Обидеть человека легко. Чтобы постичь эту горькую истину, совсем не обязательно быть психологом или философом. Печальный опыт переживания нанесенной обиды имеется у всех людей без исключения, и каждому известно, как сильно может ранить душу одно-единственное недоброе слово. Обиды преследуют человека с самого раннего детства. В песочнице совсем еще маленький карапуз доводит до слез другого малыша, отнимая у него игрушку или ломая построенный им песочный домик. Очередное поколение школьников с радостным смехом мучает обидными кличками своих одноклассников, страдающих избыточным весом, слабым зрением или другими физическими дефектами. Ну а про то, как страшно, изощренно и безжалостно умеют обижать друг друга взрослые люди, и говорить лишний раз не хочется. И если тонко организованный, ранимый человек не может дать отпор оскорблению, предательству или подлости, то последним аргументом в пользу собственной правоты для него становится чувство обиды.

Так почему же христианство покушается на этот последний оплот человеческого достоинства, почему оно призывает добровольно отказаться от неотъемлемого права — не прощать боли и слез тому, кто безжалостно ворвался в твою жизнь и опалил твое сердце? Что за парадоксальный призыв звучит в Евангелии: …любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас (Лк 6:27-28)? Наверное, это самая непонятная заповедь Христа. В самом деле: ну зачем любить тех, кто тебя ненавидит, обижает и гонит? Уж им-то, наверное, меньше всего на свете нужны наши любовь и прощение. Так для чего тогда принуждать себя к такому тяжелому и неблагодарному делу?

Почему нельзя мстить своим обидчикам, еще более-менее понятно: ведь если отвечать злом на зло, то вряд ли этого самого зла в мире станет меньше. С заслуженными обидами тоже все ясно, поскольку здесь действует простой и всем понятный принцип: заработал — получи и не жалуйся. А вот что делать, когда тебя обидели безо всякого повода, если наплевали в душу, растоптали и унизили просто потому, что так захотелось обидчикам? Неужели тоже — простить?





Один из лучших рассказов Василия Шукшина (который так и называется — «Обида») начинается с банальной и, увы, обыденной ситуации: человеку нахамили. Он пришел с маленькой дочкой в магазин купить молока, а продавщица по ошибке приняла его за хулигана, который накануне устроил здесь пьяный дебош. И сколько ни оправдывался бедный Сашка Ермолаев, сколько ни объяснял людям вокруг, что он ни в чем не виноват, — все было напрасно. На глазах у дочери его опозорили, обругали последними словами невесть за что. Кончается рассказ страшной картиной: Сашка бежит домой за молотком, чтобы проломить голову одному из своих обидчиков. И лишь счастливая случайность мешает ему совершить убийство.

Это, конечно, всего лишь художественное произведение. Но в нем Шукшин сумел удивительно точно показать странную особенность человеческой души — остро и очень болезненно реагировать на несправедливые обвинения. В самом деле, ну что за беда, если про тебя говорят гадости, к которым ты не имеешь никакого отношения! Ведь совесть твоя чиста и, казалось бы, тут впору просто рассмеяться и пожалеть людей, которые так глубоко заблуждаются на твой счет.

Но не тут-то было… Стоит кому-либо плохо отозваться о нас — и сразу же в душе поднимается волна неприязни к этому человеку. А уж если обидчик будет упорствовать в своих нелепых обвинениях, эта неприязнь может перерасти в настоящую ненависть, застилающую глаза, отвергающую здравый смысл и требующую лишь одного — отплатить обидчику во что бы то ни стало. В таком состоянии и впрямь недолго схватиться за молоток...

Что же это за страшная сила, способная толкнуть честного и добропорядочного человека на преступление лишь потому, что кто-то наговорил ему разного вздора?

На языке христианской аскетики такая сила называется страстью, но, конечно же, не в том смысле, который вкладывают в это слово авторы лирических стихов и любовных романов. В христианском понимании страсть — это некое свойство человеческой природы, которое изначально было добрым и полезным, но впоследствии оказалось изуродовано грехом до неузнаваемости и превратилось в опасную болезнь. В святоотеческой литературе говорится о восьми основных греховных страстях, в той или иной мере присущих каждому человеку: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Все эти страсти-болезни до поры прячутся в нас, оставаясь незамеченными, хотя на самом деле могут исподволь определять весь строй нашей жизни. Но стоит окружающим хотя бы чуть-чуть коснуться этих болячек, как они тут же дают о себе знать самым непосредственным образом.

Собственно, именно это и случилось с героем шукшинского рассказа. Ведь Сашка Ермолаев и в самом деле был абсолютно не виноват в техбезобразиях, которые ему приписала продавщица. Но несправедливое обвинение больно ударило по его тщеславию и гордости, а те, в свою очередь, возбудили гнев. В результате симпатичный и добрый человек едва-едва не стал убийцей.

Бестолковая продавщица и равнодушные покупатели, поддержавшие ее нападки на невиновного, безусловно, были не правы. И обижать людей, конечно же, нельзя, об этом даже говорить излишне. Но вот воспринимать нанесенную обиду можно все-таки очень и очень по-разному. Можно схватиться за молоток. А можно заглянуть в свое сердце и ужаснуться той мути, которую в нем подняла несправедливая обида. Именно в такой ситуации легче всего увидеть свое духовно болезненное состояние, понять, как глубоко страсть пустила в тебе свои корни. И тогда обидчики становятся пускай и невольными, но все же — благодетелями, которые открывают человеку его духовные недуги своими неосторожными или даже злыми словами и поступками.

Вот как говорил об этом святой праведный Иоанн Кронштадтский: «…не раздражайся насмешками и не питай ненависти к ненавидящим и злословящим, а полюби их, как твоих врачей, которых послал тебе Бог для того, чтобы вразумить тебя и научить смирению, и помолись о них Богу... Говори: они не меня злословят, а мою страсть, не меня бьют, а вот эту змейку, которая гнездится в моем сердце и сказывается больно в нем при нанесении злословия. Утешаюсь мыслию, что, быть может, добрые люди выбьют ее оттуда своими колкостями, и не будет тогда болеть оно».





Очень часто люди обижаются на, казалось бы, совершенно безобидные вещи. Достаточно бывает не то что слова — одного лишь взгляда, жеста или интонации, чтобы человек увидел в них нечто оскорбительное для себя. Странное дело: ведь никто же и не думал никого обижать, а обида снова — тут как тут, скребет сердце когтистой лапой и не дает жить спокойно.

Парадокс здесь заключается в том, что любая непрощенная обида всегда является «произведением» самого обиженного человека и вовсе не зависит от чьих-либо посторонних усилий или от их отсутствия. На это прямо указывает даже грамматическое строение слова обиделся. Ведь в данном случае «ся» — это ни что иное, как вышедшая ныне из употребления славянская огласовка местоимения — «себя». Таким образом, обиделся означает обидел себя, то есть дал волю мыслям, разжигающим в душе сладкую смесь сознания собственной униженности и чувства нравственного превосходства над обидчиком. И хотя люди не любят признаваться в таких вещах даже самим себе, но каждому еще с детства известно, как приятно бывает ощутить себя обиженным. Есть в этом какое-то нездоровое наслаждение, пристрастившись к которому начинаешь искать обиду даже там, где ее и в помине не было.

Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» пишет: «Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, — знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной...»

В этой всем знакомой болезненной «приятности» обиды можно найти ответ на вопрос: почему в христианстве непрощенная обида определяется как тяжкий грех. Если говорить совсем кратко, словом грех Церковь называет то, что противоречит замыслу Божию о человеке. Иначе говоря, грехом является все, что противно нашему естеству, разрушает нас, вредит нашему душевному или телесному здоровью, но при этом обещает некоторое кратковременное удовольствие и потому представляется желанным и приятным. Самоубийственный принцип влечения человека к греховным «радостям» довольно точно выражен в знаменитой Пушкинской строке: «… Все, все, что гибелью грозит, / для сердца смертного таит / неизъяснимы наслажденья…» Еще более категорично определял разрушительную сладость греха преподобный Исаак Сирин, говоривший, что грешник подобен псу, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови.

Нетрудно заметить, как сильно этот трагический образ напоминает упоение собственной обидой, описанное Достоевским. И даже если обида окажется не надуманной, а самой что ни на есть настоящей, это ровным счетом ничего не меняет.

Уголек обиды можно тщательно раздувать в своем сердце размышлениями о несправедливости случившегося, бесконечными мысленными диалогами с обидчиком, сознанием собственной правоты и прочими способами, которых у обиженного человека всегда найдется великое множество. А в результате всех этих «духовных упражнений» обида из маленького уголька постепенно превращается в бушующее пламя, которое может полыхать в душе долгие месяцы, а то и годы. И если из-за чужого обидного слова или поступка человек разжег такой пожар в собственной душе, то вполне закономерно будет сказать о нем, что он — обиделся. То есть — обидел себя сам.





Несколько десятилетий назад в советской культуре возник положительный образ обидчивого героя (правда, обидчивость его для благозвучия была тогда стыдливо переименована в ранимость). Этот типаж кочевал по различным художественным произведениям и тихо обижался на несправедливости и притеснения, которые проливным дождем сыпались на него из щедрой авторской руки. Так писатели и кинематографисты выражали свой протест против людской черствости, пытаясь обратить внимание аудитории на страдание и одиночество человека в бездушном обществе людей-винтиков. Цель была, безусловно, благородной, и образ ранимого героя работал здесь как нельзя лучше. Но, к сожалению, у всякой палки — два конца. Обратной стороной этого художественного метода стала романтизация самой обиженности. Ведь если тот, кто обижает, — плохой, значит, тот, кто обижается, — хороший. Следовательно: обижать — плохо, а обижаться — хорошо.

