Рамки Exclusive Протоиерей Николай Депутатов Как в недрах земли много скрыто россыпей золотых, так и в духовной литературе много имеется золотых слов, которые ждут своих золотоискателей. Искать в земле золото, копать, мыть, просеивать - нелегкий труд, но всегда он имел и сейчас имеет своих добровольцев. Так и к исканию слов золотых влечется правдолюбивая душа, стремясь различить и оценить подлинное золото в составе посторонних, порою ничтожных примесей. В забытых и редчайших книгах, как солнечный луч, блеснет иногда мысль золотая, обрадует, обласкает и утешит. Не останется она забытой, а пойдет по свету, неся сама в себе красоту ненаглядную и радость тихую для иных, готовых впасть в уныние и даже в отчаяние, душ...

Что же такое кротость? Как для смирения, так и для кротости нет единого и точного определения. Святые Отцы дают каждый свое определение кротости. Так, например, преподобный Исаак Сириянин дает такое определение: "За смирением следует кротость и собранность себя, то есть целомудрие чувств, соразмерность голоса, немногословие, бедная одежда, скромная походка, наклонение очей вниз, сердце сокрушенное, неспособность к раздражению, бедность, скромные потребности, перенесение лишений, безбоязненность, бесстрашие перед смертью, терпение в искушениях, серьезность в мыслях, хранение тайн, стыдливость, благоговение и всегдашнее почитание себя ничтожеством".

А преподобный Иоанн Лествичник кротость определяет так: "Кротость есть такое состояние ума, когда он непоколебимым пребывает и в чести и в бесчестии. Кротость есть недвижимая скала, возвышающаяся над морем раздражительности... вместилище Духа Святаго, утверждение терпения, дверь и даже матерь любви, дерзновение в молитве, узда неистовству, подательница радости, подражание Христу... Кротость есть спокойная решимость на всякую скорбь и даже на смерть".

Как видишь, друг мой, определения кротости и смирения во многом совпадают, однако для кротости особенно характерна покорность воле Божией,

"Кроток тот, – пишет Оптинский старец о. Макарий, – кто в смирении укоротил свою волю, то есть отказался от нее, заменив ее волей Божией и волей ближних".

Истинно смиренным и кротким легко жить на свете. Нет ничего в жизни, что могло бы вывести их из равновесия и нарушить мир душевный. Они все переносят с одинаковым спокойствием духа и принимают все как от руки Божией. Они глубоко веруют, что без воли Божией с ними ничего не может произойти, поэтому одинаково радуются, когда Господь посылает им радость и скорбь. Такие люди никогда ни с кем не спорят и во всем охотно уступают всем. Они знают, что только кротостью и незлобием можно победить злую силу, а злом не победишь зло, поэтому они исполняют всякую просьбу окружающих, если она не идет вразрез с их совестью.

Кротостью человек украшается паче всякого наряда. Апостол Петр говорит девицам и женам: "Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом" (1 Петр. 3,3-4).

Достигшим высоты и глубины кротости и смирения легко жить, но труден путь к достижению этих добродетелей. Кто еще на пути, для тех тяжела борьба с собой. Трудно, очень трудно терпеть чужие грехи, но зато это верный и надежный путь в Царствие Небесное.

Ты в жизни скорби и мучений
Не избалован был судьбой.
И много бед и огорчений
Уже испытано тобой.
Душою кроткой и смиренной
В надежде, вере и любви
Переносил ты неизменно
Все-все страдания свои.
Своим безропотным терпеньем
Умел ты скорби побороть,
Приемля все с благоговеньем,
Что посылал тебе Господь.
О, верь! Сторицею с годами
Вознаградится этот труд...
Не все ль, кто сеяли слезами,
Святою радостью пожнут?!

Кем нужно считать себя в этом мире

и как жить в нем?

Первая добродетель, и даже все добродетели состоят в том, чтобы быть странником и пришельцем в этом мире и не иметь ничего общего с здешними вещами, но быть в таком отношении к ним, как к чуждым для нас, подобно тем блаженным ученикам, о которых Апостол говорит: скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления: те, которых весь мир не был достоин (Евр 11, 37, 38). Они называли себя странниками. А Павел сказал о себе еще нечто большее: он не только называл себя странником, но говорил, что он мертв для мира и мир мертв для него: для меня, говорил, мир распят, и я для мира (Гал. 6, 14). А мы ведем себя как здешние граждане, и устрояем все дела свои в жизни так, как настоящие граждане. Чем праведники были для мира, т.е. странниками и мертвым, то мы для неба; а чем были они для неба, т.е. живыми гражданами, то мы для мира. Потому мы и мертвы, что уклонились от истинной жизни и избрали временную; тем мы и прогневляем Бога, что не хотим отстать от земных благ, тогда как нам уготовано небесное блаженство: но, подобно червям, пресмыкаемся из одной земли в другую, а из этой опять возвращаемся в ту, и вообще нисколько не хотим опомниться и отстать от дел человеческих, но как бы погрузившись в сон или одурев от опьянения, увлекаемся мечтами. Сомкнулись наши очи - и умственные, и телесные; мы ведем речи, говорим вздор.

Святые были странниками и пришельцами. Как и каким образом? Не называли ли они себя странниками по отношению к одной земле палестинской? Нет, по отношению к целой вселенной, - и справедливо: они не видели в ней ничего такого, чего желали, но все было для них странно и чуждо. Они хотели упражняться в добродетели, а здесь было множество пороков, и потому все здешнее было для них чуждо; они не имели ни одного друга, ни одного близкого человека, кроме не многих. А как они были странниками? Они не заботились о здешнем и доказывали это не словами, а самыми делами. Как и каким образом? Бог сказал Аврааму: оставь мнимое отечество и иди в землю чуждую (Быт. 12,1), - и он не остался там по любви к близким, но без сожаления оставил его, как бы землю чуждую. Бог сказал ему: принеси в жертву сына своего (22,2), и он принес его так, как бы вовсе не имел сына, принес сына, как бы не был облечен человеческою природою. Имущество свое он считал общим со всеми приходящими, и ставил его ни во что: первое место предоставлял другим, подвергался опасностям, терпел бесчисленные бедствия; не строил великолепных домов, не роскошествовал, не заботился об одежде и ни о чем другом, что бывает в здешнем мире; напротив жил жизнию горняго града, был страннолюбив, братолюбив, милосерд, долготерпелив; презирал имущество, настоящую славу и все прочее. Таков был и сын его. Когда его гнали, нападали на него, он не противился и уступал, как находящийся в земле чуждой; странники, чему ни подвергаются, переносят все, как находящиеся не в отечестве. И лишение жены он переносил, как странник; он жил высшею жизнию, сохраняя целомудрие и всякое воздержание; родивши сына, он не имел общения с женою; а женился уже тогда, когда прошел цвет юности, - показал, что он сделал это не по страсти, но дабы послужить исполнению обетования Божия. А Иаков? Не искал ли он только одного хлеба и одежды, таких потребностей, которые свойственны истинным странникам, пришедшим в крайнюю бедность? Будучи гоним, он не уступал ли, как странник? Не работал ли по найму? Не терпел ли бесчисленных бедствий, путешествуя везде, как странник? Перенося все это, они показывали, что ищут другого отечества; а мы - напротив. Когда случится какая-нибудь болезнь, то мы, бросив все, подобно малым детям, плачем и боимся смерти, - и справедливо терпим это; потому что не живем, как странники, и не спешим туда, как в отечество, а идем как на казнь. Потому мы и скорбим, что не пользуемся вещами, как должно, а извратили порядок вещей; потому мы и мучимся, тогда как следовало бы радоваться; потому и трепещем, подобно убийцам и разбойникам, когда им предстоит явиться на суд и когда они припоминают все дела свои, и оттого страшатся и трепещут. Не таковы были те мужи, но они сами спешили туда; а Павел даже воздыхал о том, как он сам говорит: находясь в теле сем, воздыхаем под бременем (2 Кор 5,4). Таков был Авраам и подобные ему; они были, говорит Апостол, странниками для целой вселенной и искали отечества. Какого? Не того ли, которое оставили? Нет; ибо что препятствовало им, если бы они хотели, возвратиться туда и быть его гражданами? Они искали отечества небесного. Так спешили они удалиться отсюда и таким образом угождали Богу; посему и Он не стыдится называться их Богом.

Он не только не стыдился называться их Богом, но и Сам говорил: Я Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова (Исх. 3,6). Будем, возлюбленные, и мы странниками, дабы не стыдился нас Бог, не стыдился и не предал геенне. Что же, скажете, делать нам, дабы спастись? Начнем упражняться в добродетелях, пока есть время. Разделим для себя добродетели, как земледельцы разделяют земледелие: в один месяц преодолеем в себе склонность к злословию, дерзость, несправедливый гнев, положим для себя законом и скажем: ныне исправим это; в другой месяц поучимся терпению; в третий - еще иной добродетели, и, приобретши в ней навык, перейдем к новой, подобно тому, как в учении мы, сохраняя прежнее, приобретаем новое. После того перейдем к презрению богатства; и во-первых, будем удерживать руки от любостяжания, а потом творить милостыню; не будем смешивать всего вместе, - одними и теми же руками и похищать, и подавать милостыню. Затем приступим к другой добродетели, а от ней еще к иной. Сквернословие, говорит Апостол, пустословие и смехотворство не приличны вам и не должны даже именоваться у вас (Евр 5,3,4). Исполним и это. Здесь не требуется ни издержек, ни трудов, ни усилий. Довольно только хотеть, - и все сделается. Не нужно для этого предпринимать далекого путешествия, или переплывать беспредельное море, но только постараемся оказать усердие и воздерживать язык от неуместных оскорблений. Исторгнем из души своей гнев, порочные похоти, склонность к чувственным удовольствиям и роскоши, сребролюбие, навык к клятвам и клятвопреступлениям.

Если мы будем таким образом возделывать самих себя, сначала исторгая терние, а потом насаждая небесное семя; то можем получить обетованные блага.

Звездное небо - постоянный источник вдохновения для поэтов и изумления для философов. Оно никак не втискивается ни в систему рифм, ни в систему силлогизмов. Звезды - это символы вечности, искры ночи, застывшие на лету, просветы в необъятной дали космических пространств. Звезды - это алмазные очи, которыми небо смотрит на землю. Если бы мы, люди, могли спросить у звезд, что постоянного и неизменного видят они на земле, то звезды ответили бы нам: на земле постоянно только время и неизменна лишь смерть, все остальное возникает, меняется и исчезает, постоянно только само непостоянство мира, а неизменна его переменчивость. Если бы мы спросили у звезд, что удивительного нашли они на земле, то они ответили бы: человеческую глупость, которая, зная о времени и смерти, строит свои дома на текучем потоке реки и забывает о вечности.

Смерть - универсальный факт нашего бытия, со смертью мы встречаемся повсюду, она следует за жизнью, как тень. И все-таки смерть остается для нас тайной, прикоснуться к которой мы страшимся. Странный парадокс: мы видим смерть повсюду, но вопреки очевидности не верим, что она существует. Нам кажется, что мы неподвластны ей, что ее каток, сокрушающий все на своем пути, промчится мимо нас. Мы видим смерть, мы порой как будто думаем и говорим о ней, но в тоже время, даже проходя мимо могил, мы в глубине своего сердца не верим, что когда-нибудь так же будем лежать в заколоченном гвоздями гробе под слоем земли, что наше тело подвергнется тлению: глаза выпадут из глазниц, мозг вытечет через ноздри, плоть превратится в сукровицу, и могильные черви превратят нас в землю, из которой и взят человек.

Мы видим смерть своих близких: один за другим они уходят в небытие - страну, откуда нет возврата. Но в глубине души не верим, что нам предстоит тот же путь. Мы отгоняем эту мысль от себя: слишком ужасна она для нас, как лик Горгоны. Этот малодушный страх перед смертью превращает нашу жизнь в жалкую игру теней. Когда смерть все же приходит, мы оказываемся к ней неготовы, оказываемся в роли лжецов, обманувших самих себя.

Мы живем в потоке времени. Время дано нам как некое наследство, как отцовское богатство, но оно имеет свой предел. С каждым днем оно тает и уменьшается. Мы думаем, что время, данное нам, всегда будет в нашем распоряжении, и потому с пьяной щедростью расходуем его. Мы думаем, что всё время еще впереди, а когда приходит смерть, то видим, что время кончилось, как раскрученный клубок шерсти.

Забвение неизбежности смерти и конечности времени приковывает, точно гвоздями прибивает нас к земле. И мы по сути добровольно отдаем себя смерти, хватаясь за временное, за то, что удержать невозможно. Шестая заповедь гласит: Не убий (Исх. 20, 13). Но мы беспрерывно нарушаем ее, так как беспрерывно же убиваем свой собственный дух. Предав себя власти временного, непостоянного, изменяющегося и в конце концов смертного, того, что само находится под властью тления, мы сами же произносим над своей душой приговор. Забыв о смерти, мы забываем о вечности и тем лишаем себя вечной жизни. И каждый день, отданный только земле, есть каждодневное самоубийство.



В средние века были распространены картины под названием "Пляска смерти" в различных вариантах. В ней смерть то преследует человека, как охотник зверя, то появляется на свадьбе, то ходит по саду с косой в руках, не разбирая, что она режет под корень: сорняк или цветы, то наклоняется над постелью ребенка, то стоит, как распорядитель пира, с чашей в руках между пьяных гостей. Но самым излюбленным сюжетом был танец человека в объятиях невидимой для него смерти в образе скелета. Человек танцует среди трупов, но на лице у него беззаботная улыбка - это образ нашей жизни, привязанной к земле. Все громче звуки этого вальса смерти, все быстрее движется зловещая пара, все крепче смерть прижимает к груди человека... и, наконец, отбрасывает его в груду трупов, как бросают полено в груду дров. Наша жизнь похожа на игру теней на стене. Гаснет свет - исчезают тени.

Первое убийство своей души - это неверие в Божество. Атеизм - философия отчаяния, это бессильное желание увековечить земную жизнь, философия, которая обращается в сгусток ненависти к Богу. Атеизм непоследователен. Если человек приговорен к смерти, то он должен испытать все возможности этого приговора избежать. Когда у человека обнаруживают рак, то он начинает искать какие-то особые лекарства и снадобья, он готов ехать на край света, если услышит, что там его могут исцелить, он готов продать все, что имеет, лишь бы купить себе право на жизнь, которая рано или поздно все равно окончится могилой. Все мирские заботы и проблемы кажутся ему какими-то мелочами перед образом спрута болезни, который впился в его тело и пьет его кровь.

