотрел на ребенка с крыши родного отцовского дома, про коня-богатыря, про сивку-бурку пела и рассказывала мать, конем украшал он, подросши, прялку для своей суженой, коню молился — ни одной божницы не помню я в своей деревне без Егория Победоносца. И конской подковой — знаком долгожданного мужицкого счастья — встречало тебя почти каждое крыльцо. Всё — конь, всё — от коня: вся жизнь крестьянская, с рождения до смерти...
.....Ну и что же удивительного, что из-за коня, из-за кобылы вскипали все главные страсти в первые колхозные годы!
.....У конюшни толклись, митинговали с утра до ночи, там выясняли свои отношения. Сбил у Воронка холку, не напоил Гнедуху вовремя, навалил слишком большой воз, слишком быстро гнал Чалого, и вот уж крик, вот уж кулаком в рыло заехали.
.....Э-э, да что толковать о хозяевах, о мужиках, которые всю жизнь кормились от лошади!
.....Я, отрезанный ломоть, студент университета, еще накануне войны не мог спокойно пройти мимо своего Карька, который когда-то, как солнце, освещал всю жизнь нашей многодетной, рано осиротевшей семьи. И даже война, даже война не вытравила во мне память о родном коне.
..... Помню, в сорок седьмом вернулся в деревню. Голод, разор, запустение, каждый дом рыдает по не вернувшимся с войны. А стоило мне увидеть первую лошадь, и на мысли пришел Карько. — Нету вашего Карька, — ответил мне конюх-старик. — На лесном фронте богу душу отдал. Ты думаешь, только люди в эту войну воевали? Нет, лошади тоже победу ковали, да еще как...
.....Карько, как я узнал дальше, свой жизненный путь закончил в самый День Победы. Надо было как-то отметить, отпраздновать такой день. А как? Чем? Вот и порешили пожертвовать самой старой доходягой. Короче, когда Карько притащился из лесу со своим очередным возом, на него сверху, со штабеля, обрушили тяжеленные бревна...
.....В каждом из нас, должно быть, живет пушкинский вещий Олег, и года три назад, когда мне довелось быть в Росохах, где когда-то в войну шла заготовка леса, я попытался разыскать останки своего коня.
.....Лесопункта давно уже не было. Старые бараки, кое-как слепленные когда-то стариками да мальчишками, развалились, заросли крапивой, а на месте катища, там, где земля была щедро удобрена щепой и корой, вымахали густые заросли розового иван-чая.
.....Я побродил возле этих зарослей, в двух-трех местах даже проложил через них тропу, но останков никаких не нашел...
........Рыжуха все так же, с надеждой, с мольбой смотрела на меня. И смотрели другие лошади. И казалось, все пространство на лугу, под горой — сплошь одни лошадиные глаза. Все, и живые, на привязи, и те, которых давно уже не было, — все лошадиное царство, живое и мертвое, вопрошало сейчас меня. А я вдруг напустил на себя бесшабашную удаль и воскликнул: — Ну, ну, хватит киснуть! Хватит забивать себе голову всякой ерундой. Давайте лучше грызть хлеб, пока грызется.
.....И вслед за тем, избегая глядеть в глаза Рыжухе, я торопливо бросил на луг, напротив ее вытянутой морды, давно приготовленный кусок хлеба, потом быстро оделил хлебом других лошадей и с той же разудалой бесшабашностью театрально вскинул руку: — Покель! В энтом деле без банки нам все равно не разобраться... — И, глубоко сунув руки в карманы модных джинсов, быстрой, развязной походкой двинулся к реке.
.....А что я мог ответить этим бедолагам? Сказать, что старая кобыла ничего не выдумала, что были у лошадей счастливые времена?
.....Я пересек пересохшее озеро, вышел на старую, сохранившуюся еще от доколхозных времен межу, которая всегда радовала меня своим буйным разнотравьем.
..... Но я ничего не видел сейчас.
..... Все мое существо, весь мой слух были обращены назад, к лошадям. Я ждал, каждым своим нервом ждал, когда же они начнут грызть хлеб, с обычным лошадиным хрустом и хрумканьем стричь траву на лугу.