В результате такого отождествления нравственных оценок героя и его душевного состояния на тех же прекрасных, пронзительных и добрых рассказах Василия Макаровича Шукшина выросло целое поколение очень ранимых, а на самом деле — просто обидчивых людей. Право на обиду они считали вполне нормальным атрибутом человека с тонкой душевной организацией, поэтому чрезвычайно остро реагировали на малейшее проявление чужого хамства и душевной черствости. Такую нравственную позицию весьма убедительно озвучил в своем лирическом стихотворении Эдуард Асадов:





На первый взгляд здесь все правильно и понятно. И обижать человека нельзя ни в коем случае, и за своими словами при общении нужно следить — все так. Но есть в этом коротком стихотворении еще одна очень важная тема, которая идет как бы вторым планом и потому не так заметна. Обиженный герой (оставшийся, что называется, за кадром) оказывается настолько ранимым, что из-за одного злого слова готов навсегда закрыть свое сердце для человека, причем для человека близкого, поскольку потерять можно лишь то, что было твоим. От такой категоричности героя, от этой его нетерпимости к чужим слабостям и недостаткам становится тревожно, прежде всего за него самого. Ведь с подобной «тонкостью» натуры в конце концов можно и вовсе остаться в гордом одиночестве, обидевшись на весь мир. А это состояние куда как страшнее и губительнее, чем самые злые слова и оскорбления. Обиженный человек заживо хоронит себя в скорлупе собственных претензий к окружающим, и освободить его из такого страшного заточения не сможет даже Господь. Потому что разбить эту скорлупу можно лишь изнутри, искренне простив своих обидчиков. И пускай обидчики совершенно не нуждаются в нашем прощении. Зато в нем остро нуждаемся мы сами.

Священномученик Арсений (Жадановский), убитый большевиками в 1937 году, писал: «Добродетель всепрощения еще тем привлекательна, что она тотчас же приносит за себя награду в сердце. На первый взгляд тебе покажется, что прощение унизит, посрамит тебя и возвысит твоего недруга. Но не так в действительности. Ты не примирился и, по-видимому, высоко поставил себя — а смотри, в сердце свое ты положил гнетущий, тяжелый камень, дал пищу для душевного страдания. И наоборот: ты простил и как бы унизил себя, но зато облегчил свое сердце, внес в него отраду и утешение».





Может показаться, будто прощение для христиан — легкое дело, раз уж они настолько хорошо знают, в чем его смысл. Однако это совсем не так. Прощение обид — всегда подвиг, в котором сквозь свою боль и унижение нужно увидеть в обидчике такого же человека, как и ты сам, а сквозь его злобу и жестокость разглядеть те же духовные болезни, которые действуют и в тебе тоже. Сделать это очень непросто, особенно в тех случаях, когда обида уже пустила в душе глубокие корни, и даже осознанное волевое усилие не всегда помогает в борьбе с этой бедой.

Случается, например, что человек простил своего обидчика, но когда тот снова наносит обиду, то в возмущенной душе резко оживает и прежнее зло. Бывает так, что и обида забыта, и обидчик прощен, но если с ним случается беда, мы испытываем какое-то тайное жестокое удовлетворение. А если преодолели и эту ступень, то все же порой не можем сдержать недоумения и разочарования, когда узнаем о благополучии того, кто нас обидел когда-то. Формально прощая причиненную обиду, мы в глубине души все же продолжаем считать его своим должником и подсознательно надеемся на то, что Бог воздаст ему по заслугам. Но совсем не этого упования на грядущее возмездие ожидает от нас Господь.

Митрополит Сурожский Антоний после войны работал врачом и много общался с бывшими жертвами фашистских концлагерей. Это были люди, которых несколько лет подряд каждый день обижали так страшно, что об этом нельзя даже подумать без содрогания. Но что же они вынесли из этого многолетнего опыта обид и унижений, как относились к своим обидчикам? Владыка Антоний приводит в своей книге два уникальных документа — молитву, написанную на клочке оберточной бумаги погибшим узником лагеря смерти Дахау, и рассказ своего старого знакомого, который сам провел за колючей проволокой четыре года. Наверное, можно сколь угодно долго теоретизировать о христианском всепрощении, соглашаться с ним, или его оспаривать... Но перед этим единодушным свидетельством двух людей, перенесших немыслимые страдания, хочется просто склонить голову и благоговейно умолкнуть:

«“Мир всем людям злой воли! Да престанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию. Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах больше вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников.

Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи, не обращай их против мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе! Положи на весы, в защиту палачей, доносчиков, предателей и всех людей злой воли — мужество, духовную силу мучимых, их смирение, их высокое благородство, их постоянную внутреннюю борьбу и непобедимую надежду, улыбку, осушавшую слезы, их любовь, их истерзанные, разбитые сердца, оставшиеся непреклонными и верными перед лицом самой смерти, даже в моменты предельной слабости. Положи все это, Господи, перед Твоими очами в прощение грехов, как выкуп, ради торжества праведности, прими во внимание добро, а не зло! И пусть мы останемся в памяти наших врагов не как их жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей…”

Второй пример — человека, которого я очень близко знал. Он был старше меня значительно, участник первой мировой войны, где он потерял руку; он вместе с матерью Марией Скобцовой спасал людей во время немецкой оккупации — Федор Тимофеевич Пьянов. Его взяли немцы в лагерь, он четыре года там был, остался в живых. Когда он вернулся, я его встретил случайно на улице, говорю: — Федор Тимофеевич, что вы принесли обратно из лагеря, с чем вы вернулись? — Я вернулся с ужасом и тревогой на душе. — Вы что, потеряли веру? — Нет, — говорит, — но пока в лагере я был жертвой жестокости, пока я стоял перед опасностью не только смерти, но пыток, я каждую минуту мог говорить: Господи, прости им, они не знают, что творят! И я знал, что Бог должен услышать мою молитву, потому что я имел право просить. Теперь я на свободе; наши мучители, может быть, не поняли и не раскаялись; но когда я говорю теперь: Господи, прости, они не знают, что творят, — вдруг Бог мне ответит: а чем ты докажешь искренность своего прощения? Ты не страдаешь, теперь тебе легко говорить...

Вот это тоже герой прощения.

И я глубоко уверен, что в конечном итоге, когда мы все станем на суд Божий, не будет такой жертвы, которая не станет в защиту своего мучителя, потому что раньше, чем придет время окончательного Страшного суда над человечеством, каждый, умерев, успеет на себя взглянуть как бы в зеркале Божества, увидеть себя по отношению ко Христу, увидеть, чем он был призван быть и не был, и уже не сможет осудить никого» (из книги митрополита Антония Сурожского «Человек перед Богом»).

Сегодня о Церкви пишут много и по-разному. Незадолго до Пасхи журнал «Русский репортер» опубликовал статью Дмитрия Соколова-Митрича «Очень маленькая вера», в которой автор пытается сделать вполне конкретное заключение о нынешнем состоянии Церкви и поставить ей свой диагноз. Нельзя сказать, чтобы эта публикация произвела некий фурор и поменяла общественное сознание в отношении вопросов, которые в ней были поставлены. Однако есть в ней очень важная мысль, которая, безусловно, зовет нас к разговору:

«…теперь почти не сомневаюсь, что РПЦ — это все-таки не одна церковь, а две. И живут они в параллельных мирах, на самых разных уровнях, от рядового священства до высших иерархов. Первая — это собственно христианство, живое и настоящее, вторая — христианство функциональное, бодрое и мертвое. Функционал-христиане не похожи на тех, кто растворен в теле Христовом. Скорее они смотрят на него, как хирург на пациента под наркозом. «Как нам обустроить церковь?» — такой вопрос в принципе не может задать христианин живой и настоящий. Он сформулирует его иначе: «Как моя вера обустроит меня самого?»

С такими рассуждениями Дмитрия Соколова-Митрича можно соглашаться, можно — спорить. Но нельзя относиться к этим словам равнодушно. Потому что они — о нас. О нашей жизни в Церкви, о самой сути нашей церковной принадлежности.


По стране я поездил гораздо меньше Соколова-Митрича. Но российскую церковную глубинку и ее настроения тоже знаю неплохо, потому что уже много лет живу в маленьком городке в Калужской области. И когда прочел слова о том, что «… РПЦ — это все-таки не одна церковь, а две. И живут они в параллельных мирах, на самых разных уровнях, от рядового священства до высших иерархов», то сразу задумался — а где же на нашем, местном уровне проходит граница этих «параллельных миров»? Между настоятелем и вторым священником? Или между нашими батюшками и мирянами? А может быть, между мной и церковным старостой? И стало мне вдруг от этого дележа так гадко, что и вспоминать об этом сейчас не хочется. Потому что нельзя так делать. Нельзя делить людей на хороших и плохих, если, конечно, хочешь сохранить свое сердце чистым.





Бывают в культурном пространстве явления, подобные камню, брошенному в озеро: сам камень давно уже булькнул и утонул, а круги по воде все идут и идут в разные стороны. О статье Соколова-Митрича «Очень маленькая вера» сказано и написано уже столько, что гораздо любопытнее анализировать не саму статью, а те «круги на воде», которые она после себя оставила. То есть — широкую и разнохарактерную реакцию на нее в православном сообществе.

И более всего меня лично удивил в этих «кругах» следующий факт: множество читателей статьи восприняли это рассуждение автора о «существовании внутри Русской Православной Церкви двух разных церквей» как некое революционное откровение в понимании церковной жизни. Между тем ничего нового и уж тем более революционного здесь нет. Еще в середине двадцатых годов прошлого века выдающийся религиозный мыслитель Михаил Новоселов, недавно канонизированный нашей Церковью как мученик, в своих знаменитых «Письмах к друзьям» писал по этому поводу предельно конкретные и не допускающие никаких разночтений слова. На мой взгляд, сегодня всем нам впору выучить их наизусть, чтобы прекратить ненужные метания из крайности в крайность и определиться, наконец, в своем отношении к проблеме «церкви святых» и «церкви функционалов»:

«Следует различать Церковь-Организм и церковь-организацию. Только к Церкви-Организму применимы такие именования Церкви, какие мы встречаем в Слове Божием, например: "славная, святая, беспорочная" (Еф 1: 4), "не имеющая пятна или порока" (5:27), "Жена Агнца (Откр 19:7; 21:9), "Тело Христово" (Еф 1:23; Кол 1:24 и др.), "столп и утверждение истины" (1 Тим 3:15) и многие другие. К церкви-организации эти понятия неприложимы (или приложимы с большими ограничениями) и законно приводят людей в недоумение и отвергаются ими.

Церковь-Организм одна и та же во все века, ибо она вечна по существу, а церковь-организация зависит от исторических условий своего существования.

Церковь-Организм — чистая "невеста" Христова, "украшенная для мужа своего" (Откр 21:2), а церковь-организация имеет все недостатки человеческого общества и носит всегда отпечаток немощей человеческих.

В Церковь-Организм не входит ничто нечистое, а в церкви-организации пшеница и плевелы растут рядом — и должны расти, по слову Господню, до скончания века сего.