Атеизм уверяет себя, что загробной жизни нет, он как бы затыкает уши, когда ему говорят о Боге и вечности, и с наслаждением уверяет себя, что спасения не существует. А ведь если бы человеку сказали, что в его саду зарыт клад и надо только поработать лопатой, чтобы найти его, то он постарался бы проверить, правда ли это, хотя бы и допускал лишь один шанс из тысячи, что это правда. Так что вся огромная книжная продукция атеистов в совокупности может быть названа кратко: "Руководство для самоубийц".

Но вот вещь, еще более непонятная и удивительная, нежели атеизм: человек, веря в Бога и почувствовав в душе своей Его благодать как дыхание вечности, продолжает жить так, будто Бога нет. Душа такого человека похожа на несчастного, который лежит под обломками рухнувшего здания и грудами земли. Он хочет сбросить с себя эту тяжесть, но не может даже пошевелить рукой. Мы лежим под обломками наших разрушенных планов и надежд, мы погребены под земными заботами, мы хотим подняться, но наши страсти снова пригибают нас к земле.

Чтобы быть с Богом, надо отказаться от внешнего, оставить только необходимое. Когда за человеком гонится зверь, то человек, чтобы легче было бежать, сбрасывает с себя одежду. А мы боимся расстаться с грузом материальным и душевным и носим, и носим на своих плечах этот тяжелый мешок...

Эта жизнь дана нам, чтобы сочетать свое сердце с Богом, чтобы сделать его нерукотворным храмом Святаго Духа. Но мы делаем сердце клеткой зверя или корытом для свиней. Когда наступает смерть, мы понимаем, что были обмануты, что вечно только невидимое, а видимое обращается в ничто: держась за видимое, мы хватались за пустоту. Вечен человеческий дух, то, о чем мы постоянно забываем. Каждый из нас видел череп, его обнаженные зубы похожи на гримасу улыбки. Может быть, это образ того, что мертвец смеется над собственной жизнью, смеется, увидев то, что ожидает нас, но пока сокрыто, смеется над собой и своими собратьями.

Заповедь не убий говорит нам о том, чтобы мы не убили жизни нашего духа, не убили времени, данного нам для спасения, не убили своей души, закопав ее в могилу страстей и земных забот, чтобы мы не убили (то есть - не лишились) бесценного сокровища, которому изумляются даже Ангелы - любви Божества к человеку.

Не убий - значит выбери жизнь. Начало и завершение, источник, содержание и совершенство жизни - это Бог. Если Бога нет, то всему конец, и жизнь лишь бег осужденного к виселице. Если есть Бог - а Он открыл нам Свое бытие, Он тысячекратно свидетельствует каждой душе, что Он есть и близ нее, - то каждое мгновение человеческой жизни, каждое биение сердца должно быть посвящено Ему.

Бог есть Дух, но Он дал нам как некий залог Свое имя и таинства Церкви. Мистическая жизнь души - это пребывание в имени Божием - непрестанной молитве. Когда забывается и исчезает молитва, тогда человек отступает от Бога.

Спасение - это не только "личное" дело отдельного человека. Когда человек приобретает благодать, то ее тихим незримым светом он озаряет и жизнь других. Около таких людей согреваются души. От общения с ними люди получают силы и внутренний мир. А человек, умирающий в грехах, источает из себя трупный яд.

Шестая заповедь гласит: Не убий, то есть избери жизнь, а жизнь - это Бог, сошедший на землю и принявший смерть, чтобы сделать нас бессмертными. Бог, Который создал Вселенную, тысячи миров, время и вечность, ждет, чтобы мы сами открыли для Него свое сердце. Моисей окончил свою пророческую проповедь и последнее завещание словами: "Израиль, Я положил пред тобой огонь и воду, жизнь и смерть, выбери жизнь, чтобы жил ты и дети твои" (см.: Втор. 30, 19).

…Если бы можно было спросить у звезд, которые, как стаи огненных птиц, летят с Востока на Запад: "Что самое прекрасное увидели вы на земле?", то ответили бы звезды: "Самое прекрасное - это человеческое сердце, в котором сияет божественным светом имя Иисуса Христа".

Вторую нашу беседу я хочу начать с чтения отрывка из 58-й главы пророчества Исаина:

Вот пост, который я избрал, говорит Господь: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо. Раздели с голодными хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом. Когда увидишь нагого - одень его, и от единокровного твоего не укрывайся. Тогда откроется как заря свет твой и исцеление твое скоро возрастет, и правда твоя пойдет перед тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя. Тогда ты воззовешь, и Господь услышит, возопиешь - и Он скажет: Вот Я! Когда ты удалишь из среды твоей ярмо, перестанешь поднимать перст и говорить оскорбительное, и отдашь голодному душу твою, и напитаешь душу страдальца, тогда свет твой взойдет во тьме, и мрак твой будет как полдень, и будет Господь вождем твоим всегда, и во время засухи будет насыщать душу твою и утучнит кости твои...

После первой беседы мне был поставлен вопрос: как же научиться жить с такой глубиной, так истинно, чтобы преодолеть неправду, победить нерадение, забывчивость? Отцы Церкви нас учат этому шаг за шагом. И первое их наставление: Имей память смертную... Не в том смысле, чтобы мы жили, как испуганные, и мысль о смерти отравляла каждое мгновение нашей жизни, чтобы всякая радость была омрачена, чтобы надежда наша умирала при мысли о том, что нет дела, которое стоит начинать, потому что мы, может быть, его не совершим.

Нет! Память смертная, о которой говорят отцы, - творческое, животворящее отношение к жизни и к смерти. Это приходится и себе, и другим напоминать часто, все время. Если бы я себе отдавал отчет с совершенной ясностью, с неумолимой ясностью, что слова, которые я сейчас говорю, могут быть моими последними словами, а то, что я сейчас делаю, может быть последним моим действием, я, вероятно, рассматривал бы каждое свое действие и задумывался бы над каждым своим словом так, чтобы оно было завершением всей жизни, чтобы в каждом слове была воплощена любовь, на которую я способен, все понимание, на которое я способен, вся заботливость о человеке, на которую я способен. И, с другой стороны, если каждый из нас знал бы, что слова, которые он слышит, или действия, в которых он принимает участие, могут быть последними - как бы мы слушали эти слова! Спаситель говорит: Будьте внимательны к тому, как вы слышите: чтобы слышанное не скользнуло по сознанию, не задело только поверхность нашего сердца, не встрепенуло нас только на мгновение, а чтобы каждое слово, если только в нем есть правда, врезалось в наше сознание, ушло корнями глубоко в наше сердце, подняло нашу волю на действие, и не на мгновение только, а может быть, навсегда, чтобы оно нас стегнуло, как кнутом можно стегнуть лошадь.

Так надо было бы нам учиться слышать доброе слово. А если мы слышим слово гнилое, пустое, развращающее, тогда мы должны научиться той трезвости, которая распознает мгновенно правду от неправды, чистое от нечистого, безобразное от прекрасного, чтобы закрываться от всего, что оскверняет, разрушает. Но вместе с этим, отозваться всей душой, всем ужасом на то, что человек, говорящий злое или творящий зло, стоит в смертной опасности, и что, если мы это узнали, почувствовали, - мы должны немедленно обратиться к Богу с мольбой о том, чтобы его слово и действие были ему прощены, он был очищен и сила Божия его спасла от того пагубного и губительного пути, на котором он стоит. На зло нам надо научиться отзываться совершенной закрытостью к нему и вместе с тем - глубоким состраданием к тому, кто его совершает. И тогда не будет вставать вопрос о том, что мы видели зло и уязвились горько, как говорится в каноне Андрея Критского, что мы слышали и сами оказались ранены, что мы осудили и этим себя сделали сопричастниками, соучастниками зла. Из видения зла вырастало бы тогда в нас сострадание, выражающееся перед Богом - заступнической молитвой, перед человеком - готовностью простить и, чем только можем, ему помочь найти правый путь, утешить, укрепить и вдохновить на добро. Это все может вырасти только из острой, яркой памяти о смертности - моей и моего собеседника, моей и тех людей, которые меня окружают. И это относится, конечно, в обратном направлении к каждому из нас. Только если мы эту память имели бы, путь жизни простирался бы перед нами, как он сейчас не простирается, потому что надо было бы, по слову апостола Павла, по слову Иоанна Кронштадтского, спешить, спешить творить добро; и не только внешне, но внутренне отдаться добру. Потому что, как говорит апостол Павел, дни лукавы, обманчивы (Еф. 5,16).

Это первое. Второе, что каждый из нас может сделать, это продумать свои отношения с окружающими людьми. В отрывке, который я читал, говорится: «Отпустите пленников на свободу», «разрешите всякое ярмо». Нам часто думается, что мы человека любим, а ему наша любовь кажется пленом. Как часто хотел бы он сказать: люби меня меньше, но дай мне дышать! Или научись любить меня иначе, чтобы твоя любовь была для меня свободой, чтобы мне не быть пленником другого человека, который лучше меня знает, как я должен жить, в чем мое счастье, каков мой путь духовный или житейский. Каждый из нас может это сделать; каждый из нас может поставить себе вопрос о том, что представляет собой любовь, о которой он говорит, которую он переживает. Я уже это говорил много раз, но опять-таки повторю. Так часто, когда человек говорит: «Я тебя люблю», - все ударение на слове «я», «ты» - предмет моей любви, а «любовь» это та цепь, которой я тебя опутал и держу в плену. Как часто бывает, что любовь одного человека к другому превращает того в пленника или раба. Тогда «люблю» не является творческим, животворящим началом; слово «люблю» является как бы связкой, удочкой, на которую пойман другой человек. И если мы обнаруживаем, что такова наша любовь к людям или к одному, особенно любимому человеку, мы прежде всего должны осознать ужас того, что я себя считаю центром, что все сводится ко мне: и события, и люди - все рассматривается с точки зрения моей выгоды, моей радости, моей жизни, и никто и ничто не существует иначе как в каком-то соотношении со мной. Если это осознать, если нас охватит стыд и ужас, тогда мы можем начать, отвернувшись от себя, смотреть в сторону другого человека и попробовать различить его черты, понять его, осознать его существование как лица, отдельного от нас, иного, как человека, который связан с Богом таинственно и вне нас; и соответственно себя по отношению к нему вести. В первой стадии, это «ты», которое было такое незначительное, только предмет, должно вырасти в наших глазах, в нашем сознании, в нашей любви, в наших действиях до меры независимой от нас особи, человека, который имеет для Бога абсолютную, безусловную, всеконечную ценность. И когда мы так посмотрим на нашего ближнего, нашего родного, на самого любимого, тогда начнем мы различать в нем ту неизъяснимую красоту, которую в нем видит Господь, и начнем себя забывать, оттого что вся мысль наша приковывается все больше и больше к видению другого человека, к созерцанию другого человека. В конечном итоге, мы можем прийти к тому состоянию, которое пронизывает все Евангелие, - к способности себя забыть совершенно, до конца, в созерцании другого человека, в созерцании Бога и в служении другому человеку, в служении Богу. Христос нам говорит: Если хочешь за Мной последовать, отвернись от себя (Мк. 8,34). Это первое, что мы должны сделать: оторвать свое внимание от себя самих и обратить его на Бога и на Его пути, на человека и на людей, на события, на все - только бы не заглядеться на себя. И только тогда сможем мы увидеть вещи, как они есть, и людей, как они есть. Потому что нас ослепляет страх: как события отзовутся на нашей судьбе, как человек повлияет на нашу судьбу? Это второе, что мы должны сделать.

А третье заключается в том, чтобы вглядеться, вдуматься, вчитаться в пути Божии, узнать из Евангелия - как Бог относится ко мне и к другим? Каковы пути Божии и каковы пути смерти? И выбрать Божий путь, и этим путем идти. Осознать, что Господь мне дал Его познать, в Него уверовать и, следовательно, довериться Ему; и что Он поручил мне (не потому что я чем-нибудь хорош, а потому что я о Нем знаю, тогда как, может быть, другой меньше знает или вовсе не знает о Нем) заботу о моем ближнем, поручил мне быть взором, которым Господь видит человека, быть словом, которым Господь говорит с человеком, быть руками, которыми Господь творит добро окружающим меня людям. И не искать в этом себе ни утешения, ни особенной радости, и, конечно, ни сознания своего величия или своей значительности, а только и просто быть посланником Божиим. Если ничего другого мы не можем сделать, то без всякого особенного чувства мы должны делать Божие дело, иногда даже не сознавая и не зная в точности, что мы делаем; как, бывает, почтальон может доставить письмо, которое человеку всю жизнь перевернет, принесет ему величайшую радость или самое страшное горе; и не знает, что принес, но он исполнил чью-то волю, волю пославшего его и письмо, и в этом он сделал больше, чем сам мог уразуметь или даже захотеть.

Но на этом не надо останавливаться. Когда мы приносим человеку весть, когда мы участвуем в его жизни, вступаем в эту жизнь во имя Божие, мы часто вступаем без чувства, а только с сознанием, что так должно быть. Но если мы обратим внимание на то, что бывает с человеком, которому мы принесли весть о Боге или от Бога, для кого мы совершили какое-то дело, которое Господь положил нам на сердце и на которое нас вразумил, для которого Он нам силы дал и обстоятельства устроил, - если мы только взглянем на этого человека, то уже станем участниками того, что в нем тогда происходит. Мы сможем прочесть в его глазах радость, воссиявшую, блеснувшую в его сердце; мы сможем прочесть в чертах его лица горе или ужас, или страх. И тогда - как человек, отзывающийся на человека, - мы уже можем отозваться сердцем на то, что мы совершили над человеком своим словом или своим действием. И тогда мы уже с ним встретились глубоко и, может быть, навсегда. Тогда мы, посланники Божии, не только исполнили дело своего посланничества, но совершили его в глубинах нашей души. И тогда дело Божие делается для нас живым делом - делом, в котором, по слову апостола Павла, мы становимся соработниками Божиими, сотрудниками Его (1 Кор. 3,9) и умно, сердечно, всей волей, всем сознанием, всей готовностью нашей на жертву соучаствуем в деле Божием.