..... Ни малейшего звука не доносилось оттуда.
.....И тогда я вдруг стал понимать, что я совершил что-то непоправимое, страшное, что я обманул Рыжуху, обманул всех этих несчастных кляч и доходяг и что никогда, никогда уже у меня с Рыжухой не будет той искренности и того доверия, которые были до сих пор. И тоска, тяжелая лошадиная тоска навалилась на меня, пригнула к земле. И вскоре я уже сам казался себе каким-то нелепым, отжившим существом. Существом из той же лошадиной породы...
- Он спит, да? – нервно оглядывается высокий худой парень, которого ведёт под руку невысокая седая женщина. Взгляд его прикован к котёнку, размазанному по асфальту машиной. - Он спит? Спит? Женщина идёт, не оглядываясь. И молчит. - Он спит, да? – добивается ответа паренёк.
Глава 15. Чемоданное настроение ("Не бойся тёмного сна...")
Нефедов шлепнул по щеке и взглянул на пальцы. Непонятно, что обрадовало его: то ли капелька собственной крови, то ли комар, как доказательство полноты мира со всеми его комарами и прочими букашками.
Юрий Евдокимович появился, как они и условились, в конце недельного затворничества Нефедова. - Что-то помято выглядишь, - заметил он. - Мида говорит, ты даже на зарядку перестал выбегать. Что, все просмотры? - Они... - У нас к тебе дело. Не хочешь ли ты переселиться в другое место? - Давно пора, - согласился Василий Семенович. - Я же мешаю вам здесь. Кстати, жилплощадь при переезде можно и урезать.[ продолжение тут→ ]
Только что спели на Евровидении наши бурановские бабушки )))) [ читать дальше→ ] ОНИ ЛУЧШИЕ! )))) считаю на 80% они победят! Вмешаться может только политика в голосовании )))
не тронутый ни злом, ни войной, ни горем, тот городишко мелкий стоит у моря, и чайки с рыбаками упрямо спорят, и клочья ночи ветер уносит прочь. улов на солнце лаково серебрится, колокола на башне поют: марита! куда же вы, прекрасная сеньорита? ах, кто она? - марита, рыбачья дочь.
марита! ноги босы, до пяток косы, а мир смеется, все в нем легко и просто, придуманы ответы на все вопросы, подружки вон на танцы зовут - иду! марита, свет и радость в глазах зеленых, тропою лета, листьями машут клены, марита, сколько было в тебя влюбленных? о, десять раз по столько еще падут.
когда луна круглеет, касаясь боком причала, звезды прячутся на востоке, ночь истекает терпким фруктовым соком, марита тихо-тихо идет на пляж. все спят: младенцы, деды, гетеры, воры... стараясь не будить чуть сопящий город, спускается бесшумно до кромки моря, как капитан забытого корабля.
и море тяжко плещется, говорит ей: ну сколько можно, сколько еще, марита? твой дядя от стыда позабыл и бриться, как ты сбежала в этот надводный мир!
марита отвечает: еще немножко, еще вот только капельку на дорожку, лишь месяц, не волнуйся и не тревожься, я взрослая уже, ты меня пойми.
и море говорит ей: марита, слушай, твои дворцы на дне заросли ракушкой, и тетушка худеет, не хочет кушать, лишь ждет тебя и слезы в печали льет.
марита отвечает: я знаю, знаю, ну что же мне поделать, раз я такая... и море недовольное отступает, чтоб через месяц снова позвать ее.
любовь и выбор - это такое дело, пока в них разберешься, то поседеешь, морскою солью струны гитары склеит, и глядь - что было, мимо уже прошло. мы каждый день у неба канючим: счастья! еще немного, право: минуту! часик! неделю... небо тучами солнце застит и гладит наши души своим крылом. мы все хотим того, что для нас запретно: рыбачки, принцы, вечной тропою лета, ломая стены дома и прутья клеток, куда? зачем? ах, поздно, уж не догнать.