Церковь-организация нередко преследует святых Божиих, а Церковь-Организм воспринимает их в свою сердцевину. Насколько не совпадают церковь-организация и Церковь-Организм, видно из множества примеров: св. Афанасия Великого, св. Иоанна Златоуста, св. Максима Исповедника, св. Григория Паламы и др. Церковь-организация извергает их из своей среды, лишает епископских кафедр и т. д., а в церковном организме они являются и вечно пребывают славнейшими членами.

К церкви видимой (организации) можно принадлежать внешне, а к Телу Христову (Организму) — непременно внутренне, и мера принадлежности, определяемая мерою святости, обусловливает степень причастности человека Истине — Христу.

Хотя в земной жизни христианского человечества церковь-организация и Церковь-Организм и являются нередко противоположными друг другу и как будто себя взаимно исключающими, однако в действительности они неотделимы друг от друга: о них можно сказать, что они неслиянны и нераздельны.. [...] О их нераздельности свидетельствует то обстоятельство, что достойнейшие члены Тела Христова [...] все вышли из церковной организации, которой неуклонно держались всю свою жизнь, и отщепление от которой считали величайшим грехом, несчастием и гибелью».

Два разных понятия выражаются в христианстве одним и тем же словом — «Церковь». Из-за этого совпадения в современной публицистике постоянно возникают различные казусы, недоразумения и откровенная путаница, сбивающая читателей с толку точно так же, как это было во времена святого мученика Михаила Новоселова. И хорошо бы всем, пишущим о Церкви сегодня, накрепко усвоить его простые и внятные слова о том, что выражения «столп и утверждение истины», «Тело Христово», «Невеста Агнца» и многие другие, подобные им, к церкви-организации неприложимы (или приложимы с большими ограничениями). Иначе мы так и будем дальше плутать в этих «трех соснах», начиная за здравие, а кончая за упокой.

Один из обычных вариантов подобной путаницы — наше желание непременно видеть в церкви-организации всю полноту свойств Церкви-Организма. Но ведь формальная принадлежность к организации, пусть даже и церковной, не делает людей святыми. В статье Соколова-Митрича один из его собеседников говорит парадоксальную фразу: «Вытянуть из этого падения церковь могут лишь реальные духовные лидеры, но, чтобы они появились, нужно перестраивать систему в их пользу». Согласно этой реплике получается, что духовные лидеры, (то есть — святые) являются продуктом правильно перестроенной системы. Но тогда возникает вопрос — а кто же должен заняться такой перестройкой? Другие духовные лидеры? Чем-то эта схема напоминает известный метод, с помощью которого барон Мюнхгаузен сам себя вытаскивал из болота вместе с лошадью. Очевидно, что подлинным духовным лидером человек способен стать лишь в меру обретенной им личной святости. И никакая перестройка системы в ту или иную сторону не может этому содействовать или помешать. Святитель Игнатий (Брянчанинов) с болью и горечью говорил о современном ему состоянии церковной организации, как о «…самом горестном повсеместно». Однако в то же самое время он писал и о правильном христианском отношении к этому ее горестному состоянию: «К положению Церкви должно мирствовать (т. е. – относиться мирно, спокойно, без смущения, с упованием на милость Божию. Прим. М. Новоселова), хотя вместе должно и понимать его. Это — попущение Свыше...

...Пойми время. Не жди благоустройства в общем церковном составе, а будь доволен тем, что предоставлено. В частности — спасаться людям, желающим спастись».

Церковь-организация открывает для человека возможность общения с Богом в Таинствах. Но только личное устремление человека к Богу может сделать его членом Церкви-Организма, только мерою личной святости каждого из нас определяется наша принадлежность к Церкви, как — к Телу Христову. А уж насколько мы сами будем святы, настолько это будет отображено и в нашей церковной организации. Но никак не наоборот.

Нетрудно предположить, что сторонники противопоставления «двух церквей» увидят в этих определениях Новоселова подтверждение своих позиций: «Вот, мол — гнали функционалы святых раньше, гонят и теперь!» Однако, на мой взгляд, такое суждение было бы слишком торопливым и поверхностным. Прежде всего потому что оно прямо противоречит новоселовской формулировке о неслиянно-нераздельном характере соединения этих двух церквей и направлено как раз — на их разделение. А ведь Новоселов здесь рассуждает не «от ветра главы своея», он прямо ссылается на слова Христа о пшенице и плевелах: чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою (См. Мф 13:24—30).

Пытаясь здесь и сейчас отделить «пшеницу» от «плевел», мы присваиваем себе отнюдь не свойственные нам права. И выдергивать «плевелы» в Евангелии поручено отнюдь не тем, кто вдруг почему-либо сочтет самого себя «пшеницей». В самом деле — ну как можно определить такие вещи? Как можно брать на себя такой серьезный суд — проводить черту между христианами, разделяя их на святых и лицемеров? Подобная смелость может быть лишь у того, кто уже сейчас безоговорочно и точно отнес самого себя к «церкви святых». Или у стороннего наблюдателя, который, «сидя на красивом холме», спокойно отслеживает сверху перипетии чужой игры и бесстрастно подсчитывает количество очков у той и другой стороны.

Соколов-Митрич, на мой взгляд, не принадлежит ни к одной из этих категорий. Это честный и искренний в своих устремлениях человек, доброжелательно настроенный по отношению к Русской Православной Церкви. Но в своем намерении провести черту между «святыми» и «функционалами» он допустил серьезную ошибку. И не в том дело, провел ли он эту черту по вертикали, по горизонтали или по какой-нибудь замысловатой кривой. А в том, что провел он ее — между людьми. «На всех уровнях», как сам он об этом выразился. Вот, сиди теперь и гадай: кто же из твоих знакомых христиан есть кто?

Да, церквей — две. И различие между ними отслеживать можно, нужно и должно. Но только делать это следует не в других людях, а в себе самом. Ведь каждый из нас является членом церкви-организации, и может в меру своей личной святости стать членом Церкви-Организма. А может и не стать...

«Функционал» живет в любом из нас, на каком бы уровне церковной жизни мы ни находились. И тут Соколов-Митрич абсолютно прав. Но вот давить и обличать этого «функционала» я должен лишь в себе, любимом, а никак не в окружающих. И еще неизвестно — сумею ли я с этим делом справиться, получится ли у меня войти в Тело Христово? Или так и останусь — всего лишь духовно-бесплодным членом церковной организации… Вот — реальная и насущная проблема в моей духовной жизни.

А рвать «плевелы» на чужом поле меня, слава Богу, никто не обязывал.

О гонимых и гонителях — тоже разговор особый. Казалось бы, какая простая и ладная схема получается: «функционалы» гонят «святых», и куда ни глянь — везде тому подтверждения. Однако любой, кто мало-мальски знаком с историей Церкви, знает, как часто в судьбе одного и того же человека причудливо сплетались эти характеристики. Святитель Лука Войно-Ясенецкий сполна испытал на себе различные виды гонений за веру. Однако в качестве правящего архиерея проявлял себя как очень жесткий «функционал» на всех кафедрах, которые были ему вверены Церковью. Священникам «доставалось» от него очень часто, говорят, порой — и несправедливо. Кто же он? К какому разряду его следует отнести по классификации Соколова-Митрича?

А уж если вспомнить, как лихо интриговал на ниве церковной и государственной политики святитель Кирилл Александрийский, то даже самый прожженный нынешний «функционал» в сравнении с ним почувствует себя наивным дитятей. Однако же святитель Кирилл — один из самых почитаемых учителей Церкви. Так функционал он или святой?

И с гонимыми не так все просто. Ссылка Иоанна Златоуста была вопиющей несправедливостью и беззаконием. Но вот почему-то же не стал святитель оспаривать это решение. Напротив, прощаясь, призвал своих многочисленных сторонников не устраивать раскола в Церкви: «…кто-нибудь, возведенный на этот престол с общего согласия, без происков и властолюбия, будет моим преемником; покоритесь ему, как бы мне самому, ибо Церковь не может оставаться без епископа». Судьба Церкви была для него важнее своей собственной участи.

И когда сегодня в качестве «гонимого от функционалов» предлагают рассматривать протоиерея Геннадия Фаста, мне на ум почему-то сразу же приходит святитель Иоанн Златоуст. Может быть, потому что и отец Геннадий тоже попросил своих многочисленных защитников не вмешиваться в этот конфликт, а сам — ни единым словом не стал обличать своего правящего архиерея, сказав лишь, что все действия владыки находятся в пределах его компетенции. Думаю, в таком поведении священника мера христианской святости явлена куда более, чем во многих интернет-баталиях, разгоревшихся вокруг его сложных отношений с епископом.

…Ах, как бы нам хотелось, чтобы вокруг все вдруг стали хорошими, добрыми, справедливыми и совестливыми! Чтобы всех «функционалов» разом взять — и поменять на истинных христиан. На всех уровнях. И тогда будет нам всем в жизни счастье!..

Жаль только, что никогда в истории Церкви такого чуда не бывало. Плевелы всегда росли на ее полях вперемешку с пшеницей. А призывы к радикальным и решительным переменам заканчивались расколами, в каждом из которых довольно быстро появлялись уже свои, доморощенные «функционалы». Неужели этого мы хотим для своей Церкви сегодня?

Святитель Мефодий Патарский еще в III веке писал о том, что же такое — Церковь Христова:

«…Совершеннейшие по степени преуспеяния составляют как бы одно лице и тело Церкви. И подлинно лучшие и яснее усвоившие истину, как избавившиеся от плотских похотей чрез совершенное очищение и веру, делаются Церковью и помощницею Христа, как бы девою, по словам Апостола, соединяясь с Ним и уневещиваясь Ему, чтобы, приняв чистое и плодотворное семя учения, с пользою содействовать проповеди для спасения других. А несовершенные и еще начинающие спасительное учение возрастают и образуются, как бы в материнском чреве, от более совершенных, пока они, достигнув зрелости возрождения, приобретут величие и красоту добродетели, и потом по преуспеянии сами, сделавшись Церковию, будут содействовать рождению и воспитанию других детей, во вместилище души, как бы в утробе, непреложно осуществляя волю Слова».