Вот некоторые вехи, которые нам могут помочь исполнить то, о чем я говорил в начале. Но ничего из этого нельзя исполнить, если не оставаться в контакте с Богом, если дать прерваться живой связи, которая должна существовать между нами и Богом. А для этого надо учиться молиться. Не вычитывать молитвы, не молитвословить, не отстаивать службы, а молиться, доводя слова молитвы до нашего сердца и сознания или износя из нашего сердца и сознания эти молитвенные слова с живым чувством к Богу. Для этого нужны два условия: во-первых, нужна с нашей стороны правдивость; только правдивая молитва, только молитва, где мы говорим то, во что верим, что составляет наше убеждение, что мы понимаем, до нас доходит. До Бога-то она дойдет, а до нашего сердца она иначе не дойдет.

И второе: для того, чтобы говорить с Богом, надо каждому из нас найти свои точки соприкосновения с Богом. Так же как с людьми: мы с каждым человеком говорим по-иному, потому что с каждым человеком у нас иные точки соприкосновения. С одним человеком у нас много общего, с другим - меньше; и общее, что у нас есть с одним человеком, может быть очень непохожим на то общее, которое у нас есть с другим. И вот, надо искать, первым делом, что у меня лично есть общего с Богом; то есть, читая Евангелие, ставить себе вопрос: что во Христе есть такого, что делает Его близким, родным, понятным мне? Что в Нем такого, что меня с Ним сближает? В чем у меня с Ним одни мысли, одни чувства, одни намерения, желания, волеизъявления? Чем я на Него похож? Потому что каждый из нас создан по образу Божию и в чем-то, чем-то похож на Спасителя Христа. Если только найти это созвучие, эту гармонию, которая существует между Господом и каждым из нас в той или другой мере, тогда, становясь на молитву, мы можем вступить с Ним в разговор живой, личный, правдивый. И тогда, даже если мы будем употреблять слова, когда-то сказанные святыми, в псалмах ли царем Давидом, из молитвослова ли всеми подвижниками Церкви, мы сможем до конца быть правдивыми, потому что тогда мы сможем, читая молитву, остановиться и сказать: Господи, всем сердцем я это Тебе могу сказать, всей душой я в это верю, это правда до конца... Либо мы сможем Ему сказать: Господи! Эти слова превышают мое понимание, превосходят мой опыт, эти слова я могу произнести только по доверию к тому, кто их из глубины своего опыта сказал, и приобщиться его опыту краем моей души, потому что я не знаю, о чем он говорит... А еще порой приходится сказать: Господи, я знаю, что это так, однако, не могу этого сказать честно и правдиво; мое сердце бунтует, я отталкиваюсь от этих слов, я не могу их произнести, будто свои, это было бы ложью на моих устах... И если мы так молились бы утренними, вечерними молитвами, псалмами, тогда наше отношение с Богом делалось бы все более и более правдивым, прямым, и тогда мы познали бы и свои глубины, и Господа нашего, и пути Божии в опыте святых, как мы иначе не можем их познать. И только если мы будем глубоко врастать в наши отношения с Богом, только если мы будем в глубинах наших с Ним общаться, сможем мы тоже и в жизни быть Его глазами, Его голосом и Его руками, Его действием и Его присутствием. И это - наше призвание.

Как говорит святой Максим Исповедник: «Человек имеет два крыла: свободу и благодать. Добродетели влагает в нас Бог. Он вкладывает их в человеческое сердце, а человеку принадлежит «труд и пот». История Церкви Христовой и опыт душ христианских свидетельствуют о силе и действенности благодати Божией. Слабы часто разум и воля человека, не по силам ему бороться с грехом. Но через начало покаяния, выполнение заповедей и молитву его воля укрепляется благодатию, и тогда он побеждает грех. То же действие производит и молитва за него ближних.

С первых же минут понуждения себя на тесном пути благодать приходит на помощь. Ее нельзя домогаться, но ради нее надо трудиться. Исполнение заповедей есть начало, это то движение, которое делает неумеющий плавать, бросаясь в глубокую воду. Благодать тут же поднимает из водной бездны мужественную душу, и начальная глубина страха и холода становится затем покоем, теплом и свободой.

Итак, благодать Божия всегда готова поддержать и помочь. Но Бог ждет, чтобы человек проявил подвиг веры и сам смело вступил на трудный путь покаяния и подвига. Здесь как бы надо взойти на высоту 5 километров, а у человека силы только на 1 километр. Пусть он все же дерзает идти — на все остальные 4 километра вознесет его Божия благодать. В дальнейшем пути благодать будет уже постоянно поддерживать христианина и укреплять его на «тесном» и «узком» пути ко спасению.

По существу, без промыслительной помощи Божией человек вообще не может сделать ничего доброго. Недаром сложилась благочестивая поговорка: «Без Бога не до порога». Человек всегда и во всем нуждается в помощи Божией: в укреплении и своей веры, и своей воли к добру.

Это укрепление будет проявляться в следующем:

а) в благодатных переживаниях сердца (мир душевный, радость, умиление, благодатные слезы и т. д.);

б) в исполнении молитв и прошений;

в) в наблюдении над собой промысла Божия в самых малых и великих делах;

г) наконец, в ряде случаев в усмотрении чудес, происходящих по милосердию Божию перед глазами христианина над ними и над его ближними.

Эти чудеса, впрочем, могут проявляться для избранных душ и до начала обращения при отсутствии веры и даже для гонителей Христа, если это гонение было по неведению. Здесь надо вспомнить хотя бы историю обращения апостола Павла (Деян.9).

Чудеса являются, однако, редкими исключениями. Для всех, кто ищет дара веры и своего спасения, остается наиболее доступный путь привлечения благодати — путь глубокого покаяния, полноты смирения и посильного подвига. При наличии этого благодать Божия всегда снизойдет на искренне кающихся. Свидетельством этого является случай из практики одного благочестивого пастыря. К нему на исповедь пришел молодой человек, по своему виду и поведению получивший отличное воспитание и образование. Незнакомец заявил пастырю, что он пришел не исповедоваться, а побеседовать по вопросам религии.

Священник ответил, что он не берется философствовать на высокие темы, но с радостью примет покаяние пришедшего. Молодой человек заявил тогда, что он не может каяться, так как он не имеет веры и не понимает необходимости в исповеди.

«Бедный вы, бедный, — сказал тогда пастырь. — Как мне вас жалко! Маленькие дети счастливее вас и знают более чем вы. Я вот совсем мало образован, но вы в своей темноте еще темнее меня. Если же вы хотите просветить свою душу верой, то я вам укажу путь, как. ее получить... Подойдите ко мне и расскажите свою жизнь — расскажите все без утаивания — в чем обличает вас совесть и все свои поступки против истины, правды и любви».

Чувствуя во взоре священника любовь и участие к себе, душа молодого человека как бы невольно покорилась, и он подошел к пастырю, перекрестился, чего никогда не делал раньше и, ничего не утаивая, смиренно раскрыл раны своей души. По мере его рассказа душа его размягчалась, появилось умиление, давно им не переживаемое, и он кончил свою исповедь со слезами на глазах, на коленях перед крестом и Евангелием.

Когда была прочитана разрешительная молитва, то с коленей встал уже другой человек, познавший всю силу таинства покаяния и ощутивший всем существом Божие присутствие и милосердие, более не сомневающийся в существовании Бога. «... И приходящего ко Мне не изгоню вон», — сказал Господь (Иоан. 6,37).

Некоторых христиан смущает вопрос — как согласовать свободу человеческой воли с воздействием на нее Божией благодати и каково соотношение этих двух сил в практике жизни христианской. Подобный вопрос был задан старцу преподобному Иоанну — сподвижнику преподобного Варсонофия Великого. Старца спросили: «Бог сотворил человека свободным и Сам же говорит: «... ибо без Меня не можете делать ничего» (Иоан. 15,5) — как согласовать свободу с тем, что без Бога ничего нельзя сделать?». Старец ответил: «Бог сотворил человека свободным, чтобы он мог склоняться к благому: склоняясь же к нему произволением своим, он не в состоянии бывает совершить благое без помощи Божией, так как это написано: «... Итак помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим.9, 16).

Однако старец Парфений Киевский предупреждает:

«Потеря благодати страшнее всех потерь: нет бедственнее состояния, как состояние человека, потерявшего благодать. Надо иметь непрестанную бдительность, чтобы сохранить ее. Она дается нам даром, по единому милосердию Божию, но к сохранению ее мы должны прилагать все свое тщание. Гнев, тщеславие, высокоумие и осуждение ближнего отгоняет благодать Святого Духа. Человек облагодатствованный не может быть немирен или досадовать за что на ближнего».

Вот путь для укрепления христианина, часто страждущего от раздвоения воли и не имеющего сил следования своим наиболее высоким стремлениям.

Дорогой друг мой Д.! Ты спрашиваешь: "Что такое смирение?"

На этот вопрос святые Отцы не дали единого и точного определения, но сущность его заключается в искреннем признании себя из всех самым последним и самым грешным, в забвении своих добрых дел и в познании своих грехов, своей немощи и бессилия.

Святой Иоанн Лествичник смирению дает такое определение: "Смирение есть не имеющая имени благодать в душе, теми только именуемая, которые изведали ее опытом. Это – неизреченное богатство, Божие именование и подаяние".

Эти слова означают, что смирению нельзя дать твердого, конкретного определения, потому что оно Божие именование.

Святые Отцы дают разное определение смирению. Так, например, преподобный Исаак Сириянин пишет:

"Смирение есть одеяние Божества: в него облеклось вочеловечившееся Слово и через него приобщилось нам в теле нашем. И всякий, облеченный в смирение, уподобляется Нисшедшему с высоты Своей... Смирение есть некая таинственная сила, которую по совершению всего Божественного жития воспринимают совершенно святые. И не иначе, как только одним совершенным в добродетели сила эта дается силою благодати, поскольку они естеством могут принять ее по определению Божию, потому что добродетель эта заключает в себе все. Как тень следует за телом, так и милость Божия за смирением".

Старец Силуан, при жизни видевший Господа, пишет: "Когда душа увидит Господа, как Он кроток и смирен, тогда она сама смиряется до конца... "

В смирении Христовом заключены все добродетели. Чем больше человек смиряет себя, тем больший дар получает от Бога. За один смиренный помысл возвращается благодать.

Святые Отцы пишут: "Не великое дело – творить чудеса; не великое дело – видеть Ангелов; великое дело – видеть собственные грехи свои. Восчувствовавший свой грех выше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых".

Глубокая нищета духа заменяет собой все телесные подвиги (пост, поклоны, длительные молитвословия), если христианин по немощи тела не может их выполнять.

Епископ Феофан Затворник пишет: "Преуспеяние в духовной жизни означается все большим и большим сознанием своей негодности".

Но от сознания своего негожества человек не должен падать духом, тяготиться и унывать.

Христос говорит: "Придите... и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем" (Мф. II, 28-29).

Смиренный человек легко приобретает все другие добродетели, а без смирения святость переходит в прелесть, и все подвиги совершаются ради тщеславия. Избави, Господи!

Сущность гордости – замкнуться для Бога, а сущность смирения – дать Богу жить в себе. Это значит прислушиваться к голосу Божию и исполнять Его святую волю.

Что соль для пищи, то смирение для добродетели. Смирение и одно может ввести нас в Царство Небесное, хотя и медленно, а добрые дела без смирения не спасают душу, а дарования без смирения могут даже погубить ее.

Преподобный Исаак Сириянин пишет: "Дарование без искушения – погибель для приемлющих его. Если делаешь доброе пред Богом, и Он дает тебе дарование, умоли Его дать тебе познание, сколько подобает для тебя смириться, или взять у тебя дарование, чтобы оно не было для тебя причиной погибели. Ибо не для всех безвредно хранить богатство".

Святые Отцы прямо говорили, что если в человеке не будет крайнего смирения, то есть смирения всем сердцем, всем умом, всем духом, всею душою и телом, то Царствия Божия он не наследует.

Злую силу смирение опаляет, как огнем. Оно так же ненавистно лукавому, как и Крест Господень, поэтому смиренный человек совершенно свободен от власти злой силы, и в сердце его всегда царят мир, радость и покой. Молится он чистой духовной молитвой без мечтательности и развлечения.

Душа получает свое совершенство во Христе, а не в самой себе, поэтому смиренный человек радуется своей немощи и не хочет перед людьми казаться великим, наоборот, он хочет, чтобы все видели его убожество и ничтожество.

Архиепископ Арсений так пишет о смирении: "Возлюби смирение, ибо посмотри, как оно велико. Смирение привлекает благодать Божию. Смирение убивает гнев и раздражительность. Смирение избавляет душу от всякой страсти и всякого искушения. Смирение дает возможность спокойно переносить скорби и несчастья. Смирение облегчает самые тяжелые труды. Смирение возгревает молитвенный дар. Смирение предохраняет от нравственного падения и воздвигает от падения тех, кои имели несчастье пасть. Смирение ведет к покаянию.

Смирение-это корень для духовного преуспеяния: оно воодушевляет к добродетели и умножает ее. Смирение располагает к тебе людей. Смирение разрушает самомнение, тщеславие и бесовскую прелесть. Смирение порождает все дары Святаго Духа: духовную опытность, мудрость, воздержание, терпение, любовь, благоразумие, обходительность, искренность, чистосердечие, милосердие. Смирение наполняет душу радостью и покоем о Господе".

Вот как дорого и ценно смирение. Будем же, друг мой, прилагать все усилия, чтобы приобрести это сокровище, а самое главное, будем просить у Господа, чтобы Он даровал нам эту добродетель.

Предлагая в нынешний день нашему поклонению и чествованию честный Крест, святая Церковь хочет расположить нас к крестоношению, если мы еще не взялись за святое дело сие, и утвердить в крестоношении, если уже приступили к нему. Она как бы так говорит нам: видите ли Крест, на коем Господь волею нас ради руце распростер? Приидите же и сораспнитесь Ему. Ныне Господь со Креста приглашает каждого из вас взять крест свой и последовать Ему. Возьмите же... возьмите и не бойтесь, ибо как Господь со Креста предал дух Свой Богу и Отцу, так и вам со креста один путь - в райские обители вслед Господа, Который каждому крестоносцу, как благоразумному разбойнику, скажет: днесь со Мною будеши в раи!