марита выйдет замуж, родит близняшек, петь песни будет им и готовить кашу, свечу у изголовья взамен погасшей им ставить - дочки, дочки, идите спать. уютный домик, кошка, горячий ужин... лет через восемь, бросив детей и мужа, она уйдет. наверно, так было нужно. у кромки моря тают ее следы.
синьоры, синьорины, о чем же спеть вам? наш городишко мелок и неприметен, вот только стали что-то рождаться дети - с глазами зеленее морской воды.
Раньше так было интересно на майле... чем на других сайтах,и с фото,оценками, конкурсами, в работе блогов... вредитель какой-то... имидж сайта падает и вам всё по барабану!!!
Когда в отпуск едут два фотографа — это еще ничего. А если один, то это просто беда. Вот снял он маковое поле, но оказалось, что не при той глубине резкости. Надо ехать переснимать. Через три часа небо стало голубым — надо снова туда ехать. Потом подумалось, что вместо вечернего ресторана при свечах, надо бы снять закат с вершины холма. И какая нормальная женщина это выдержит?
На ступеньках храма сидит старик. Он задремал на солнышке и не обращает внимания на фотографа, который установил штатив, навел на входную дверь чудовищный телеобъектив и ждет, когда старик проснется и отправится по свои стариковским делам. За спиной фотографа собирается толпа. Никто не хочет выходить вперед, чтобы не мешать фотографу. Толпа постепенно начинает гудеть, старик просыпается, удивляется, что привлек внимание стольких людей, с трудом поднимается и медленно уходит. Все счастливы, а фотографу стало грустно. Теперь он жалеет, что не сделал фото со стариком.
В Тоскане есть место, которое знают все фотографы. Это маленький домик с красной крышей, рядом белая часовенка с двумя кипарисами по бокам. Мы зовем это место «часовня с ушами». Фото этой часовни есть во всех книгах про Тоскану, она присутствует на открытках, в Интернете. Эту часовню снимали утром, вечером, во все времена года, в грозу, дождь, снег. На дороге, что проходит около этого места, сделали специальные площадки для машин фотографов. Находится это чудо в двух километрах от нашего дома. Мы туда ездили уже раза четыре. Зачем? Иметь фото этой часовни для фотографа, как некое свидетельство высокого уровня неугомонности. Дескать, бывали и видали мы все это! Дурь это все — а затягивает!
Я обратил внимание, что в женских руках я чаще видел профессиональные камеры, чем в мужских.
В этом году многие начали фотографировать и снимать видео на ipad. Странная картина, но надо привыкать не открывать рот, когда это видишь.
Последний вечер в Италии. Золотой вечер. Около дома бродит толстый кот. Он остается, а мы завтра летим через океан.
Ночью приснился сон, будто мой друг уезжает по делам, а для страховки-верности оставляет меня с фалолетом. Правда тогда я еще не знала, что это фалолет. Вернее, так я его назвала уже проснувшись. Фалолет - существо живое. Это некая, самостоятельная часть тела вроде руки из фильма "Семейка Адамс", которая косвенным образом принадлежит моему мужчине, но способна жить на автономке. Выглядит как очень удобное сиденье без ножек и спинки, но с мужскими руками и членом. Ты садишься на него, член, ясное дело оказывается внутри, а очень красивые мужские руки обнимают за бедра и держат приятно- крепко, после чего фалолет взлетает. Движения любые, вверх, вниз, влево, вправо. И от этих движений член внутри тела движется тоже. Летать можно куда угодно по своему усмотрению, фалолет подчиняется любой мысленной команде. Полет бесподобный, дух захватывает и ощущения фантастические. Жаль не помню, куда он потом делся.
Да! Забыла добавить, что мы накануне изрядно выпили. Так что у кого вертолет и неприятные ощущения, а у меня вот фалолет есть теперь.
Хосе Анхель Хевиа Виласко - всемирно известный волынщик (играет на галисийской гайте - испанская волынка) родился 11 октября 1967 в городе Вилависиоза, который находится в маленькой испанской провинции Астуриас.
Фото
Видео
Ответы
Ставка за Лидера
Вы не можете комментировать,
т.к. комментарии запрещены автором.