Моему церковному поколению выпала нелегкая доля. Мы пришли в Церковь, когда эта преемственность поколений оказалась почти прервана. Да, конечно, еще были в ней тогда и отец Иоанн (Крестьянкин), и отец Николай Гурьянов, и другие, подобные им люди. Они пронесли свою веру через горнило великих испытаний и бед, уневестили свои души Христу и стали той самой Церковью, содействующей спасению других. Но их тогда было уже совсем немного, а новообращенных христиан — сотни тысяч... И вот приспело время — они ушли. Почти все.

И теперь уже нам самим следовало бы сделаться Церковью и помощницею Христа, ядром и стержнем церковного организма. Увы, этого не случилось. Мне очень хочется верить, что просто не пришла еще пора явиться в нашем поколении новым Крестьянкиным, Гурьяновым, Груздевым и Тяпочкиным. Что, Бог даст, — еще сможем, еще успеем. Но если тратить время своей жизни, выясняя, кто из нас «функционал», а кто нет, то боюсь, так мы и останемся навсегда в той мере «святости», которой обладаем нынче…

Всякий раз, когда в мире происходит катастрофа большого масштаба, — будь то авария на Саяно-Шушенской ГЭС или нынешнее землетрясение и цунами в Японии, — сразу же появляются (в том числе и среди христиан) утверждения, что это — наказание Божье за конкретные грехи конкретных людей и целых народов. И даже указывается — за какие именно прегрешения Бог утопил (облучил, сжег, погубил в разрушенном доме и т. д.) нераскаявшихся грешников.

Одни соглашаются с подобной точкой зрения: «Открой Библию, и ты увидишь много примеров Божьего гнева и казней!». Другие ее отвергают — как несоответствующую современным представлениям о гуманизме.

Давайте же, основываясь на тексте Писания и его объяснениях у святых отцов, посмотрим — насколько такая логика соответствует православному пониманию Божьего наказания за грех.

В разговорах о происхождении зла, о его причинах и смысле, часто сквозит что-то неприятное, режущее нравственный слух. Наверное, потому, что с одной стороны здесь стоит реальная человеческая боль и горе, а с другой — холодное рассудочное построение, непричастное к этой боли и лишь спокойно раскладывающее ее на составляющие компоненты, как бы говоря: «Вот видишь — все сходится. По-другому и быть не могло». Но вряд ли страдающему от зла человеку станет легче от подобных объяснений.

В Библии есть эпизод, когда к многострадальному Иову, в одночасье потерявшему все, что у него было — детей, имение, здоровье — пришли друзья. Потрясенные трагизмом открывшейся им картины, они ужаснулись …и сидели с ним на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико (Иов 2:13). Они ничем не могли помочь своему другу и просто оставались рядом, разделяя с ним его горе в той мере, которая была им доступна. Но потом, по прошествии семи дней, друзья попытались объяснить причины происшедшей беды грехами Иова. И оказались в этом настолько неправы, что Сам Бог обличил это их рассуждение.

Известный русский философ и психолог Семен Людвигович Франк писал: «“Объяснить” зло значило бы “обосновать” и, тем самым, “оправдать” зло. Но это противоречит самому существу зла, как тому, что неправомерно, чего не должно быть. <…> Единственно правомерная установка в отношении зла есть — отвергать, устранять его, а никак не “объяснять” и тем самым узаконять и “оправдывать” его».

«Слезинку ребенка» невозможно объяснить. Ее можно только утереть, осушить своей любовью и участием. А если нет такой возможности, то хотя бы просто поплакать вместе с плачущими. Любая же попытка рационально объяснить конкретную человеческую беду сразу духовно дистанцирует нас от тех, кому и так сейчас очень плохо, будь то плачущий ребенок, или пострадавшие от землетрясения люди. И вдвойне печально выглядят подобные попытки, когда объяснения носят религиозный характер. Да, мы знаем из Священного Писания, что грех рождает страдание и смерть. Но если мы возьмем на себя смелость сделать из этого знания некую универсальную формулу, автоматически выводящую любое страдание из личных грехов пострадавшего, тогда нам неизбежно придется присоединиться к друзьям Иова, обличавшим праведника в грехах, которые тот не совершал. Или аналогичным же образом попытаться объяснить страдания Христа, душевную муку Богородицы на Голгофе, истязания апостолов и мучеников.

Реальную жизнь нельзя свести к абстрактной схеме, особенно к такой примитивной, как «человек согрешил — Бог его покарал». И когда речь заходит о страдании целого народа во время стихийного бедствия, объяснять эту катастрофу действием рассердившегося Бога можно только с позиции языческих религий, но никак не из тех представлений о Боге, которые открыты в Евангелии. Правда, и в Ветхом Завете тоже можно найти упоминания о гневающемся на людей Боге, о Боге-мстителе за зло, о Боге — погубителе грешников. Но ветхозаветное Откровение было дано одному, вполне конкретному народу, исходя из его уровня интеллектуального, нравственного и общекультурного развития. А в те времена этот уровень у народа Израиля мало чем отличался от культуры окружавших Израиль языческих племен. И образ грозного Бога, карающего людей за их грехи, был просто наиболее понятным для иудеев ветхозаветной эпохи. Святитель Иоанн Златоуст прямо об этом пишет: «Когда ты слышишь слова «ярость» и «гнев» в отношении к Богу, то не разумей под ними ничего человеческого: это слова снисхождения. Божество чуждо всего подобного, говорится же так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых».




С пришествием Христа — воплотившегося Бога, любые иносказания, образы и культурологические трактовки стали излишни и бессмысленны. Евангельский рассказ о Христе прямо, без всяких аллегорий показывает, какими свойствами обладает Бог на самом деле. Может ли Он повелевать стихиями? Да, конечно. Но не стирает Христос с лица земли города вместе с их жителями, напротив — укрощает бурю, смертельно испугавшую галилейских рыбаков. Не обрушивает на головы еретиков-самарян огонь с неба, но — запрещает своим ученикам думать о Нем в ветхозаветных категориях: и вошли в селение Самарянское, чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя то, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать. И пошли в другое селение (Лк 9:52–56).

На страницах Евангелия раскрывается такая полнота представлений о Боге, которую даже ученикам Христа было непросто воспринять. «Не погубить, а спасти» — как понять эти слова, если речь в них идет о том же Боге, Который сказал когда-то во времена Ноя: И вот, Я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле, лишится жизни (Быт 6:17).




Казалось бы — вот, прямое и ясное указание на причину катаклизма, погубившего допотопное человечество: Бог истребил людей за их грехи. На таком понимании Библии были воспитаны апостолы, подобным же образом они собирались поступить и с жителями самарянской деревни — грешниками, отказавшимися принять у себя Мессию. И вдруг — слышат от Христа упрек в том, что их понимание отношений Бога с грешниками — неверное. Такой же упрек потом, в Гефсиманском саду, услышит апостол Петр, попытавшийся с мечом в руках защищать Христа от пришедшей за Ним храмовой стражи. Если внимательно рассмотреть все подобные ситуации, описанные в Евангелии, вывод окажется вполне однозначным: Христос — воплотившийся Бог, много раз показывал Свою ничем не ограниченную власть над природой и стихиями, но ни разу не употребил эту власть для наказания людей за их грехи. Он чудесным образом восполнял недостаток еды и питья, исцелял болезни, возвращал людям зрение и способность двигаться, воскрешал мертвых. Но нигде мы не найдем в Евангелии упоминания о том, как Христос навел потоп или устроил землетрясение. И здесь уже приходится делать выбор между двумя объяснениями: либо в Ветхом и Новом Заветах описаны два разных божества; либо — и ветхозаветные тексты сегодня следует понимать уже с учетом Евангельского откровения. Первый вариант наиболее ярко был сформулирован еще во втором веке богатым синопским судовладельцем Маркионом, утверждавшим, что Творец материального бытия, действовавший в ветхозаветной истории, был «богом справедливости, лишенным всякого милосердия», но над ним стоит иное, верховное Божество. Этот Бог сжалился над людьми и послал к ним Своего Сына Иисуса, Который, облекшись в плоть, явился людям во времена правления Тиберия. Такое учение Маркиона о «двух богах двух Заветов» Церковь сразу же отвергла, признав его ересью.

А вот взгляд на ветхозаветную историю о потопе, восполненный учением Евангелия, можно найти у одного из самых авторитетных толкователей Библии — преподобного Ефрема Сирина. Упоминая о многолетнем и трудоемком строительстве Ноем огромного корабля, преподобный говорит удивительные слова: «Такой тяжкий труд возложил Бог на праведника, не желая навести потопа на грешников». Ефрем Сирин полагал, что Бог не желал потопа и ждал, что, увидев труд Ноя, они покаются. Такое понимание полностью согласуется с Евангельским образом Христа, который спасал и исцелял грешников, невзирая на недовольство иудейских законников, ожидавших от Мессии совсем иного поведения.




Ребенок, играющий в песочнице, может запросто разломать все построенные им куличики и замки, если вдруг они почему-то ему не понравятся. Но приписывать подобное поведение всемогущему и всеведущему Богу было бы по меньшей мере неразумно. Особенно если иметь в виду, что в библейском повествовании о потопе речь идет не о куличиках, а о судьбах всего тогдашнего населения Земли.

Может ли Творец и Спаситель человечества одновременно являться его же убийцей? Развернутым ответом на такой вопрос можно считать рассуждение преподобного Антония Великого: «Бог благ и бесстрастен и неизменен. Если кто, признавая благосклонным и истинным то, что Бог не изменяется, недоумевает, однако, как Он, будучи таков, о добрых радуется, злых отвращается, на грешников гневается, а когда они каются, является милостив к ним, то на сие надо сказать, что Бог не радуется и не гневается, ибо радость и гнев суть страсти. Нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих. Бог благ и только благое творит. Вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым.

А мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога по несходству с Ним. Живя добродетельно, мы бываем Божиими, а делаясь злыми, становимся отверженными от Него. А сие значит не то, что Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попускают Богу воссиять в нас, с демонами же мучителями соединяют. Если потом молитвами и благотворениями снискиваем мы разрешение во грехах, то это не то значит, что Бога мы ублажили или переменили, но что посредством таких действий и обращения нашего к Богу уврачевав сущее в нас зло, опять соделываемся мы способными вкушать Божию благость. Так что сказать: „Бог отвращается от злых“ есть то же, что сказать: „Солнце скрывается от лишенных зрения“».

Оказывается, Бог не мстит людям за их беззакония и не награждает их за добродетели. Как благоденствие, так и скорби являются лишь естественными следствиями законной или беззаконной жизни не только отдельного человека, но и — целых народов. Под законом здесь, конечно, подразумеваются не какие-то внешние предписания Бога по отношению к человеку, но — сама наша богоподобная природа.