Не думаю, чтоб кто-нибудь стал отказываться от сего обязательства, но может случиться, что не всякий определенно знает, в чем состоит обязательное для нас крестоношение, и потому может считать себя крестоносцем, не будучи таковым. Что без креста никого на свете нет, это всякому ведомо; но в числе сих крестов есть и разбойничий крест, на коем тоже распинаются люди. Чтобы не случилось ошибки, в сем отношении весьма опасной, я укажу вам коротко, из чего слагается крест, который должно каждому из нас взять и нести...

Он слагается прежде всего из стеснения плоти и всего нашего внешнего быта и из терпеливого исполнения правил, которыми налагается сие стеснение.

Заповедь получили мы от Господа и святых апостолов распять плоть со страстьми и похотьми - умертвить уды, сущие на земле, представить все члены тела своего орудиями правды, как прежде были они орудиями греха. Иные считают это насилием, а на деле существенно необходимо быть сему так. Посмотрите, что делает в нас грех! Утверждаясь в сердце, он проникает все силы нашей души, исполняет все отправления и члены нашего тела, учреждает по-своему наш быт домашний и по своему духу подбирает общественные соотношения и связи... Так, около грешника стоит как бы грешная атмосфера, которую производит и которою потом питается живущий в нас грех. Положив твердое намерение работать Господу, нам прежде всего должно развеять сию атмосферу - расстроить сей греховный порядок жизни и учредить всюду новые порядки, по духу новой жизни. Надобно не ходить туда, где падали мы в грех или где разжигались на грех... Если это театр - бросить театры; если гулянья - отказаться от них; если знакомства - прекратить их. Оставить во внешних наших отношениях только дела должностные или дела звания, и притом так завесть их, чтоб исполнение их было по Богу, а не в угодность страстям, и потом, отказавшись от прежних знакомств, связей и способов приятного препровождения времени, учредить новые связи и новые занятия в остающиеся от должностей часы: вместо пустых бесед - беседы о духовных предметах; вместо балов и вечеров - посещения людей богобоязненных, вместо чтения журналов - чтение слова Божия и писаний отеческих и прочее тому подобное. Переменив свое поведение вовне - в обществе, надо изменить и порядок домашней жизни. Назначить другие часы для вставания и отхода ко сну, определить молитвенное правило утром и вечером, определить свой стол и время для него... и то, как садиться и как вставать из-за стола, как выходить из дома и как входить в него, на что употребить какое свободное время, как и кого принимать и как вести прием; самое украшение нашего жилья должно быть другое - надо очистить страстное и поместить назидательное, духовное. Все это делают все начинающие новую жизнь, как бы по инстинкту сей жизни. Стеснительно, конечно... Но ведь стесняется сим грех, живущий в нас, а не мы; мы же высвобождаемся из уз греха чрез сие стеснение. Это и есть одно крыло спасительного креста, который мы должны взять на себя.

Перестроив так все окрест нас, переходим к себе. И здесь ведь что ни член в теле, то седалище греха. Надо и здесь стеснить его. Стеснить надо чувства... глаз пусть не смотрит на предметы соблазнительные, ухо не слушает речей страстных, пусть и обоняние и осязание не раздражают только что улегшегося греха. Далее, чрево наше работало сластолюбию - надо истощить его и приучить к трезвенному насыщению; тело любило нежиться и разнеживаться во сне и бездействии - надо приучить его к труду и напряженности, к работам и бдению. А похоть, каких исходов не имела она?! Их надо преградить все. Чего не говорил язык, сей огнь, лепота неправды? Надо связать его... самую кожу несколько озлобить жестокостями за пристрастие к одному изнеживающему. Учредив такой порядок, мы умертвим уды, сущие на земли, или все члены тела соделаем орудиями правды. Тяжело сие, но спасительно. Действуя так в отношении к телу, мы будем делать то же, что делают моющие белье, то есть полоскать, жать и колотить свое тело, чтоб вытеснить из него все греховное и страстное - и восставить его в первоначальную трезвенную чистоту... Вот и еще рог спасительного креста, который надо взять нам на себя! Все сие в совокупности и составляет то, что я назвал вначале стеснением плоти и всего нашего внешнего быта и терпеливым исполнением правил, которыми налагается сие стеснение. То есть наложив новые правила на свои внешние отношения и занятия и на свое тело, надо неопустительно исполнять их, чтоб они произвели свое спасительное действие... Каждое из сих стеснительных правил есть то же, что пластырь на рану. Пластырь не снимают с раны, пока он не сделает своего дела; так и нам надо пребывать в сем новом порядке, не изменяя его, пока установимся и окрепнем в нем, пока он так сделается для нас обычным, как прежде был обычен порядок греховный.

Но все сие есть только внешний крест... Есть еще внутренний. Об нем помяну вам коротко... Он состоит в самопринуждении и в самопротивлении. Пока человек в грехе, он не любит добра, не сочувствует ему и не думает о нем. Положив теперь твердое намерение не грешить, он сознает себя обязанным желать одного добра, о нем одном помышлять и в нем одном находить удовольствие. Но обращаясь к себе, к своему внутреннему, он не находит там сих расположений. Ум заняться хочет другим, мечтает и парит, сердце холодно к добру, склонности воли обращены на другое. Что делать? Надо отрывать их от одного и приковывать к другому - отрывать от страстного и греховного и наклонять к доброму, бесстрастному, духовному. То есть надо противоречить себе в худом и принуждать себя на добро... И это при всяком почти деле. Например, предстоит случай помочь нуждающемуся!.. Совесть говорит: помоги - и человек готов; но сбоку сидит корыстолюбие и твердит: не давай, себе нужно. Надо одолеть или заглушить сию корыстность и расположить душу на добровольное подаяние. Обидел кто. Совесть христианская говорит: прости - а гордость заставляет отмстить. Надо отнять свое сердце у сей недоброй страсти и склонить его к кротости и снисхождению. Так и во всяком случае. Везде надо отрывать себя от страстного и преклонять на святое и богоугодное... В этом состоит внутренняя брань, производимая самопринуждением и самопротивлением, как бы двумя руками. Болезненна она! Как больно, когда вынимают занозу, или как больно оторвать палец, прилипший к железу на морозе,- так больно сердцу, когда его отрывают от одного, чтоб преклонить к другому. Больно сие, но спасительно. Оттого и именуется крестом спасительным, источающим богатое исцеление страстному сердцу нашему.

В сем состоит внутренний крест, или внутренняя сторона креста, в связи с описанною прежде внешнею стороною составляющая один крест, который взять на себя обязуется всякий христианин и который действительно берет на себя всякий, кто, отстав от греха, порабощается правде. Господь да благословит труды ваши, труженики Божии! Потерпите в сем новом порядке... Жгучи раны крестные только вначале, а потом гвозди распинательные начнут источать целительный елей на раны, причиняемые ими самими. Стеснительны такие порядки, но они путь в свободу чад Божиих. Потерпите! Улягутся страсти - и легким полетом воспарит дух ваш к престолу Божию и, установившись там, начнет вкушать блаженство умного лицезрения Божия прежде, чем выйдет из тела, и прежде, чем начнется день оный, за которым уже нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания. Аминь.

При этом процессе преображения, как пишет далее ап. Павел: "Если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется" (2 Кор. 4, 16).

А блж. Диадох сравнивает образ Божий в нас "с рисунком, на котором мы накладываем краски в течение жизни нашей, все более уподобляясь в приближении к Богу, по мере стяжания нами Святого Духа Божия".

В этом процессе наблюдается близкая аналогия с таким природным процессом, как дыхание головастика у лягушки. Головастик некоторое время живет и в воде, и на воздухе, одновременно дышит еще не отмершими жабрами в воде и вместе с тем еще не вполне развившимися легкими - на воздухе.

Также постепенно отмирает "внешний", "душевный" человек, по мере роста "внутреннего", "духовного", переходя из сферы воды - мирских интересов - в сферу воздуха - жизни горним миром.

Так изменяется человеческая душа от примитивного животного состояния в невозрожденном человеке до обоженной природы святого, уподобившегося Христу.

Как происходит рост внутреннего человека?

Господь сравнивает возрастание в душе Божьего Царства Духа Святого с ростом растения: "Царство Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем, и как семя всходит и растет, не знает он; ибо земля сама собой производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе" (Мк. 4, 26-28).

Для христианина важно, чтобы этот рост совершался интенсивно, непрерывно, беспрепятственно.

Когда растение будет расти наиболее успешно? Тогда, когда корни его будут находить в земле достаточное количество нужных питательных веществ, когда листья будут постоянно поглощать из воздуха кислород и углекислоту, когда на нем не будет никаких вредителей, когда вовремя будут посылаться дождь и роса и, главное, - когда листья его будут находиться на солнце и поглощать его световую энергию.

Имеется аналогия с этим и для процесса возрастания в душе Духа Святого Божия. Господь говорил: "Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих" (Мф. 4, 4). Итак, истина - слова, идущие от Бога через Иисуса Христа - и есть наша пища - соки, питающие нашу душу.

Истину мы можем черпать из Св. Писания и из духовных книг. Поэтому духовное чтение является одним из важнейших условий роста в нас Духа Святого Божия. Отсюда, читать книги, содержащие истину, надо так же регулярно, как питать пищей наше тело.

Но это еще не полное питание: у растений углерод усваивается из воздуха при помощи солнечной энергии, в дополнение к растворам солей из земли. Господь сказал: "Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни" (Ин. 6, 53). Так, в дополнение к питанию себя истиной, надо питать себя и Телом и Кровью Христовой в Таинстве Причащения. Этим Мы приобщимся к вечной жизни.

Растению постоянно нужен и кислород, которым оно дышит, как и животным.

Дыхание души нашей, по словам святых отцов, - это молитва, которая, по заповеди Господа и святых апостолов, должна быть непрерывной.

В целом, в растении совершается непрерывный рост его тканей за счет одновременного взаимодействия солей из земли, углерода и кислорода из воздуха и солнечной энергии.

Этот процесс таинственен. Что же удивительного, если еще таинственнее процесс "стяжания" в душе Духа Святого Божия под влиянием истины, принимаемой умом. Тела и Крови Господних, принимаемых телом, и молитвы, идущей из сердца.

Если почва заражена вредными солями, то на ней не могут расти растения. Таковы, например, почвы солончаков- Пересаженное на такую почву растение впитает вредные соки и погибнет. Гибнет и душа, впитавшая в себя вредные мысли - философию безбожия, гордости, безнравственности и т. д. Всякие идеи, искажающие истину, будут отравлять душу.

У растения прекратится рост, и оно захиреет и может даже умереть, если его заглушат плевелы, пыль закроет листья, а облака отделят от него солнце. Так все, что мешает нам в соприкосновении с истиной и Церковью - суета, "заботы века сего, обольщения богатства и наслаждения житейские" (Лк. 8, 14; Мф. 13, 22) - все это глушит и приостанавливает рост души, препятствует стяжанию Духа Божия.

Наконец, если растение в какой-то мере будет лишено всех перечисленных здоровых условий роста, то на него нападают вредители - гусеницы, тля, грибки, плесень и т. п. Так на ушедшую от Бога-Солнца душу будет нападать темная сила, и в ней зарождаться страсти и пристрастия, способные ее погубить.

До сих пор мы находили полноту аналогии между ростом Растения и стяжанием Святого Духа в душе христианина. Но между ними есть конечно и существенное отличие.

Царство Христа - Царство Духа неизмеримо выше царства растений и животных, и в нем есть и свои особые законы, которых нет в низшем растительном царстве.

Человек создан по образу и подобию Божию, и ему дана свободная воля, чего нет у растений и животных. Растениям подается все необходимое на том месте, где они растут.

Животные одарены инстинктом, который руководит ими для поддержания их жизни. Они не отходят от законов природы. Зная законы животного мира, человек может предсказывать, как будет вести себя то или иное животное в различных случаях. Для человека такое предсказание не всегда можно сделать.

Как же должна отражаться наша свободная воля на условиях духовного роста? Это прежде всего возможность выбора среды, чего нет у растений и животных.

Человеку в нормальных условиях жизни в той или иной мере этот выбор предоставляется Богом. В нашей воле искать Бога и истину, или интересоваться жизнью безбожного и суетного мира во всех ее направлениях. Мы сами выбираем книги, которые можем прочесть. Мы также выбираем тех, с кем добровольно сближаемся и общаемся в жизни. Мы сами распределяем свое свободное от работы время - на что его употребить.

Схождение Духа Святого в наше сердце зависит не от нас, но от наших усилий - очистить его посредством покаяния и тем создать условия для этого схождения.

Есть и еще одна особенность в росте всякого животного организма в отличие от растений: это закон упражнения, Только те члены тела развиваются, которые постоянно упражняются в работе. И все добродетели будут развиваться лишь при постоянном упражнении в них.

Поэтому Господь говорит: "Кто не собирает со Мною, тот расточает" (Мф. 12, 30). И еще: "Кто имеет, тому дано будет... а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет" (Мф. 13. 12).

Поэтому лишь при нашей внимательности к своему духовному росту, при заботе о постоянном упражнении в добродетели, мы можем ждать успеха.

Надо помнить вместе с тем, что процесс развития "внутреннего" человека будет идти интенсивно лишь в том случае, когда одновременно быстро будет протекать в душе и другой процесс - процесс отмирания "внешнего", "душевного" человека.

Господь говорит: "Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода. Любящий душу свою погубит ее, а ненавидящий душу свою в мире сем - сохранит ее в жизнь вечную" (Ин. 12, 24-25).

Если же не будут постепенно ослабляться путы внешнего мира страстей и пристрастий, то в душе не смогут развиваться добродетели. Вот те основные условия для перерождения "внешнего" человека во "внутреннего".

Как говорилось уже выше, очищение, оздоровление и преображение души происходит не сразу, а постепенно, при многих испытаниях человека в его вере, и твердости намерения его идти к Богу, в постоянстве стремлений его сердца к чистоте и прочности его любви к истине.

Как пишет прп. Макарий Великий: "Когда действие Божественной благодати приосеняет душу, по мере веры каждого, и душа приемлет помощь свыше, тогда благодать приосеняет ее только отчасти.

И не думай, чтобы в ком-нибудь озарялась вся душа; внутри ее остается еще великая пажить пороку, и человеку потребны великий труд и усилие, соглашенные с действующей в нем благодатью.

Посему-то Божественная благодать, которая в одно мгновение может человека очистить и сделать совершенным, начинает посещать душу постепенно, чтобы испытать человеческое произволение - сохраняет ли она всецелую любовь к Богу, ни в чем не сдружаясь с лукавым, но всецело предавая себя благодати.

Таким образом душа, в продолжение времени ничем не преогорчающая и не оскорбляющая благодать, в самой постепенности находит для себя пособие.

Сама благодать овладевает пажитию в душах и, по мере того, как душа многие годы оказывается благоискусною и согласною с благодатью, до глубочайших ее составов .и помышлений пускает корни, пока вся душа не будет объята небесною благодатью, царствующею уже в этом сосуде.

Так многие вводимы были в заблуждение самым действием в них благодати: они подумали, что достигли совершенства и сказали: "довольно с нас, не имеем ни в чем нужды". Но Господь бесконечен и непостижим.

Христиане не смеют сказать, что постигли, но смиряются день и ночь. У души много членов и глубина ее велика, и привзошедший в нее грех овладел всеми ее пажитиями и составами сердца. Потом, когда человек взыщет благодати, она приходит к нему и овладевает двумя, может быть, составами души.

А неопытный, утешаемый благодатью, думает, что пришедшая благодать овладела всеми составами души, и грех искоренен. Но большая часть души во власти греха, одна же часть под благодатью. И человек обманывается и не знает сего".

Как пишет архимандрит Иоанн: "Духовная жизнь не идет скачками. Лестница духа имеет свои ступени - видимые и невидимые. Преображение (души) совершается в органическом процессе вырастания Царства Божия (в душе человека)" (Мк. 4, 27).

Тот же процесс спасения каждого человека совершается при свете Богообщения то скрытого, то явного. Сила Божия соединяется с силою человеческою, очищает человека от всякой скверны и постепенно приготовляет в его душе обиталище для Господа.

Два периода в жизни духовной должен пройти человек: сначала - Богообщения и потом - Боговселения.

В первом случае понимается как бы внешнее, неполное единение Духа Божия с духом человека.

Человек чувствует Божественную силу, которая ему помогает, чувствует, что и он поддерживается только этой Божеской силой.

Но с другой стороны также чувствует, что в душе его еще остаются греховные привычки - страсти; он, например, еще раздражается, сердится, судит людей, готов обмануть, гордиться.

Человек понимает, что и к Богу его душа стремится и в мире земном ей многое еще нравится и тянет к себе. Он хочет любить теперь всей полнотой своего существа, а этого между тем еще нет, ибо сердце отчасти одновременно любит и греховное.

Постепенно при Богообщении греховные навыки, скверные привычки и страсти все умаляются, теряют власть над человеком, перестают тиранить его и вообще исчезают, уступая место добрым святым мыслям, чувствам и желаниям.

Человек сам с удивлением замечает, что он стал совсем не тот, каким был полгода, год тому назад.

Появились мысли, которые ему никогда и в голову не приходили, появились чувствования, каких он никогда не знал и не подозревал даже. Начался период Боговселения.

А Боговселение есть совершенный вид Богообщения, когда Дух Святой совершенно вверяется человеку и поселяется в нем.

Естественно, что переход от первого периода Богообщения ко второму - Боговселению, происходит не внезапно, а постепенно; также и степени "Боговселения" здесь на земле Могут быть различны, как различны и "степени святости". [Христос - во всех святых во всей полноте Бога; остальное - не Боговселение" и не "святость", а ступени к ним - прим. ред.]

Итак, длинен и узок путь преображения души человеческой. Но великие цели требуют и больших усилий и жертв. Здесь не место "теплохладности", половинчатости и боязливости, лености и нерадению.

Как указывает и о. Н. Николаевский, христианин, растущий духовно, всегда может замечать в себе ход процесса перехода от "внешнего" ко "внутреннему" человеку.

Он может наблюдать, что его прежнее "я" как бы тает, заменяется кем-то другим. И этот другой - "внутренний", "духовный" человек будет таинственным отображением Самого Христа. "Уже не я живу, а живет во мне Христос", - пишет галатам ап. Павел (Гал. 2, 20).

"Доколе не изобразится в вас Христос...", - говорит он там же (4, 19).

О подобном преображении человека свидетельствовал и старец Силуан, который говорил: "Хранящие заповеди Господни похожи на Христа. Уподобление Христу может быть и большим, и меньшим, но пределов этому уподоблению не положено.

Так непостижимо велико призвание человека, хотя по сущности своей человек остается тварью, но по благодати воистину становится подобен Богу, т. е. получает образ Божественного бытия".

О том же говорит и о. А. Ельчанинов, который пишет: "Чем больше будет вырастать в Вас внутренний человек, тем больше Вы будете видеть света и в окружающем и в окружающих, пока не достигнете такой чистоты сердца, что все кругом будет вам казаться светлым и преображенным; это и есть - пребывание в раю еще до смерти. В этом состоянии живут праведники и святые, которых много среди нас, но которых мы не видим по нечистоте наших глаз и сердца - т. е. мы их видим, но они нам кажутся или совсем обыкновенными людьми, или чудаками и юродивыми".

История Церкви полна случаев преображения душ человеческих.

Вот два ярких примера - с Марией Египетской и Моисеем Муриным. Что общего между блудницей Марией и святой, переходящей по воде, как по суху; или между разбойником и всеми почитаемым, исполненным ко всем любви и привета святым отцом - пустынником Моисеем.

Про эту возможность коренного изменения своей души нужно всегда помнить всякому христианину и особенно тем, кто впадает в отчаяние или уныние, при наблюдении закоренелости своих страстей, пороков, грехов и слабостей.

Вотчто скажу: будем всегда носить в сердце молитву и плоды ее, то есть смиренномудрие и кротость. Научитеся от Мене, говорит Господь, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим (Мф. 11: 29); и опять Давид: жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит (Пс. 50: 19).

Ничего так не принимает и не любит Бог, как душу кроткую, смиренномудрую и благодарную.

Смотре же и ты, брат, когда что-либо неожиданно постигнет и опечалит тебя, не прибегай к людям и не полагайся на человеческую помощь, но, оставив всех людей, востеки мыслию твоею ко врачу душ. Уврачевать сердце может единственно Тот, Кто один создал сердца наши и знает все дела наши; Он может войти в совесть нашу, коснуться сердца и утешить душу. Если же Он не утешит сердец наших, то безплодны и тщетны будут утешения человеческие; равно как и наоборот, когда Бог успокаивает и утешает, тогда, пусть люди тысячекратно станут безпокоить нас, они не в состоянии будут нисколько повредить нам, потому что, когда Он укрепит сердце, тогда никто не может поколебать его.

Итак, зная это, возлюбленные, будем всегда прибегать к Богу, Который и хочет и может избавить нас от несчастия. Когда надобно умолять людей, то нам необходимо наперед и поговорить с привратниками, и упросить прихлебников и льстецов, и пройти длинный путь. Но у Бога нет ничего такого; Его можно упросить без посредника; Он склоняется на молитву без денег, без издержек; довольно только возопить сердцем и принесть слезы, и – лишь только войдешь, тотчас привлечешь Его к себе.

Притом, умоляя человека, мы часто боимся, чтобы какой-нибудь враг, или друг наших врагов, или противник наш не услышал о нашем деле, или другой кто не рассказал того, о чем мы говорим, и не извратил правды; а у Бога нельзя опасаться ничего такого. Когда ты хочешь, говорит Он, умолить Меня, приступи ко Мне один, без всякого свидетеля, то есть воззови сердцем, не приводя в движение уст. Вниди, говорит, в клеть твою, затвори двери твоя и помолися Отцу твоему, иже втайне: и Отец твой, видяй втайне, воздаст тебе яве. (Мф. 6:6).

Смотри, какая высокая честь: когда ты умоляешь Меня, говорит Он, пусть никто не видит этого; а когда я оказываю тебе честь, то вселенную привожу в свидетели этого
благодеяния.

Убедимся же и будем молиться не напоказ и не об отмщении нашим врагам; не будем учить Его, каким образом помочь нам. Если и людям, защищающим нас и говорящим за нас пред мирскими судьями, мы рассказываем только дела наши, а образ защиты предоставляем им, чтобы они по своему усмотрению распорядились нашими делами, тем более так поступать должно в отношении к Богу.

Сказал Ему твое дело, сказал, что ты потерпел, - но отнюдь не говори при этом, как помочь тебе; Он сам хорошо знает, что полезно тебе.

А есть много таких, которые на молитве высказывают тысячу особых прошений и говорят: Господи, дай мне здоровье телесное, удвой мое имущество, отмсти моему врагу. Это весьма неразумно. Потому надобно, оставив все это, молить и просить только по примеру мытаря, который говорил: Боже, милостив буде мне грешнику (Лк. 18: 13); а Он уже Сам знает, как помочь тебе: ищите, говорит Он, прежде Царствия Божия, и сия вся приложатся вам (Мф. 6: 33).

Так-то, возлюбленные, будем любомудрствовать молиться с усердием и смирением, ударяя себя в грудь, по примеру того мытаря – и мы получим, чего просим.

Если же мы молимся в гневе в раздражительности, то мерзки мы и не ненавистны пред Богом. Сокрушим же наше сердце, и уничижим нашу душу, и будем молиться как о самих себе, так и об оскорбивших нас. Если хочешь склонить Судию к поданию помощи твоей душе и привлечь Его на свою сторону, никогда не жалуйся Ему на того, кто опечалил тебя. Таков нрав у Судии: Он внемлет и подает просимое особенно тем, которые молятся за врагов, не помнят зла и не восстают против своих врагов. И в какой мере он делают это, в той мере и Бог отмщает их врагам, если эти не обратятся к покаянию.

Смотрите же, братия, когда кто-нибудь нанесет нам какое-либо безчестие, не будем тотчас досадовать и печалиться, но станем благодарить, терпеливо перенося обиду, ожидая помощи от Господа. Разве Бог не мог, еще прежде прошения, подать нам блага, даровать нам жизнь безпечальную и свободную от всякой скорби? Но Он делает и то и другое по любви к нам.

В самом деле, для чего Он попускает нам испытывать скорби и не скоро избавляет от них? Для чего? Для того, чтобы мы обращались к Нему с мольбой о защите, прибегали к Нему и непрестанно призывали Его к себе на помощь. Для того и болезни тела, для того и скудость плодов, для тогои голод, чтобы мы из-за этих бедствий всегда прилеплялись к Нему, и таким образом чрез временные скорби сделались наследниками вечной жизни.

Стало быть, и за них мы должны благодарить Бога, Который многими способами врачует и спасает души наши. Люди, если окажут нам ничтожное благодеяние, а мы впоследствии хоть и невольно оскорбим их какою-нибудь малостью, тотчас попрекают нас своим благодеянием, так что многие проклинают себя за то, что приняли от них какое бы то ни было благодеяние. Но Бог не так поступает; напротив, когда и после полученных от Него благодеяний люди пренебрегают и оскорбляют Его, - Он Сам защищается пред оскорбившими Его, говоря так: люди мои, что сотворих вам (Мих. 6: 3)? Они не хотели именовать Его Богом, а Он не переставал их называть людьми, они отрекались от Его
владычества, а Он не отвергал их, но приближал и привлекал к себе, говоря: людие мои, что сотворих вам? Разве Я, говорит, был тяжел для вас, или суров, или обременителен? Этого вы не можете сказать. Но если бы и это было, и в таком случае не следовало вам бежать от Меня: который бо есть сын, егоже не наказует отец (Евр. 12: 7)? Однако ж и этого не можете сказать. И опять в другом месте: кое обретоша отцы ваши во мне прегрешение (Иер. 2: 5)?

Важны и удивительны эти слова; они значат вот что: в чем Я погрешил? Бог говорил людям: в чем Я погрешил, между тем как и рабы не допускают, чтобы господин их сказал это! Притом Бог не говорит: в чем Я согрешил против вас, - но против отцов ваших. Вы, говорит, не можете даже сказать и того, что питаете ко мне отцовскую вражду, потому что и предкам вашим Я никогда не подавал повода жаловаться на Мое промышление, как будто бы Я пренебрег их в малом или великом. И не просто сказал: какое (погрешение) имели отцы ваши, но кое нашли? Много выискивали, много выслеживали они, будучи столько лет под Моим владычеством, однако ж не нашли во Мне ни одного погрешения. По всем этому будем непрестанно прибегать к Нему и во всякой печали искать Его утешения, во всяком несчастии – Его избавления, Его милости, во всяком искушении – Его помощи.

Какое бы ни было бедствие, сколь бы велико ни было несчастие, Он может все прекратить и отстранить. Впрочем, благость Его подаст нам не только это, но и всякую безопасность, и силу, и добрую славу, и телесное здоровье, и душевное любомудрие, и благие надежды, и то, что мы не будем спешны на грех.

Итак, не будем роптать, как неблагодарные рабы, не будем и обвинять Господа, но за все благодарить Его и почитать несчастием только одно, именно – грех против Него.

И если мы так будем расположены к Богу, то не постигнет нас ни болезнь, ни бедность, ни безчестие, ни скудость плодов и никакое другое кажущееся бедствие, но, всегда наслаждаясь чистою и невинною радостью, мы получим и будущие блага, по благости и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.



Источник

Прошел год после того, как Авраама посетили три вестника от Бога, и Сарра родила сына. Авраам назвал его Исааком.

Когда Исаак подрос, Господь решил испытать веру Авраама и его любовь к Нему. Бог обратился к нему со словами: "Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе".

Трудно было Аврааму сделать это. Но он хотел исполнить все, что Бог повелевал ему, потому что он любил Господа всем сердцем своим. Поэтому он нарубил дров, положил их на осла, взял с собою двоих слуг и Исаака и пошел в указанное Господом место.

Исаак, не зная, кого отец должен был принести в жертву, спросил его: "Отец мой!... Вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения ". Авраам ответил: "Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой".

Придя к горе Мориа, Авраам оставил слуг внизу, поднялся на гору и устроил жертвенник; разложил дрова и, связан Исаака, положил его на жертвенник... Но вдруг ангел Божий воззвал к нему с неба: "Авраам! Авраам!. Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня... Я, благословляя, благословлю тебя..."

Бог всегда посылает благословение тем, кто любит Его всем сердцем. - БЫТИЕ 22:1-18

Исаак часто говорит о состоянии, которое в сирийском языке выражается при помощи терминов meštabqanuta (оставленность), или meštabqanuta d-men alaha (богооставленность) . Семантически близкими к ним являются термины ‘amtana (помрачение) и qutta‘a (уныние, отчаяние) : последний термин соответствует греческому akhdiЬa (уныние, отчаяние, безнадежность).