Поступая вопреки замыслу Божию о нас, мы пожинаем горькие плоды этого насилия над собственным естеством. Но ведь природа человека не является чем-то изолированным от остального творения, а напротив, теснейшим образом связана с ним. Более того, Церковное Предание прямо называет человека венцом творения, неким средоточием всего сотворенного бытия. Поэтому все, что происходит в духовной жизни человека, неизбежно оказывает сильнейшее влияние на окружающий его мир. Так, Писание прямо свидетельствует, что грехом Адама была проклята земля, потерявшая после грехопадения способность обильно плодоносить, и что именно из-за людских грехов вся тварь совокупно стенает и мучится доныне.

Наглядный пример этой связи духовного состояния человечества со всей природой — экологический кризис, в который люди ввергли свою планету всего за одно только столетие научно-технического прогресса. Марина Цветаева еще в первой половине прошлого века писала:

Мы с ремеслами, мы с заводами…
Что мы сделали с раем, отданным
Нам? Планету, где все о Нем —
На предметов бездарный лом?
Слава разносилась реками,
Славу возвещал утес…
В мир, одушевленней некуда! —
Что же человек принес?

В ответ на горький вопрос Цветаевой сегодня можно с еще большей горечью констатировать: ничего хорошего. Уничтожение лесов, истребление целых видов животных, загрязнение рек, атмосферы, ближнего космоса… Нравственное состояние человечества эпохи НТР оказалось катастрофически несоотвествующим тому уровню власти над миром, который люди получили с помощью науки и техники. Конечно, и озоновые дыры, и дефицит пресной воды, и глобальное потепление, с религиозной точки зрения, можно считать наказанием Божиим за людское сребролюбие, сластолюбие и славолюбие (которые, собственно, и являются стимулом сегодняшнего безудержного развития материального производства и потребления). Но вот вопрос: если алкоголик сгорел заживо на собственном матрасе, который он спьяну поджег непотушенной сигаретой, то можно ли считать такую смерть — наказанием от Бога? Наверное, все же разумнее предположить, что Бог просто предоставил ему возможность следовать собственной греховной воле, в которой он так упорствовал всю жизнь, и которая его в конце концов убила.

Очевидно, нечто подобное происходило и с допотопным человечеством. Библия говорит, что … все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время (Быт 6:5), не объясняя, в чем же конкретно выражалось это зло. Но очевидно, что такое беспрецедентное стремление людей к греху неминуемо должно было вызвать такой же беспрецедентный катаклизм в природе.



Зависимость обстоятельств жизни людей от их нравственного состояния называется у святых отцов — законом духовным. Вот как описывает его преподобный Марк Подвижник:
«Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих; Он не приводится к действиям страстью гнева, не вымышляет способов к наказанию за согрешения, не изменяется соответственно достоинству каждого, но все сотворил премудро, предопределив, чтоб все было судимо по духовному закону. По этой причине Он не сказал Адаму и Еве «…в тот день, в который вы вкусите запрещенного плода, Я умерщвлю вас»; но, предостерегая и утверждая их, предъявил им закон правды, сказав: в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (Быт 2:17). Вообще Бог установил, чтоб каждому делу, и доброму, и злому, последовало естественно надлежащее возмездие. Воздаяние не вымышляется при каждом случае, как думают некоторые не знающие закона духовного».

На первый взгляд, здесь можно усмотреть прямую аналогию с кармическим принципом воздаяния или с атеистическим детерминизмом, при котором каждое событие в жизни мира является неизбежным следствием предшествующих событий. Однако это лишь кажущаяся аналогия. Согласно христианскому вероучению, помимо духовных причин и их следствий в мире действует еще и всемогущий Бог, способный разорвать связь между человеческим грехом и его, казалось бы, неизбежными результатами. Говоря образно, в кармических учениях пущенная стрела обязательно должна поразить цель, даже если пустивший ее человек вдруг с ужасом понял, что эта стрела направлена в его сына. В христианстве же такую «греховную стрелу» Бог может отвратить даже в миллиметре от цели.






Когда страшное цунами разрушило в Японии города и погубило тысячи жизней, известный тележурналист Владимир Владимирович Познер произнес в своей передаче удивительно мудрые слова: «Нет ли у вас ощущения, что многострадальная природа в конце концов начинает нам подсказывать, что у нее кончается терпение. Подсказывает разными способами. Неприятными. Я бы даже сказал — катастрофическими. Но — подсказывает. Нет ли у вас ощущения, что мы все — люди — немножко забыли, что — мы, кто — мы, и от чего мы зависим? Я много раз говорил, что я — нерелигиозный человек, я — атеист. Но если посмотреть на легенду о Ноевом ковчеге с другой точки зрения — с той, что была какая-то высокоразвитая цивилизация людей, которые считали, что вот они-то — венец природы, а на саму природу хотели плевать. И тогда эта история чуть-чуть по другому читается, не так ли?»

Наверное, Владимир Владимирович удивился, если бы узнал, что его взгляд на причины природных катастроф почти не отличается от того, как их понимают христиане. Ведь грех в жизни каждого человека как раз и является насилием над собственной природой, употреблением ее свойств не по назначению, пренебрежением к ней и к тому замыслу, который был вложен в эту природу ее Творцом. И конечно же, все природные катаклизмы, которые были в прошлом, происходят сейчас и, увы, будут происходить с человечеством в будущем, являются лишь закономерной реакцией природы на такое насилие. Потому что мир вовсе не является некой абстрактной суммой составляющих его фрагментов. Это — единый организм, в котором разрушение одного компонента закономерно вызывает патологическое изменение и во всех остальных его частях. К пониманию этой истины современная экология уже пришла. Кто знает — может быть, через какое-то время наука сумеет в своих категориях объяснить зависимость катастрофических подвижек земной коры от грязных мыслей, злых слов, подлых поступков человека. Для верующих же людей такая зависимость всегда была очевидной и без всяких научных доказательств.

Но категорически неверно было бы пытаться объяснить землетрясение в Японии грехами одних лишь японцев. Причинно-следственные связи в духовном законе воздаяния могут быть настолько сложными, что в каждом конкретном случае их точно знает только Господь, Сам безвинно принявший страдания за чужие грехи. Об одном лишь можно сказать с уверенностью: в силу органичной взаимосвязи всего сущего, каждый из нас своими грехами может «внести свой вклад» в любое стихийное бедствие, даже если оно происходит на другой стороне земного шара. А потерпеть причиненное этими грехами зло могут и люди, впрямую к ним не причастные. Эту мысль Достоевский в чеканной форме выразил устами своего героя — старца Зосимы: «Каждый перед всеми за все виноват». И любые рассуждения о собственной вине несчастных, страдающих, потерявших все, что только можно потерять, японцев в постигшем их катаклизме, являются делом недопустимым для любого нравственно вменяемого человека. Потому что каждый из нас, возможно, «поучаствовал» в японском землетрясении своей неправедной жизнью.

Самое честное и правильное, что можно сделать в связи с этим горем — попытаться как-то помочь пострадавшим, помолиться о них или хотя бы просто поплакать вместе с плачущими. Поплакать об их страшной беде и о своих нераскаянных грехах. А еще — вспомнить грозное предупреждение Спасителя: Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете (Лк 13:4-5).

У развода может быть великое множество самых разных причин. Но за этим разнообразием всегда маячит одна, самая главная и страшная — ожесточение сердца, потерявшего способность любить. Какое-то время его можно камуфлировать всякими благородными понятиями, успокаивая себя мыслями о том, что тобою движут долг или самоотверженность. Но жестокосердие — отравленное шило в мешке. Раньше или позже оно обязательно ужалит тебя и твоих близких, как его ни прячь.

Много лет я наивно полагал, что эта беда никогда не дотянется до моей семьи. А оказалось, что ей и тянуться было не нужно — с самого начала нашей семейной жизни она потихоньку грызла нашу любовь, словно крыса.

Когда же ожесточилось мое глупое сердце? Почему я не сумел заметить этого вовремя? И самое главное — что же теперь делать со всем этим? Вопросов много, а вот как ответить на них — ума не приложу. Только и остается, что сидеть и думать. Крепко думать…

Сорокалетние мужики часто бросают своих жен. Еще лет пять назад я находил исчерпывающее объяснение этому факту в тезисе: седина в бороду — бес в ребро.

Теперь мне уже самому — за сорок, и совсем иначе я смотрю на разведенных своих ровесников, совсем другие причины видятся мне в их попытках создать новую семью на обломках первой.

Увлекшись карьерным ростом, творчеством, бизнесом, отдавая этому все силы и энергию, мужчины почему-то склонны считать, будто их семья — нечто статичное и незыблемое, созданное ими однажды и далее существующее независимо от прилагаемых усилий.

Но это — страшное заблуждение, которое в итоге может разрушить любую семью, какой бы благополучной она ни казалась со стороны.

В известном советском фильме герой Олега Янковского говорил, что любовь —это теорема, которую нужно доказывать каждый день. И если в семье эта теорема вдруг остается без ежедневного доказательства — горе такой семье, если мужчина постоянно не трудится над созиданием собственного дома — горе и такому мужчине, и его дому. Поползут по стенам сначала маленькие трещинки, потом — побольше… Какое-то время еще можно себя утешать, что, мол, это не фундамент трещит, а всего лишь штукатурка облупилась: подмазать, побелить — и всё опять будет в порядке. Но наступит миг, когда истинная картина твоей семейной жизни вдруг обрушивается на тебя во всей своей неприглядности. И ты видишь, что семейные дела и заботы, которые много лет откладывал «на потом» из-за своей вечной занятости и усталости, можно больше не откладывать. И уже никогда ты не начнешь читать детям книжки перед сном, не сможешь по утрам заниматься с ними зарядкой, не будешь ходить с ними в лесные походы и еще много-много чего никогда не сможешь сделать. Потому что они — выросли. И все дела любви, не сделанные для них, так и останутся несделанными навсегда...

А рядом с тобой — уставшая, нервная, склонная к скандалам по любому пустяку женщина. Ты взял ее в жены веселой жизнерадостной девчонкой, глаза которой лучились счастьем при одном только взгляде на тебя. Только куда же оно ушло теперь, в какую дыру просыпалось? Прошла любовь, завяли помидоры…

И вот тут ясно понимаешь, что все это — твое «произведение», итог двадцати лет твоей семейной жизни. И никакими успехами в бизнесе или творчестве эту прореху не залатать, потому что и не прореха это вовсе — пробоина в борту тонущего корабля.