По учению Исаака Сирина, вся жизнь христианского подвижника есть постоянная смена периодов «помощи» и «немощи», присутствия и оставленности, духовного подъема и упадка:

...Во все времена и на всех этапах подвижнической жизни помощь и немощь поочередно присутствуют в человеке. Бывает, что воздвига¬ются в нем бури против целомудрия; бывает, что сменяются состояния радости и уныния. По временам бывают у человека светоносные и радостные состоя¬ния, но вдруг опять появляются туча и мрак... Такие же перемены переживает человек, который пребывает в служении Богу. Иногда ощущает он помощь от божественной силы, которая внезапно появляется в уме; иногда же испытывает он противоположное ощущение, цель которого — в том, чтобы осознал человек немощность естества своего и сколь слабо оно, немощно, неразумно и младенчественно...

Итак, периоды оставленности и духовного упадка необходимы для человека, чтобы он ощутил свою беспомощность. Богооставленность не есть удаление Бога от человека: она есть субъективное чувство отсутствия Бога, происходящее не от того, что человек в самом деле оставлен и забыт Богом, но от того, что, по той или иной причине, Бог хочет, чтобы человек остался один на один с той реальностью, которая его окружает. Так Антоний Великий был на протяжении многих дней оставлен бороться с демонами; когда же он изнемог от борьбы, Господь явился ему в виде огненного луча. «Где Ты был? — спросил Антоний. — Почему Ты не явился в начале, чтобы прекратить мои мучения?» И голос Божий ответил ему: «Я пребывал здесь, Антоний, но ждал, желая увидеть твою борьбу». Бог хочет, чтобы, перенеся опыт богооставленности, человек одержал свою собственную победу и стал достоин Его.

Богооставленность есть опыт всего человечества со времен грехопадения Адама. Она есть в равной мере опыт верующих и неверующих. Однако для верующих — это опыт временного отсутствия Бога, сменяющийся затем интенсивным ощущением присуствия, тогда как для атеиста это опыт постоянного и безысходного отсутствия. Атеист воспринимает отсутствие Бога как норму: хотя Бог не оставляет и не забывает его, он сам отрекается от Бога. Верующий, напротив, воспринимает ощущение отсутствия Бога как наивысшее и наиболее болезненное страдание: он не может смириться с отсутствием Бога и, хотя умом знает, что Бог не забыл о нем, душой и сердцем жаждет того, чтобы чувство присутствия вернулось к нему. Жизнь в Боге есть ощущение присутствия Божия, и когда это ощущение по каким-либо причинам нарушается, верующий человек не может успокоиться до тех пор, пока оно не вернется.

В этом смысле богооставленность является наивысшей мерой «кризиса»-суда, на котором верные отделяются от неверных. Опыт оставленности для каждого христианина имеет только два возможных исхода — либо умножение веры и приближение к Богу, либо «кораблекрушение в вере» и утрата Бога: из этого опыта можно выйти либо «другом Божиим», либо атеистом. Исаак предостерегает от того, чтобы в периоды оставленности и искушений проклинать Бога, что может привести к потере веры. Так некоторые люди в эти периоды приходят к сомнению в Промысле Божием и к мысли о том, «что Бог для них больше не существует, в то время как именно от Бога все это и происходит». Вместо того, чтобы гневаться на Бога, лучше было бы вспомнить о Его всеблагом Промысле и успокоиться: «Приблизься немного к Богу в испытаниях твоих посредством совести, о человек! Сознаешь ли ты, на Кого изливаешь гнев свой? Ты бы тотчас успокоился, если бы мудро помнил о сокровенном Промысле Его».

Чувство богооставленности овладевает человеком по разным причинам. Одна из причин — пренебрежение традиционными внешними формами молитвы и отсутствие благоговения: Исаак говорит о «тех, кто пренебрегает почтительными внешними формами, страхом Божиим и благоговением, которые следует показывать в молитве: каким бедствиям подвергаются они в состоянии богооставленности».

Причиной богооставленности может быть собственное нерадение человека, недостаток терпения в скорбях, а также гордость. От всего этого рождается в человеке малодушие, а от малодушия — уныние:

Когда угодно Богу подвергнуть человека большим скорбям, Он попускает впасть ему в руки малодушия. И оно порождает в человеке одолевающую его силу уныния, в котором ощущает он подавленность души, и это есть вкушение геенны; сим наводится на человека дух исступления, из которого источаются тысячи искушений: смущение, раздражение, богохульство, жалобы на судьбу, превратные помыслы, переселения из одного места в другое, и тому подобное. Если же спросишь, что является причиной всего этого, то скажу: твое нерадение, ибо ты сам не позаботился взыскать врачевство от этого. Врачевство же от всего этого одно... Это смирение сердца.

Однако богооставленность появляется и по не зависящим от человека причинам. В частности, периоды оставленности, упадка, помрачения и отчаяния бывают у подвижников, живущих в безмолвии. В этом случае причина — неисповедимый Промысл Божий:

В то время, как бываем в омрачении, не будем смущаться, особенно если причина этому не в нас. Приписывай же это Промыслу Божию, действующему по причинам, известным одному только Богу. Ибо в иное время душа наша задыхается и бывает как бы среди волн, и, читает ли человек Писание, совершает ли службу, во всяком деле, каким бы ни начал заниматься, принимает он омрачение за омрачением. Он оставляет молитву и не может даже приблизиться к ней. Он совершенно неспособен представить, что наступит изменение и он опять будет в мире. Этот час исполнен отчаяния и страха, надежда на Бога и утешение веры в Него совершенно отходят от души, и вся она всецело исполняется сомнения и страха.

Богооставленность и уныние — самое страшное из всех испытаний, которые могут выпасть на долю человека, считает Исаак:

Что есть наказание? То, чтобы от этого впал ты в отчаяние из-за богооставленности, родившейся от неверия твоего. Отчаяние же предаст тебя унынию, а уныние передаст тебя расслабленности, последнее же уведет тебя от надежды твоей. Из того, что может случиться с тобой, нет ничего хуже.

Впрочем, Бог не оставляет душу в таком состоянии надолго. После периода богооставленности, уныния и отчаяния должно наступить изменение к лучшему:

Претерпев¬шие искушение в волнах этого часа по опыту знают, какое изменение последует по окончании его. Бог не оставляет душу в таком состоянии на целый день, потому что она утратила бы надежду христианскую; напротив, Он скоро совершает ее избавление.

Что должен делать безмолвник, чтобы избежать богооставленности, уныния и помрачения? Самое важное, считает Исаак, хранить смирение: «Смирение есть свойство ума здравого. Пока оно остается в человеке, не произойдет с ним богооставленность или какое-либо искушение, так чтобы он был искушаем телом или умом в одной из телесных и душевных страстей». В соответствии с этим Исаак предупреждает читателя: «Слушай истинное слово: пока ты не обретешь смирение, ты будешь искушаем унынием больше, чем чем-либо другим». Не менее важно — постоянно молиться о том, чтобы не впасть в помрачение: «Пусть следующая молитва не прекращается в сердце твоем ночью и днем: "Господи, спаси меня от помрачения душевного". Ибо в этом заключена всякая сознательная молитва. Помраченная душа есть второй ад, а просветленный разум — друг серафимов».

Но что все-таки делать подвижнику, если час богооставленности и уныния наступил? Обычный совет — молиться до тех пор, пока помрачение не пройдет: «Во времена этих искушений, когда так помрачен человек, он должен пасть на лицо свое в молитве и не вставать до тех пор, пока не придут к нему с неба сила и свет, который поддержит сердце его в несомненной вере»; «Когда наступает время борений и помрачения, даже если мы рассеиваемся, будем проводить больше времени в молитве и коленопреклонении до земли».

Другой совет для подвижника, оказавшегося в состоянии богооставленности, — вспоминать о своей первоначальной ревности и о ранних годах своего подвижничества:

Во время поражения своего, расслабления и лености, связуемый и содержимый врагом в мучительном томлении... представляй в сердце своем прежнее время усердия твоего: как был ты внимателен ко всему, даже самому незначительному, какой подвиг показывал, с какой ревностью противился препятствовавшим твоему пути... Ибо всеми такими воспоминаниями душа твоя словно возбуждается из глубины, облекается пламенем ревности, как бы из мертвых восстает от потопления своего, возвышается и возвращается в свое первоначальное состояние.

Еще один совет — читать Священное Писание и «книги учителей», то есть писания Святых Отцов:

Когда случится, что душа твоя внутренне облекается тьмой — а это естественно для... чина безмолвия — и, подобно тому, как солнечные лучи закрываются от земли облачной мглой, душа на некоторое время лишается духовного утешения и света благодати по причине осеняющего душу облака страстей, и несколько умаляется в душе твоей радостотворная сила, и ум осеняет необычная мгла, ты не смущайся умом и не подавай руку отчаянию. Но терпи, читай книги учителей, принуждай себя к молитве и жди помощи. Она придет скоро, без твоего ведома.

«Чтение» (qeryana — сирийский термин, означающий как чтение Библии, так и чтение Святых Отцов) [57] изгоняет уныние и мрак из души:

Я сам прошел через много опытов подобного рода, и что я нашел, то и описал здесь в напоминание, из любви к братьям, и многие, думаю, получат пользу от этих опытов и преуспеют, когда поймут, что в половине случаев отяжеления в безмолвии это состояние раз¬рушается каким-либо видом чтения...

В некоторых случаях, когда недостаточно только молитвы или только чтения, подвижник должен пустить в ход оба средства: «Смешаем то и другое: примем лекарство от Писания, а затем приступим к молитве».

Но бывает такая степень оставленности и помрачения, при которой человек не находит в себе сил ни читать Писание, ни молиться. На этот случай Исаак дает следующий совет:

Если не имеешь ты силы совладать с собой и пасть на лицо свое в молитве, накрой голову мантией своей и спи, пока не пройдет для тебя этот час омрачения; только не выходи из келлии своей. Этому искушению подвергаются более всего желающие проводить жизнь умственную и в шествии своем взыскующие утешения веры. Поэтому всего более мучит и утомляет их этот час сомнением ума; следует же за сим богохульство, а иногда находит на человека сомнение в воскресении и иное нечто, о чем не должно нам и говорить. Все это многократно узнали мы на опыте и к утешению многих описали борьбу сию... Блажен, кто претерпит это, не выходя за дверь. Ибо после этого, как говорят Отцы, достигнет он великого покоя и силы.

Впрочем, продолжает Исаак, невозможно полностью освободиться от периодов помрачения и достичь совершенного покоя в настоящей жизни. Чередование подъемов и спадов характерно для жизни безмолвника вплоть до самой его смерти:

Временами искушение и временами утешение — и в таком состоянии пребывает человек до исхода своего. А чтобы совершенно стать чуждым этому и совершенно утешиться — не будем на это и надеяться здесь.

Времена помрачения и богооставленности сравниваются с зимой, когда жизнь природы как будто прекращается, однако в глубине земли зреют семена, которые весной дадут всходы. Человек дожен не отчаиваться, но терпеливо ждать, пока испытания, уныние и богооставленность, которые он претерпел, не принесут свой плод:

...Блажен, кто в надежде на благодать Божию претерпел уныние, являющееся сокровенным испытанием добродетели его и возрастания разума. Это подобно зимней тьме, которая вызывает рост сокровенного семени по мере разложения его под землей при резких переменах бурной погоды. После продолжительного ожидания плодов, когда это ожидание длится очень долго, человек отгоняет от себя уныние, чтобы оно не помрачало око души его из-за размышления о тех предметах, на которые направлен пристальный взгляд его; ведь некоторые из них обычно вызывают радость и прекрасное состоя¬ние разума. Ожидание его длится долго, и не скоро получает он ожидаемое. Ибо если не получает он скорого утешения в трудах, приходит он в отчаяние, подобно наемнику, которого ли¬шили заработанной им платы.

Период зимнего холода заканчивается так же внезапно и неожиданно, как начался; после чего наступает весна души:

Эта холодность и такая тягость попускается на человека для испытания и искушения. Но если возбудит он себя и с горячностью и с малым себе принуждением оттрясет от себя все это, то приближается к нему благодать, как было прежде, и приходит к нему иная сила, в которой скрываются всякое благо и все виды помощи. И в изумлении дивится человек, припоминая прежнюю тягость и наступившую вдруг легкость и силу и представляя себе эту разницу и изменение, и то, как внезапно пришел он в такое состояние. И с этого времени умудряется и, если найдет на него подобная тягость, познает ее по прежнему своему опыту.

Исаак яркими красками описывает то состояние духовного просветления и восторга, которое может наступить вслед за периодом помрачения:

Бывает, что сидит человек в этом сосредоточенном и просветленном безмолвии, и нет для него ни входа, ни выхода. Но благодаря долгой беседе с Писаниями, постоянному молению и благодарению в немощи его, когда взгляд его непрерывно направлен к благодати Божией, после великого уныния в безмолвии, начинает мало помалу зарождаться в сердце его некий простор и прорастание, рождающее радость изнутри, хотя она и не имеет причины в самом человеке или в какой-либо целеустремленности помысла. Ощущает он, что радуется сердце его, но почему — он не знает. Какое-то ликование охватывает душу его и наслаждение, при котором презирает он все существующее и видимое, и разум посредством силы своей видит, на чем основывается это восхищение помысла — но причину этого он не понимает. Видит человек, что возвышен разум его над всем существующим и в полете своем находится превыше мира и воспоминаний, которые ниже его. Презирает он временный мир и отодвигает от себя далеко и навсегда. И не делает он уже различия между нынешним расширением ума при этом биении сердца и прежним долготерпением в злострадании.

Под знамением святаго креста веду вас, братия, на духовное зрелище. Руководителем нашим да будет великий в угодниках Божиих Антоний, пустынножитель египетский.

Он, по действию Божественного откровения, увидел некогда сети диавола, распростертые по всему миру для уловления человеков в погибель. Увидев, что этих сетей бесчисленное множество, с плачем вопросил он Господа: “Господи! Кто же может миновать эти сети, и получить спасение?” (Патерик Скитский. — Преподобный авва Дорофей. Поучение 2.).