А когда корабль тонет, с него, как правило, бегут. Правда, в книжках пишут, что капитан уходит с борта последним. Ну, так то — в книжках…

Вот что вижу я, глядя на свою семейную жизнь. И уже не тороплюсь судить тех, кто попытался убежать от этого страшного зрелища — семьи, доведенной им до разрухи. Кстати, православным мужчинам в этом смысле приходится даже тяжелей, чем неверующим: вроде бы жил правильно, двадцать лет кичился тем, что ни разу жене не изменил, гнул пальцы, про Бога рассуждал, в храм ходил исправно, а в итоге — вон чего получилось.

И всё чаще приходит мне на ум: а не попробовать ли еще разок начать все сначала? Не сделать ли еще одну попытку, раз уж первая не удалась и корабль мой тонет? Когда говорю об этом друзьям, они округляют глаза и говорят — ты что, с ума сошел, у вас же все так хорошо!

Ах, друзья вы мои дорогие… Снаружи-то оно, может быть, и впрямь пока выглядит неплохо. Да только я-то ведь точно знаю, что за этим подштукатуренным фасадом скрывается: ткни как следует — и рухнет все в одночасье.

А выглядит — да, красиво… Причем, если я возьмусь рассказывать об этих двадцати годах, может получиться не красиво даже, а — героически. И ведь не совру при этом ни разу, вот что интересно! Но себя-то не обманешь… Сейчас я понимаю, что уже на самых ранних этапах нашей совместной жизни закладывал под нее те мины, которые сегодня активировались и вот-вот взорвутся. А ведь все так славно начиналось...

На самой первой моей исповеди в Оптиной пустыни священник спросил, грешу ли я блудом? Я с гордостью заявил, что вот уже целый год встречаюсь только с одной девушкой. Храню, так сказать, верность избраннице. Батюшка посмотрел на меня с недоумением и сказал:

— Так это все равно — блуд. Ты уж извини, но причастить я тебя не могу.
— Ну и что же мне теперь делать? — оторопело спросил я.
— Не знаю. Или — венчайтесь, или — расставайтесь. Тебе решать.

Вот так, впервые в жизни, я всерьез задумался о создании семьи. «Жить быстро, умереть молодым» — это ведь не пустые слова. Для рок-тусовки начала девяностых они оказались вполне адекватным описанием жизненного маршрута: некоторые из моих тогдашних знакомцев не дожили и до тридцати. Я тоже по ряду причин был уверен, что не доживу, поэтому ни о какой семье даже не помышлял. А тут, благодаря Церкви, пришлось делать такой нежданный выбор. И я вдруг понял, что расставаться с моей девушкой мне совсем не хочется, что если уж и есть на свете человек, с которым я готов навсегда связать свою жизнь, то это — именно она.

На очередную стипендию купил я букет гладиолусов, два колечка самоварного золота в отделе бижутерии — и пошел свататься. Без всяких предварительных договоренностей, впервые за год нашего знакомства явился в дом родителей моей будущей жены и сделал предложение. А уже на следующий день, ранним утром, мы бежали с ней на электричку, чтобы ехать в соседний райцентр, где в храме служили мои друзья. Там батюшка посмотрел наши паспорта и согласился нас венчать. Сегодня такое трудно представить, но мы действительно сначала обвенчались и лишь спустя четыре месяца зарегистрировали свой брак.

Денег у меня не было вообще, свадебное торжество устраивать было не на что. Венчаться я приехал в потертых джинсах и рваном свитере, а кольца наши обручальные стоили, как сейчас помню, — 84 копейки. Но что значат деньги и золото, когда тебе двадцать четыре года, рядом — любимая, а в душе — горячая неофитская убежденность в том, что Бог всё устроит, главное — не грешить.

Собственно, Бог всё и устроил. Мама моего друга, увидев, в чем я собираюсь идти к венцу, вздохнула и вытащила из шкафа ненадеванный костюм:

— Держи. Лешке купила на свадьбу, ну да раз ты первый собрался — надевай, не позорься.

А после венчания друзья устроили нам сюрприз: настоящее свадебное пиршество! Нужно понимать, что это значило в 92-м году, когда прилавки магазинов были пусты, а зарплату уже выдавали с перебоями. Конечно, все обошлось без особого шика, просто каждый принес свои скромные запасы, и получился вполне приличный свадебный стол. Нас с Ниной усадили за него во главе, регент Сережа зажег перед нами две свечи, и положил на них по кусочку афонского ладана. Едва подняли первый тост, и прозвучало традиционное «Горько!», как кто-то закричал:

— Смотрите, что делается!

А посмотреть и впрямь было на что. Свечи перед нами вдруг вспыхнули ярким пламенем, воск начал быстро оплавляться, горящие фитили причудливо свились, и несколько секунд все наблюдали удивительное зрелище: два пылающих кольца — большое и поменьше — сияли перед женихом и невестой на концах венчальных свечей.

— Ну вот, и Господь вас благословил, — сказал Сережа, — а вы переживали, что денег на кольца нет.
Так мы стали мужем и женой.

С самого начала нашей семейной жизни я четко для себя определил, что главная задача мужчины в семье — принятие решений. Я — кормилец семьи, я — защита ее от всех невзгод, на мне — вся ответственность за нее. Осознавать это было страшно, особенно — в то смутное время, когда страна балансировала на грани гражданской войны, голода и хаоса. Не раз и не два мне хотелось тогда завыть по-собачьи от отчаяния и полной безнадеги. Заводы и фабрики останавливались, деньги дешевели стремительно, продукты выдавали по карточкам раз в месяц. А у меня — беременная жена, диплом руководителя оркестра русских народных инструментов и отсутствие малейшего представления о том, как себя вести в творящейся кругом неразберихе. Но я упрямо продолжал верить, что Господь всё устроит, главное — самому жить правильно. И эта вера спасала в самые тяжкие времена.

Я устроился на стройку учеником каменщика. На практике такое «ученичество» сводилось к подноске кирпича и раствора бывалым рабочим. Вставать нужно было в полшестого утра, потому что найти работу удалось лишь в соседнем городе. Я поднимался, бежал на электричку, час ехал в промерзшем вагоне, потом пересаживался в промерзший автобус и все равно опаздывал минут на пятнадцать, за что неизменно получал втык от сурового бригадира. Потом — восемь часов укладывал на поддоны обледеневший кирпич, таскал ведрами раствор на пятый этаж и продолжал получать колоритные замечания от бригадира, теперь уже по поводу моей нерасторопности. Домой возвращался после восьми вечера, еле живой от усталости, а на следующий день — снова ни свет ни заря бежал на электричку. И одно только грело душу среди этой чехарды: я — кормлю семью. Тогда совсем еще маленькую (жена и сын, которого она носила под сердцем) но — свою, дорогую, любимую. Если я этого не буду делать, они просто пропадут.

Спустя год я уже сам довольно лихо клал кирпичную кладку, и начал зарабатывать вполне приличные по тем временам деньги. На еду и одежду хватало, вот только жилья своего у нас не было. Но по-прежнему я жил непоколебимой уверенностью в то, что Бог посылает нам всё необходимое, придет время — пошлет и жилье. Так оно и получилось. Правда, сначала жизнь подтолкнула меня к принятию еще одного важного решения.

Жили мы тогда у моей мамы. В тесноте, да не в обиде, как говорится. Однажды погожим летним вечером жена собрала детей погулять во дворе. А я вышел на балкон и вдруг увидел… Нет, ничего особенного там не происходило — двор как двор, каким я его помню с детства. Представьте себе: квадрат 60 на 60 метров, образованный четырьмя типовыми пятиэтажками. Культурная жизнь сосредоточена вокруг трех столов. Центральный, под яблонькой — самый кипучий и многолюдный. Его облюбовали местные алкаши. Человек двадцать пять весь вечер рубятся в «козла» на вылет. Игра сопровождается бурным словоизлиянием и потреблением дешевого портвейна. Тут же, под яблонькой, справляется малая нужда. Тут же самые нестойкие укладываются поспать на травку, а самые активные бьют друг другу физиономии.

За соседним столиком — молодняк, разновозрастная шпана, вяло задирающая проходящих мимо девушек под аккомпанемент раздолбанного кассетника.

Но самый оглушительный — третий стол, за которым собираются бабушки. Тут тоже идет карточная игра, только режутся старушки не в «козла», а в «дурака». И матерятся при этом с таким неподдельным чувством, что даже алкаши опасаются проходить мимо них лишний раз.

По всему двору носится десятка полтора разномастных псин, выпущенных хозяевами на вечернюю прогулку. Псины гоняются за кошками и жизнерадостно гадят в песочницу. На спортивной площадке по брусьям развешены цветастые ковры, из которых ядреные хозяйки в таких же цветастых халатах пушечными ударами выбивают пыль. Всё как обычно, с одной только разницей: теперь посреди этого «великолепия» стоят мои дети. Совсем маленькие. С ведерком и с лопаточкой. И растерянно озираются вокруг, пытаясь найти уголок для своих детских занятий. Я смотрел на них и ощущал себя такой сволочью…

Ведь это я, а не кто-нибудь, выпускаю их каждый вечер погулять во всё это дело, меня они должны благодарить за то, что растут в той же помойке, на которой вырос я сам.
И если я их отсюда не вытащу, за меня этого не сделает никто.

Через некоторое время я перевез свою семью в Жиздру — маленький одноэтажный городок, где я строил в то время храм Покрова Пресвятой Богородицы. Первые четыре года мы снимали жилье, потом получилось купить свой дом. И вместо заплеванного изгаженного двора мои дети теперь играли на травке под липами, а матерщину слышали ну разве только в школе.

Когда храм был построен, я отправился на заработки в Подмосковье. На дворе стоял 98-й год, очередной кризис. Опять — обесценивание рубля, опять — пустые прилавки. Снова мне до слез было страшно за жену и за детей. И когда приходилось неделями ночевать в каком-нибудь прокуренном строительном вагончике, где кроме меня в три яруса расположились полтора десятка молдаван, я по-прежнему укреплял себя мыслью, что Бог все даст и что если я сейчас обломаюсь и сбегу, жене и детям нечего будет есть. В таких шабашках прошло лет семь. Ну а потом началась история сотрудничества с «Фомой», благодаря которой я из пролетариев вдруг начал потихоньку дрейфовать в сторону творческой интеллигенции.

Такова внешняя канва моей жизни. И глядя на нее, кто возьмется упрекнуть меня в том, что все эти годы я жил не ради семьи?

Никто не возьмется?

Тогда попробую сделать это самостоятельно, чтобы сделать картину более объемной.

Первое время мы с женой периодически спорили о том, кто в семье должен быть главным. И когда она в очередной раз возмущенно спрашивала: «Ну почему всегда именно ты решаешь — как и что нам делать?», я с неизменным постоянством отвечал ей: «Потому что я — мужчина». Этот рецепт от крутого мачо Гоши из кинофильма «Москва слезам не верит» стал для меня главным аргументом в семейных перепалках. Очень удобный аргумент, кстати. Ничего не объясняющий, зато — окончательный и неоспоримый. И тогда казалось мне, бестолковому, что это — ох как правильно! Сейчас-то я вижу, что герой Баталова — просто несчастный человек, ранимый и гордый, не сумевший нормально реализовать себя в социуме и мучительно это переживающий. Ну каков уровень принятых им решений? Набить морду гопникам в подворотне, организовать выездную пьянку на природе, научить девочку резать лук. А после — устроить тихую истерику и на две недели уйти в запой из-за обострившегося комплекса социальной неполноценности. Вот уж действительно — достойный пример для подражания! Однако именно его парадоксальная логика стала для меня основой самоутверждения в семье: «Потому что — мужчина».

Сопротивляться этому моя бедная жена пыталась года три. Потом смирилась. А я с гордостью объяснял друзьям, что вот, мол, как с женами надо — строго, по-мужски. И если потом жена все же предпринимала какие-то робкие попытки выяснить отношения, я с «мужской непреклонностью» говорил ей:

— Не нравится такой муж, уходи. Никто тебя не держит.

И ведь знал же, совершенно точно знал, что никуда она не уйдет. Потому что дети на руках маленькие. Потому что уходить-то ей особо некуда. А самое главное — потому что любит она меня, дурака. Тогда — еще любила… И вот, прекрасно сознавая все это, я говорил ей то, что говорил. А сердце так и замирало в сладкой истоме от сознания собственной неуязвимости в подобных стычках…

«Моя краса и радость недолговечна, — сказал себе Маленький принц, — и ей нечем защищаться от мира: у нее только и есть что четыре шипа». Ох, знал, знал же Экзюпери, про что пишет! Сколько поколений самоуверенных мужиков бросались обламывать эти несчастные шипы на своих розах с таким энтузиазмом, будто перед ними не любимая женщина, а самурай с обнаженным мечом. Впрочем, на самурая небось так лихо не прыгали бы, побоялись…

Ну, это — лирика. А в жизни нашей дальше было вот что. Когда я перевез семью в Жиздру, мы за три года сменили семь съемных квартир, которые представляли собой обычные сельские дома без воды и газа, с печным отоплением и с удобствами во дворе. Говорят, два переезда равны одному пожару. Через три с половиной таких «пожара» я протащил тогда жену с детьми. Как же ей было страшно и неуютно в этих чужих домах… Всё ее пугало — темнота и безлюдность на улице вечером, отсутствие телефона (мобильников в провинции еще не было), печка, которую никак не получалось растопить… На руках трое маленьких детей, и нет рядом ни мамы, ни друзей. Один лишь героический муж, который весь день кладет кирпичи, а вечером рушится на диван и требует «чего-нибудь пожрать». И это бы еще ладно, а сколько раз было, что «усталый кормилец», перекусив и отдохнув, уметывался куда-нибудь допоздна в гости, предварительно спросив ласковым голосом: « Ниночек, ты меня отпустишь?» А чего еще бедному Ниночку оставалось, кроме как вымученно улыбнуться и сказать: «Да, конечно, иди, развейся».

И ведь видел же, видел, что улыбка — вымученная. Понимал, что в сущности бросаю ее с детьми на этот вечер — одну, в чужом городе. Что будет она до моего возвращения сидеть и вздрагивать от каждого шороха, потому что страшно ей и за детей, и за себя. Ну да полно — ведь я же ей объяснил, что Жиздра — тихий город, бандитов тут не бывает, алкаши все смирные, и вообще всё здесь разлюли-малина. Пускай учится страх перебарывать!

А уж каково ей приходилось, когда я неделями пропадал на московских шабашках… Однажды мне зачем-то понадобился дома гвоздодер. Перерыл все инструменты — не могу найти. И вдруг смотрю — жена приносит его откуда-то из спальни. Оказывается, когда я бывал в отъезде, она по ночам клала гвоздодер рядом с кроватью. Чтоб, значит, было чем от налетчиков отбиваться, если что. «Только и есть у неё, что четыре шипа, ей больше нечем защищаться от мира». Так-то вот…

Еще врезалась в память картина. Конец зимы, под ногами снежная каша, с крыши сосульки свисают. Прихожу с работы, открываю калитку и вижу: стоит моя жена посреди двора и стирает белье в корыте. На голове шапка-ушанка, на руках — оранжевые резиновые перчатки, под которые она варежки надела, чтобы руки не так мерзли. И стирает. Никогда не забуду ее взгляд тогда. Словно бы неловко ей, словно застал за чем-то постыдным. А ведь это ей просто жалко меня было! Знала, что буду переживать, вот и старалась до моего прихода свои дикие постирушки заканчивать. А тут вот не успела… Через пару лет я сумел заработать денег на дом, в первую же неделю подключил его к водопроводу и сразу купил стиральную машину-автомат.

Однако ж тогда-то рядом не стал и стирать на холоде не помог, прошел мимо, в дом. Ну, как же — кормилец ведь! С работы ведь вернулся, усталый! У каждого, мол, свое занятие... И такого вот скотства с моей стороны за двадцать лет было — хоть ковшом хлебай.

Теперь обижаюсь, уехав на сессию: «И чего это жена мне не звонит неделями?» А ведь сам вот так — по капельке, по ниточке, по искорке — гасил, рвал и расплескивал всё, что нас связывало. И кажется — порвал…

Много лет в глубине души я кичился тем, что жена моя действительно — замужем, то есть — за мужем. Как за каменной стеной! От всех житейских невзгод широкой спиной ее закрываю, все удары судьбы беру на себя!

Только с чем же я оставил ее там, за этой каменной стеной? Традиционный комплект: Kinder, Küche, Kirche? Ну и брал бы тогда себе кого попроще. А то женился на талантливой, яркой девушке с широким кругозором и пытливым умом, увез ее в деревню и поставил во дворе у корыта, словно пушкинскую старуху. И вот пришло время подводить итоги.

Пока дети были маленькие, на рефлексии у нее особо времени не было. А теперь, когда они подросли, — что она имеет в активе? Посчитать не трудно: отсутствие профессии — раз, отсутствие образования — два, отсутствие социального статуса — три. Пока рожала и растила детей, ровесницы учились, делали себе карьеру. Сейчас одна ее подруга — директор музыкальной школы, другая — завотделом культуры, третья — главбух в серьезной конторе.

А ей, когда она недавно попыталась устроиться на работу, предложили на выбор вакансии: уборщицей в Сбербанке, санитаркой в психинтернате или диспетчером в такси. В сорок лет умная, симпатичная женщина оказалась перед таким вот незамысловатым выбором. Который я обеспечил ей своими «мужскими» решениями. Шипы обломал, от мира защитил. А теперь случайно увидал в ее ЖЖ запись: «Замужем. За мужем. Как за каменной стеной. Как в тюрьме».

Вот — два автопортрета, две картины моей жизни. В каждой — чистая правда. Только никак не соединить их друг с другом, чтобы получился цельный образ. Распадаются эти две правды, словно разбитое зеркало, которое, как известно, не склеишь. И семья моя нынче — словно в разбитом зеркале: каждый — в своем осколке, у каждого — свой интерес, свои дела и заботы. Вроде бы в одном доме живем, а давно уже порознь.

Когда-то я сказал: «В нашем доме все решения буду принимать я, потому что я — мужчина». Ну что же, мужчина, любуйся теперь на результаты своих решений. Ты — капитан этого корабля. Ты был на нем все эти годы «вторым после Бога». И ты же посадил его на мель.

Сорок лет — время подведения итогов. В двадцать — еще можно жить иллюзиями, и в тридцать — еще можно себя обманывать. Но после сорока это уже никак не получится, результаты, что называется, — налицо. И если они окажутся такими, как у меня, остается либо смотреть на это печальное зрелище, либо — отвернуться поскорее и мчаться от него куда глаза глядят.

Вот почему я уже не возьмусь строго судить сорокалетних мужчин, бросающих свои семьи. Знаю теперь — от чего они пытаются убежать, что толкнуло их на вторую попытку.

Ведь и я тоже решил попробовать начать все сначала. Вот так — просто взять, и перечеркнуть прожитое-нажитое, «яко не бывшее», раз уж получилось оно таким нескладным. И начать новую семейную жизнь. С нуля.

Только другую женщину мне для этого искать нет никакой нужды. За всеми своими трудами и заботами во благо семьи я не заметил, как вместо любви стал руководствоваться исключительно чувством долга. А любовь-то и растерял… Что ж, попробую теперь собрать потерянное. По крупинке, по капельке — авось да получится. Потому что без этого — грош цена всей моей самоотверженности, …И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор 13:3).

Двадцать лет назад Бог дал мне огромное богатство — женщину, которая любила меня так сильно, что готова была идти за мной на край света, переносить любые невзгоды, терпеть любые лишения. Я не сберег этого дара. Не научился любить даже самого близкого человека. И что же мне, просить у Бога еще одну жену? Мол, прости, Господи, с первого раза не получилось, можно, я теперь с другой попробую? Смешно ведь, право слово...

Вот и попытаюсь начать всё сначала с той самой девочкой, к которой когда-то пришел с букетом гладиолусов и копеечными кольцами. Правда, теперь вместо рваного свитера — жизнь в прорехах… Как и прежде верю, что Бог посылает человеку все необходимое, главное — самому не плошать. Однажды я уже оплошал и — сильно. Но ведь Бог может всё. Значит, может и разбитое мое зеркало склеить. Чтобы снова отразились в нем вместе — я и жена, и чтоб мог я сказать Ему: благоволи же помиловать меня, и дай мне состариться с нею! (Тов 8:7).