Погружаюсь задумчиво в рассматривание сетей дьявола. Они расставлены вне и внутри человека. Одна сеть близко присоединена к другой; в иных местах сети стоят в несколько рядов; в других — сделаны широкие отверстия, но которые ведут к самым многочисленным изгибам сетей, избавление из которых кажется уже невозможным. Глядя на многокозненные сети, рыдаю горько! Невольно повторяется во мне вопрос блаженного пустынножителя: “Господи! Кто же может избавиться от этих сетей?”

Расставлены сети для ума моего в различных книгах, именующих себя светом, а содержащих в себе учениях тьмы, написанных под явным, или прикрытым влиянием мрачного и всезлобного миродержца, из источника — разума, поврежденного грехопадением, во лжи человечестей, въ коварстве козней лщения (Ефес. IV, 14.), по выражению Апостола, писателями, которые безъ ума дмятся отъ ума плоти своея (Колос. II, 18.). Ближний мой, в любви к которому я должен искать спасения, соделывается для меня сетью, уловляющею меня в погибель, когда ум его уловлен сетями учения, мудрования лживых и льстивых. Мой собственный ум носит на себе печати падения, покрыт покрывалом мрака, заражен ядом лжи: сам он, обольщаемый миродержителем, расставляет для себя сети. Еще в раю стремился он неразборчиво и неосторожно к приобретению знания, для него гибельного, убийственного! По падении он сделался неразборчивее, опрометчивее: с дерзостью упивается чашею знания ядовитого, и тем решительно уничтожает в себе вкус и вожделение к Божественной чаше знания спасительного.

Для сердца моего сколько сетей! Вижу сети грубые и сети тонкие. Которые из них назвать более опасными, более страшными? Недоумеваю. Ловец искусен, — и кто ускользнет от сетей грубых, того он уловляет в сети тонкие. Конец ловитвы — один: погибель. Сети прикрыты всячески, с отличным искусством. Падение облечено во все виды торжества; человекоугодие, лицемерство, тщеславие — во все виды добродетели. Обман, темная прелесть, носят личину духовного, небесного. Любовь душевная, часто порочная, прикрыта наружностию любви святой; сладость ложная, мечтательная, выдается за сладость духовную. Миродержец всеми средствами старается удержать человека в его падшем естестве: и этого довольно, без грубых грехопадений, чтобы соделать человека чуждым Бога. Грехопадения грубыя вполне заменятся, по верным рассчетам ловца, гордостным мнением о себе христианина, довольствующегося добродетелями падшего естества и вдавшегося в самообольщение, — этим отчуждившегося от Христа.

Для тела сколько сетей! Оно само — какая сеть! Как пользуется ими миродержец! Посредством тела, снисходя его унизительным наклонностям и пожеланиям, мы приближаемся к подобию скотов бессловесных. Какая пропасть! Какое удаление, какое ниспадание от Божественного подобия! В эту глубокую, страшно далекую от Бога пропасть мы низвергаемся, когда предаемся грубым плотским наслаждениям, называемым, по их греховной тяжести, падениями. Но и менее грубые плотские наслаждения не менее пагубны. Ради их оставляется попечение о душе, забывается Бог, небо, вечность, назначение человека. Миродержитель старается содержать нас в непрестанном развлечении, омрачении, посредством наслаждений телесных! Через чувства, эти двери в душу, которыми она сообщается с видимых миром, он непрестанно вводит в нее чувственное наслаждение, неразлучных с ним грех и плен. Гремит в знаменитых земных концертах музыка, выражающая и возбуждающая различные страсти; эти страсти представлены на земных театрах, взволнованы в земных увеселениях: человек всеми возможными средствами приводится к наслаждению убившим его злом. В упоении им он забывает спасающее его добро Божественное и кровь Богочеловека, которою мы искуплены.

Вот слабое начертание сетей, расставленных миродержцем для уловления христиан. Начертание слабое, но едва ли оно не навело на вас, братия, справедливого ужаса, едва ли в душе вашей не родился вопрос:. “Кто же может избежать этих сетей?”

Картина страшная еще не кончена! Еще, еще возбуждается кисть моя, водимая словом Божиим, к живописи.

Что гласит слово Божие? Оно возвещает предсказание, сбывающееся в глазах наших, предсказание, что во времена последние, по причине “умножения беззакония изсякнетъ любы многихъ” (Матф. XXIV, 12.). Неложное слово Божие, более твердое, нежели небо и земля, возвещает нам умножение в последния времена сетей диавольских и умножения числа погибающих в этих сетях.

Точно! Гляжу на мир, — вижу: сети диавола умножились, в сравнении с временами первенствующей Церкви Христовой, умножились до бесконечности. Умножились книги, содержащия лжеучение; умножились умы, содержащие и сообщающие другим лжеучение; умалились, умалились до крайности последователи святой Истины; усилилось уважение к добродетелям естественным, доступным для иудеев и язычников; явилось уважение к добродетелям прямо языческим, противным самому естеству, взирающему на них, как на зло; умалилось понятие о добродетелях христианских, не говорю уже как умалилось, почти уничтожилось, исполнение их на самом деле; развилась жизнь вещественная; исчезает жизнь духовная; наслаждения и попечения телесные пожирают все время; некогда даже вспомнить о Боге. И это все обращается в обязанность, в закон. Отъ умножения беззакония изсякнетъ любы многихъ, и техъ, которые удержались бы в любви к Богу, если б зло не было так всеобще, если б сети диавола не умножились до такой бесчисленности.

Справедлива была печаль блаженного Антония. Тем справедливее печаль христианина нынешних времен, при зрении сетей диавольских; основателен плачевный вопрос: “Господи! Кто же из человеков может миновать эти сети и получить спасение?”

На вопрос преподобного пустынножителя последовал от Господа ответ: “Смиренномудрие минует эти сети, и оне не могут даже прикоснуться к нему”.

Божественный ответ! Как он отъемлет от сердца всякое сомнение, изображает в кратких словах верный способ победы над сопостатом нашим, способ расторжения, уничтожения многоплетенных его козней, устроенных при помощи многолетней и многозлобной его опытности.

Оградим смирением ум, не позволяя ему стремиться безразборчиво, опрометчиво к приобретению знаний, как бы новость их и важность их заглавий ни приманивали нашей любознательности. Охраним его от испытания лжеучений, прикрытых именем и личиною христианского учения. Смирим его в послушание Церкви, низлагая всякое помышление, взимающееся на разум Христов (2 Кор. Х, 5.), на разум Церкви. Прискорбен сначала для ума тесный путь послушания Церкви; но он выводит на широту и свободу разума духовного, пред которым исчезают все мнимые несообразности, находимые плотским и душевным разумом в точном повиновении Церкви. Не дозволим ему чтения о духовных предметах другого, кроме как в книгах, написанных писателями истинной Церкви, о которых сама Церковь засвидетельствовала, что они — органы Святаго Духа. Читающий святых писателей неприметно приобщается обитающему в них и глаголющему ими Святому Духу; читающий сочинителей еретических, хотя бы они своим еретическим сонмищем и украшены были прозванием святых, приобщается лукавому духу прелести (Святый Петр Дамаскинъ. Добротолюбие, ч. О рассуждении.): за непослушание Церкви, в котором — гордость, он впадает в сети миродержителя.

Как поступить с сердцем? — Привьем к этой дикой маслине сучец от маслины плодовитой, привьем к нему свойства Христовы, приучим его к смирению евангельскому, будем принуждать насильно к принятию воли Евангелия. Увидев его разногласие с Евангелием, непрестанное противоречие, непокорность Евангелию, увидим в этом противодействии, как в зеркале, наше падение. Увидев падение наше, восплачем о нем пред Господом, Создателем нашим и Искупителем, возболим печалию спасительною; дотоле будем пребывать в этой печали, доколе не узрим исцеления нашего. “Сердце сокрушенно и смиренно Богь не уничижить” ( Пс. L. 19.), преданием его в ловитву врагу. Бог — Создатель наш и полный Владыка: Он может воссоздать сердце наше, — и претворит Он сердце, неотступно вопиющее Ему плачем и молитвою, из сердца грехолюбивого в сердце боголюбивое, святое.

Будем хранить телесные чувства наши, не впуская чрез них грех в клеть душевную Обуздаем любопытное око и любопытное ухо; возложим жесткую узду на малый член тела, но производящий сильные потрясения, на язык наш; смирим бессловесные стремления тела воздержанием, бдением, трудами, частым воспоминанием о смерти, внимательною, постоянною молитвою. Как непродолжительны телесные наслаждения! Каким смрадом они оканчиваются! Напротив того тело, огражденное воздержанием и хранением чувств, омовенное слезами покаяния, освященное частыми молитвами, зиждется таинственно в храме Святаго Духа, соделывающего все покушения врага на человека безуспешными.

“Смиренномудрие минует все сети диавольские, и оне даже не могут прикоснуться к нему”.

Братие! Притча о блудном сыне должна занять всё внимание наше.

В ней, как в зеркале, видны все мы. Сердцеведец Господь в немногих словах и в лице одного человека представил, как обманчивая сладость греха удаляет нас от истинно-сладостной жизни по Богу, и как испытанная нами тяжесть греха для души и тела, побуждает нас, по действию благодати Божией, обратиться и многих действительно обращает опять к Богу, к жизни добродетельной.

Повторим её и побеседуем о том, как необходимо и как удобно грешнику обращаться к Богу.

И так, у одного человека было два сына. Когда они пришли в возраст, младший сказал отцу: дай мне следующую часть имения. И отец разделил имение.

Старший сын не взял своей доли и остался с отцом: знак, что он любил отца чистым сердцем, находил удовольствие в исполнении его воли (николиже заповеди твоя преступих) и удаляться от него почитал безумием.

А младший, спустя несколько дней после этого, собравши все свое имение, ушел из дому родительского в дальнюю сторону и там расточил свое имение, живя распутно. Из этого видно, что он имел не доброе и не чистое сердце, не был сердечно расположен к доброму отцу, тяготился его надзором и мечтал лучше пожить по воле своего развратного сердца. Но послушаем дальше, что случилось с ним в удалении от дома родительского.

Когда он прожил всё на чужой стороне не добрым порядком: настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться. И пошел, и пристал к одному из жителей той страны, а тот послал его на поля свои пасти свиней. И он рад был наполнить чрево свое кормом, который ели свиньи (желуди и мякина), но никто и этого не давал ему.

Пришедши же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего довольствуются хлебом с избытком, а я умираю тут с голоду. Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: «Родитель мой! я согрешил против неба и перед тобою, и уже не достоин называться сыном твоим: прими меня в число наемников твоих».

Встал и пошел к отцу своему: и когда еще он был далеко, увидел его отец его, и сжалился над ним, и пошел к нему на встречу, обнял его и поцеловал его; простил его вину, ввел его в дом свой, одел в лучшие одежды и сделал по случаю его возвращения пиршество (Лк 15, 11-32). Так погибший сын вошёл опять в любовь отца своего.

Братия! так поступает с нами и Отец небесный. Он не удерживает нас при себе силою, если мы, имея развратное и неблагодарное сердце не хотим жить по Его заповедям, а попускает нам удаляться от Него и узнать на опыте, как опасно жить по воле своего сердца, какое мучительное чувство недостатка мира и спокойствия испытывает душа, преданная страстям, какою постыдною пищею питается она: ибо что может быть постыднее пищи страстей?

Но не дай Бог никому остаться навсегда в этом удалении от Бога: вдали от Бога – верная и вечная погибель. Вси удаляющии себе от Тебе погибнут (Пс 72,27), говорит святой царь и пророк Давид. Нужно непременно обратиться с гибельного пути греха к Богу всем сердцем; и да будет уверен каждый, что Бог увидит его искреннее обращение, с любовью встретит его и по прежнему примет его в число детей Своих.

Согрешил ты? Скажи с полной решимостью в сердце: востав иду ко Отцу моему, и пойди к Нему самым делом. И лишь только успеешь ты выговорить в сердце эти слова; лишь только решишься твёрдо жить по воле Его, Он тотчас увидит, что ты возвращаешься к Нему: Он всегда не далеко от каждаго из нас (Деян 17,27); сейчас прольёт в сердце твоё мир Свой: тебе вдруг будет так легко и приятно, как, например, приятно бывает несостоятельному должнику, когда ему прощают его долг, или как приятно бывает нищему, которого вдруг одевают в лучшую одежду, или сажают за богатый стол.

Но при этом заприметьте, братия, сколько видов грехов или страстей, столько и возвратных путей к Отцу небесному: каждый грех или страсть есть путь в страну, далёкую от Бога. Ушёл ты дорогою неверия: воротись назад, да сознай все его безрассудство, перечувствуй сердцем всю его тяжесть, пустоту, гибельность, и стань твердою ногою на путь успокоительной, сладостной и животворной для сердца человеческого веры, и держись ее всем сердцем. Ушел ты по пути гордости: воротись назад и стань на путь смирения, а гордость возненавидь, зная, что Бог гордым противится.

Ушел по пути зависти: воротись с этой адской дороги и будь доволен тем, что Бог послал и помни, чье она исчадие:- первый завистник был диавол, и завистию диаволею грех в мир вниде (Прем 2,24); будь ко всякому доброжелателен. Если ушел путем вражды и гнева: воротись и стань на путь кротости и любви.

Помни, что ненавидяй брата своего, человекоубийца есть (1 Ин 3,15); или удалился ты от Бога чревоугодием и распутством: воротись и стань на путь умеренности и целомудрия, и помни всегда для руководства в жизни слова Спасителя: внемлите себе, да не когда отягчают сердца ваша объядением и пиянством и печалми житейскими (Лк 21,34) и слова покаявшегося блудного сына: согрешили мы перед Тобою и уже недостойны называться Твоими сынами: прими нас, хоть как наёмников: и Он верно примет нас, как детей. Аминь.

Всегда помни, что вера - это дар Небес, такой же талант как любовь, способность к музыке, к слову, рисованию. Ты же не станешь судить меня за то, что я не умею смешивать краски, или за то, что совершенно лишен музыкального слуха. Ты пожалеешь меня.

Посочувствуй и тем, кто не имеет дара веры. Они лишены значительно большего, чем дальтоник или глухой к музыке. Они не видят истинного смысла жизни; им никогда не познать сладости покаяния и молитвы; они не почувствуют дивного благоухания иного мира.

Почему-то двери веры для них закрыты.

Зато они умеют радоваться мелочам этой жизни. Они находят смысл и красоту в обычных вещах, они в большинстве своем по человечески добры, совестливы и прекрасны, ведь печать Божия ставится на всякой душе, приходящей в этот мир; и как говорил преподобный Серафим - "язычники спасутся по закону совести".