Есть ли в Церкви безрадостные люди? Наверное, есть – а где их нет? Но ведь люди и приходят в Церковь как раз – в поисках радости. А она не валяется там под ногами и не продается в иконной лавке. Радость православных – Христос, источник этой радости – единение человеческого духа с Духом Божиим. И если человек хотя бы однажды не ощутил в своем сердце этого прикосновения Божественной любви, если он за всю жизнь ни разу не увидел заботливого участия Бога в своей судьбе, то духовная радость ему, конечно, непонятна.

Только вот не происходит этой встречи человека с Богом совсем не потому, что Бог отвернулся от него. Бог всегда нас любит и всегда заботится о нас. Даже когда мы грешим, злимся и унываем, Он нас не оставляет. Просто сами мы смотрим в другую сторону и не замечаем Его любви. Мы все время озабочены какими-то важными и неотложными делами, все время торопимся куда-то, стремимся что-то совершить, чего-то достигнуть ... И нам кажется, что вот-вот, еще чуть-чуть усилий, еще немножко, и... мы станем счастливыми! Но дела сделаны, планы выполнены, все свершено и достигнуто, а счастливыми мы так и не стали. Радость от этих свершений была короткой и скоро прошла. И что же нам остается? Только начать все сначала: строить новые планы, ставить перед собой задачи, устремить себя к очередным целям. Так проходит жизнь.

А ведь достаточно лишь поднять глаза к Небу и прошептать:

«Господи, мне без Тебя одиноко и плохо, я хочу быть с Тобой, помоги мне увидеть Твою любовь!» Можно сказать это как-то иначе, слова могут быть совсем другими. Слов вообще может не быть. Но если из сердца человека вырвался такой призыв, Господь непременно на него отзовется. Никто не может сказать, каким именно будет этот ответ. Но человек обязательно почувствует, что Бог прикоснулся к его душе, что Бог действительно любит его. И радость от этого прикосновения Божественной любви – совершенно иная, не похожая на все земные радости, уже никогда не оставит такого человека. Это и есть та самая радость, к которой призывает христиан Апостол Павел словами «Всегда радуйтесь!».

Только не нужно считать, будто достаточно лишь формальной принадлежности к Церкви, чтобы радость о Христе никогда не покидала нас. Православные, так же как и все остальные люди на Земле, могут уклониться в суету земных забот, увлечься делами, учебой или личной жизнью настолько сильно, что все эти хлопоты выходят в их жизни на первый план, заслоняя собою Христа. И тогда духовная радость уходит из нашего сердца.

Поэтому, рассуждая о словах «Всегда радуйтесь!» нельзя забывать, что сразу после них в Новом завете следует еще одно наставление: «Непрестанно молитесь (1Фес. 5:17)». Не растерять эту радость о Христе можно только внимательно наблюдая за своим сердцем, чтобы оно не начало радоваться земным благам более, чем Христу. Лучший способ для этого – молитва. А молитва - это всегда труд. Христианин всегда радуется, только если непрестанно молится, т.е. – помнит о Боге. И это вполне нормально, ведь любая другая радость в нашей жизни – тоже результат приложенных усилий.

Но все же верующему человеку жить легче. Даже когда наши грехи и озабоченность житейскими проблемами закрывают от нас нашу радость, мы все равно знаем, что она есть, она никуда не делась, и нужно только прорваться к ней сквозь собственную безалаберность и наше расстроенное грехом естество.

Представим себе: человек сидит один, в пустой комнате и тоскует оттого, что его никто не любит, что не произошло в его жизни встречи с тем, кто станет для него самым близким и дорогим человеком на всю его жизнь.

А другой человек уехал по делам из родного города, оставив дома любимую жену. И он тоже сидит один в гостиничном номере, и ему тоже тоскливо и безрадостно. Но на столике перед ним – фотография жены. И он знает, что она тоже скучает по нему, любит его и с нетерпением ждет его возвращения домой. Это совсем другая тоска, совсем другое одиночество.

Так и верующим людям греет душу даже одна память о радости, которую они, может быть, неосторожно потеряли на время. Потому что они точно знают, почему так получилось и где искать эту дорогую пропажу.

Христианская антропология утверждает, что человеческое естество составляют три его основные части – дух, душа, тело. О том, что такое тело, современному человеку объяснять не надо. Это самая изученная сфера нашего естества.

С душой дело обстоит несколько сложнее. Наука, например, довольно продолжительное время утверждала, будто души вообще нет. Между тем, христианское понимание человека подразумевает, что сама наука является результатом душевной деятельности. Так что же это такое – наша душа?

Вопреки распространенному мнению, христианство не рассматривает душу как некое самодостаточное начало, как вольную птицу, томящуюся в клетке грубой плоти. Просто в христианском понимании существует определенная иерархия в соотношении духа, души и тела между собой. И в этой иерархии душа действительно стоит выше, чем тело. Но – не более того. Тело не может жить без души, но и душа без тела не может считать свое существование полноценным.

Феофан Затворник говорил: «...душа вся обращена исключительно на устроение нашего временного быта – земного. И познания ее все строятся только на основании того, что дает опыт, и деятельность ее обращена на удовлетворение потребностей временной жизни, и чувства ее порождаются и держатся только из ее состояний и положений видимых. Что выше сего, то – не ее дело».

Говоря современным компьютерным языком, душа – это некий комплекс программного обеспечения нормальной жизни тела. И в таком качестве она есть не только у человека, но и у всех представителей животного мира. Приведенную выше мысль святителя Феофана о душе, вполне закономерно можно отнести к собаке или кошке. И отличает человека от животных вовсе не душа, а третий, самый удивительный компонент человеческой природы – дух. Это та ее составляющая, которая обращена к Богу.

Именно в человеческом духе живет совесть, как некое высшее знание законов бытия. Дух человека хранит память о Боге, от которого этот дух изошел. А самое главное – дух стремится к Богу, жаждет Бога и ничем иным не утоляем в этой жажде. Благодаря сочетанию с духом наша душа может радоваться красоте мира, видеть в ближнем не просто «гомо сапиенса», а – образ Божий, и даже в маленькой травинке угадывать величие творческого замысла Создателя.

Таким образом, иерархия дух-душа-тело позволяла первым людям выполнять свое высокое предназначение – быть наместниками Бога на земле. Дух, направленный к Богу, сообщал волю Божию душе, которая направляла тело на исполнение Божиего повеления наилучшим образом.

Но когда человек через грех отпал от своего Создателя, это слаженное взаимодействие нарушилось, и в отношениях тела, души и духа наступил хаос. Тело подчинило себе душу, заставляя ее стремиться ко все новым и новым наслаждениям, ничего общего не имеющим с естественными потребностями. В душе, лишенной возможности узнать Божию волю, началось беспорядочное блуждание мыслей, желаний и планов. Но самое разрушительное действие грех произвел в человеческом духе. Утратив связь с Богом, дух, тем не менее, сохранил свое стремление к Нему, не находя удовлетворения ни в чем ином. Эту ничем неутолимую жажду дух сообщил душе и телу, превратив все потребности и желания падшего человека в бездонную прорву и сделав их неудовлетворимыми в принципе.

Отсюда – все наши метания из крайности в крайность, отсюда поговорки «там хорошо, где нас нет» и песни « ... а мне всегда чего-то не хватает, зимою – лета, осенью – весны». Этот внутренний разлад и есть причина рассеянности наших мыслей на Богослужении. Мы можем быть сколь угодно искренними в своем стремлении молиться внимательно, но рассогласованность духа, души и тела, сама наша природа, раздробленная грехом, не дает нам всецело устремиться ко Христу.

И вот верующий человек три часа стоит в храме и пытается собрать свой, рассыпавшийся по житейским закоулкам, ум в слова молитвы... Право же, не стоит упрекать его в отсутствии бурных проявлений радости. Он не просто переминается с ноги на ногу в ожидании конца службы, он – трудится, он стремится обратить свой дух к Богу и восстановить в себе эту разрушенную иерархию духа, души и тела. Собственно, для этого в православном Богослужении и существует столько повторяющихся молитв – чтобы человек, мысли которого непрерывно играют в чехарду, в какой-то момент все же смог, хотя бы на несколько секунд остановить их и помолиться по-настоящему.

И если ради Христа хотя бы три часа жизни были вырваны нами из обычной нашей суеты и бессмыслицы, это – уже радостное событие. Просто нужно понимать, что ничего общего с радостью подростка, веселящегося на дискотеке под баночку «джин-тоника», здесь нет и быть не может.

Душа каждого из нас чувствует это свое высокое предназначение — быть невестой Бога. Но даже у людей не принято брать невест силком. Удивительное дело: Всемогущий Бог смиренно ждет, когда душа человека свободно откликнется на Его призыв, который каждый из нас слышит в себе постоянно: Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною (Откр 3:20).

Бог стучит в двери нашего сердца и ждет, когда душа ответит Ему любовью и готовностью соединиться со своим Создателем теснейшим единением, которое во всей Вселенной доступно лишь ей одной. Этот-то стук мы и опознаем в себе безошибочно как присутствие Божие. И в известном смысле это правильно: ведь если слышен стук, значит, есть и Тот, Кто стучит. Но успокоиться на этом и удовлетвориться одним сознанием этого факта было бы попросту нелепо. Мало услышать призыв — нужно еще ответить на него.

Так, девушка, будучи невестой, с замиранием сердца слышит стук в дверь, узнает голос своего жениха, радуется его приходу. Но их брак никогда не состоится, если невеста так и не выйдет навстречу своему суженому. И пусть жених останется верным ей навсегда, пусть каждый день будет приходить к ее запертым дверям — это все равно ничего не изменит. Жизнь пройдет мимо, а глупенькая невеста так и останется старой девой, наивно объясняющей знакомым: «Нет, что вы, я вовсе не одинока! У меня есть замечательный жених, он меня так любит — слышите, как настойчиво он стучится там, на крыльце!»

Вездесущий Бог присутствует всюду. Есть Он и в душе любого человека. Но у каждого из нас есть выбор. Можно сделать навстречу этому Богу хотя бы один шаг, чтобы породниться с Ним, как Он этого и желает. А можно просто удовлетвориться естественным восприятием Бога в себе, как это сделала бы та же табуретка, обладай она разумом. Стать подобным Богу или нам ежедневно уподобиться мыслящей табуретке — вот дилемма, которую приходится решать всю свою жизнь.