Поэтому никого никогда не суди. Отдай всякий суд в руки Божии...

Апостол Иаков так обратился к людям, слишком самоуверенным в своих человеческих планах: "Теперь послушайте вы, говорящие: сегодня или завтра отправимся в такой то город и проживем там один год и будем торговать и получать прибыль, вы, которые не знаете, что случится завтра: ибо что такое жизнь наша? Пар, являющийся на малое время и потом исчезающий. Вместо того, чтобы говорить: если угодно будет Господу, и живы будем, то сделаем то или другое, вы, по своей надменности, тщеславитесь: всякое такое тщеславие есть зло" (Иак. IV).

Казалось бы, это совершенно бесспорная истина, проверяемая на опыте каждого человека и каждого дня., - жизнь на земле есть "пар, являющийся на малое время". Можно ли строить слишком расчетливо жизнь на этом "паре"? Пар долго не держится, как и земная жизнь. Однако, расчеты человеческие обычно ведутся именно таким образом. В твердом убеждении своей прочности и непоколебимости, человек строит свою жизнь, борется, планирует, - не видя всей шаткости своей в мире, зависимости от непредвиденных обстоятельств, а за ними - всегда и во всем - от Бога. Бог есть хозяин видимого и невидимого бытия, настоящего и будущего (которое есть для нас уже мир невидимый). Мы, люди, так часто "тщеславимся" в своих планах и намерениях! И, вместо того, чтобы говорить, как советует апостол: "если угодно будет Господу, и живы будем, то сделаем то или другое", мы сразу, безапелляционно и самоуверенно говорим, что мы это - обязательно сделаем, то - построим и выполним, того мы непременно победим и одолеем... "Всякое такое тщеславие есть зло"; ибо им мы Господа Бога устраняем из мира, и так как Господь Бог есть истинный Хозяин всего, то мы сами себя лишаем его помощи и благословения. Да, слишком часто люди выражают эту неосновательную мысль, что их жизнь, успех и удача зависят только от них самих; и многие в мире даже хвалятся этим. Но таковые воззрения всё время рушатся пред глазами всего мира; "неожиданные" болезни наступают на людей; стихийные бедствия, землетрясения, физические и психические - войны, от которых все страдают; быстрое разрушение, казалось бы, налаженных семейств и целых обществ, гордых правящих партий и могущественных государств; "преждевременные" (как люди выражаются) смерти, находят на человечество, невзирая на возраст людей, и льется поток людской чрез край этого мира - в вечность. Поколения за поколением исчезают и история прошлых веков остается, как сон, иногда, как кошмар человечества; старые и молодые люди отходят в безвестную даль, уходят неожиданно для окружающих, среди своих планов и начатых дел... Логика человеческих расчетов рушится всё время. И нет вычислений, посредством которых можно было бы предвидеть будущий час и день каждого человека. Жизнь всех сохраняется лишь в Промысле Творца, и пределы каждого определяются только Им.

Но человек всё легкомысленно повторяет свое старое заблуждение, которое было замечено и так хорошо выражено почти 20 веков назад: "сегодня или завтра отправимся в такой то город, и проживем там один год"... и т. д. Неизменность житейской логики! Постоянство физических феноменов смены дня и ночи, прилива и отлива, всегдашняя горячность огня и холодность льда, - увлекает поверхностную мысль человека к выводу, что и его "завтра" и "послезавтра" с несомненностью и логичностью физических законов вытекают из его "сегодня"... Эту неосновательную мысль и ложную веру в постоянство и прочность земных ценностей и феноменов надо заменить истинной верой, в то, что люди, всегда и во всем зависят прежде всего от решений святой и великой воли Господней. "Если угодно будет Господу, и живы будем, то сделаем то или другое", - вот непогрешительная формула, относящаяся к нашему будущему, не только личному, но и всего человечества. Если мы вытесним, хотя бы немного, из своего сознания это неестественное отношение к жизни вытекающее только из нашего самомнения и самоуверенности, - мы сейчас же увидим всю невозможность и неразумность построений своего будущего только на таком песке, или лучше сказать паре, каковым является наша человеческая воля и наша физическая жизнь, - "Ибо что такое жизнь ваша, - пар, являющийся на малое время и потом исчезающий... "

Но вот, что удивительно: при всей своей слабости и смертности, человек есть, одновременно, и удивительная сила. Не физическая, не материальная, духовная; огромная, духовно-созидательная, или огромная духовно-разрушительная сила. Человек покоряет горы и океаны, хозяйничает в недрах земли, утверждает свою власть над воздухом, строит быстро и столь же быстро разрушает многое. Будучи физически слабее, недолговечнее и несовершеннее, во многих отношениях, животных и даже растений, он господствует над ними... Откуда у человека такая власть над миром, среди его ничтожества? Откуда у него такая сила над стихиями, среди всей паутинности его жизни? Ответ один - от духа, - от, невидимой, глазами его духовной сущности, драгоценной печати Высшего Разума в нем. Эту сущность и печать силы нездешней пытаются отрицать или выводить ее существование из материи; однако, сама энергия и сила этого отрицания, в материалистах, идет не от их материи, а от их духа, - пусть слепого и больного, но духа, носящего в себе печать высшего мира.

Святое Евангелие повествует нам о множестве чудес, которые сотворил во всей Своей земной жизни Господь наш Иисус Христос. Но то чудо, о котором мы слышали в сегодняшнем Евангелии, имеет особый характер, почему, между прочим, оно в году читается дважды: один раз — в Великом посту и потом еще раз — в один из воскресных дней (уже не во время поста).

В этом чуде мы видим, как вера человека дает ему силу, мужество и решимость добиться своей цели, если даже встречаются несомненные препятствия.

Один человек заболел болезнью, которая в Евангелии именуется расслаблением (по-нашему — паралич), и его друзья решили во что бы то ни стало принести его к Божественному Чудотворцу, о Котором слава гремела уже тогда по всей Палестине. Но когда друзья принесли его к дому, где учил Господь, то оказалось, что нет никакой возможности приблизиться к Нему, потому что Его окружала масса народа. У них была тяжелая ноша — они несли своего больного друга в переносной постели или на носилках и увидели, что им никак к Нему не пройти.

И вот тогда они не остановились перед совершенно необычным средством: поднявшись на плоскую, сделанную из черепицы крышу, они ее разобрали; быть может, хозяева дома особого удовольствия не испытывали, видя это, но они сделали свое дело и таким чрезвычайным способом добились того, что переносную постель, на которой лежал расслабленный, опустили прямо к ногам Спасителя.

Но как назидательно дальнейшее повествование об этом чуде! Евангелист говорит, что Спаситель, «видя веру их», говорит расслабленному: «...прощаются тебе грехи твои» (Лк 5, 20). Обратите внимание на слова «веру их»; не сказано «веру его», то есть самого расслабленного. Возможно, слова «веру их» относились и к нему, а может быть, и нет, потому что паралич мог его привести в полное расслабление и душевных, и телесных сил. У него самого вера могла и поколебаться, может быть, у него и не было твердой веры, но Господь видит «веру их», тех, кто принес этого больного и свою веру уже доказал своей решимостью и настойчивостью.

Видя веру их, Господь обращается к больному, но не говорит ему сразу «встань», а говорит ему: «Чадо, прощаются тебе грехи твои». Этим Господь сразу дает нам урок, что нужно смотреть, как говорят, в корень дела и прежде чем врачевать тело человека, нужно уврачевать его душу. Болезнь, прямо или косвенно, всегда есть результат греха. Если бы люди не грешили, то и не болели бы. И вот Господь показывает нам, как врачуется этот корень, и сначала исцеляет душу от греха, от болезни греховной.

Но тут получилось неожиданная «реакция» на слова Спасителя. Когда Он говорил: «...прощаются тебе грехи твои», то среди окружавших Его в это время были и Его враги, книжники и фарисеи, которые из этого случая не замедлили извлечь для себя повод к осуждению и порицанию. Они стали думать, что Он богохульствует, отпуская грехи, так как кто же может отпускать грехи, кроме одного Бога, и не подозревали того, что они в данном случае правы, потому что Отпускавший грехи был именно Бог воплощенный.

Тогда Господь показал им, что Он видит их мысли, и сказал: «Что вы думаете в сердцах своих? Скажите, что легче, по-вашему, сказать: прощаются тебе грехи или встань, возьми постель твою и иди?» (Лк 5, 24) По существу, сказать первое труднее. Ибо, действительно, отпускать грехи может только Бог или Его служитель, имеющий на это от Него власть и право. Сказать же «возьми постель твою и ходи» — значит действовать уже в порядках обычной нашей жизни. Но это — по существу.

А с внешней стороны — как и думали книжники и фарисеи и многие из народа — конечно, труднее сказать второе. Потому что сказать «прощаются тебе грехи» легко, а отпущены они или нет — кто может проверить? Сказал и сказал… А если сказать больному «возьми постель твою и иди», а он не встанет и не пойдет, то получится нехорошо. Поэтому, с человеческой точки зрения, судящей по внешности, труднее сказать второе.

Вот Господь: «...чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи… тебе говорю — обращается Он к расслабленному — встань, возьми постель твою и иди в дом твой» (Лк 5, 24) (то есть — чтобы вы знали, что у Меня есть та власть, о которой вы говорите и которая принадлежит только Богу, Я делаю на ваших глазах то, что с вашей точки зрения гораздо труднее, — исцеляю расслабленного).

Но я еще раз хочу повторить то, что для нас с вами необходимо всегда помнить: врачевать больного человека нужно с основы.

Вот почему верующие люди, когда они серьезно заболевают и когда вокруг них идут разговоры о том, чтобы пригласить врача, а может быть, созвать консилиум, говорят: «Сначала призови ты служителя Церкви, он укрепит меня Таинствами церковными — исповедью, принятием Святых Таин и соборованием (или елеосвящением — Таинством, специально назначенным для врачевания). И когда душа моя будет освобождена от тяжести греховной, тогда лечите и мое тело». Так и нужно всегда поступать.

А ведь нам, духовникам, сплошь и рядом приходилось встречаться с печальными случаями, когда человек болен тяжело и опасно, ему грозит смерть, а окружающие его и родные не приглашают к нему священника, говоря: «Мы боимся его испугать».

Разве можно руководиться такими соображениями, когда человек, быть может, стоит вплотную перед концом своей жизни? Как же лишить его главного — того, что необходимо для отходящей души? Нет! Не приглашают служителя Церкви! Говорят: «Боимся испугать».

А между прочим, нужно иметь в виду и то, что человек, который сознает, что его болезнь может кончиться смертью, уже совсем по-другому смотрит на все — у него иное восприятие. Мне, грешному, приходилось причащать за долгие годы священства многие сотни, а может быть, и тысячи больных, и я не помню ни одного случая, чтобы больной испугался. Наоборот — больные всегда с радостью встречают служителя Церкви, несущего им благодатное укрепление и освящение.

Это и есть то первое и главное, что необходимо сделать для больного, а потом уже делать все остальное, то есть врачевать его земными лекарствами. Но прежде всего надо уврачевать его бессмертную душу. Аминь.

Эта простая и удивительная по глубине проповедь коснулась сердца, и напомнила тот чудесный свет Божественного присутствия, который изливался свыше в первые годы моего близкого хождения с Живым Богом... Спустя 20 лет многое изменилось как в духовной жизни, так и во внешнем, но Дух Святой вновь и вновь возвращает взгляд сердца к этому фундаменту - полнота души в Божественном присутствии...

…ибо они насытятся (Мф. 5: 6)

Человек, ищущий Бога и стремящийся иметь связь с Ним, насыщается Божиим присутствием, по словам Давида: «А я в правде буду взирать на лице Твое; пробудившись, буду насыщаться образом Твоим» (Пс. 16: 15). То есть он насытится, когда увидит Божие присутствие и вкусит бытие Его. И опытом доказано, что человек, который имеет личные отношения с Богом, не чувствует в себе пустоты. Благодать Божия имеет удивительное свойство: независимо от того, великий ли святой подвизается, чтобы встретить Бога, или обычный человек, каждый получает знание и опыт благодати, вкушает ее, переживая Божественное присутствие. Независимо от того, много благодати в человеке или мало, у него не появляется чувства, будто в душе его вакуум. Человек, который живет с Богом, чувствует полноту, абсолютную полноту. Потому он не испытывает тяги к чему-то другому, в чем он имел потребность раньше, чтобы заполнить свою пустоту, потратить время или утолить интерес. Мы часто спрашиваем, не грех ли то или другое. Например, грех ли курить? Грех ли пить? Грех ли ходить на дискотеки или известно, куда сейчас ходят? Грех ли все это?

Мы не можем отвечать на эти вопросы, потому что это неправильные вопросы. Если отвечать на них прямо, то ответ будет неправильным. Но мы можем сказать, что человек, который имеет связь с Богом, не имеет потребности курить, пить или бродить по улицам, чтобы убить время. Он чувствует в себе полноту, уравновешенность, и это побуждает его беречь себя от всего лишнего, чтобы оставаться уравновешенным и счастливым. Мы много заботимся о том, чтобы заполнить свою жизнь тысячью вещей. Например, есть люди, которые от пустоты в себе поддаются мании покупать. Это, конечно, неплохо поддерживает торговлю, но для самого человека становится духовной проблемой.

Церковь говорит нам о нестяжании: не стремись чем-либо обладать, чтобы ни от чего не зависеть; довольствуйся тем, что имеешь; другие вещи тебе не нужны. Нестяжание считается главной добродетелью монашества – иноки не могут что-либо иметь. Почему? Чтобы научиться не основывать свою жизнь на подпорках, чтобы научиться стоять прямо. Чтобы не было беспокойства о том, как заполнить пустоту какими-то низкими вещами и отбросами, или, по словам старца Паисия, не копить балласта в своем сердце, чтобы потом не пришлось искать целую бригаду для очистки от того мусора, который ты в себе собрал.

Однажды старцу Паисию принесли кофеварку. У него не было ничего подобного, так как он не занимался приготовлением пищи. Была только банка из-под молока, которую он приспособил для кипячения воды, чтобы заваривать чай для гостей. Увидев, как он готовит чай, ему и принесли кофеварку. Старец Паисий сказал дарителю: «Зачем ты принес мне кофеварку, если мне даже некуда ее поставить? Значит, нужно, чтобы ты принес мне для нее полку, а также понадобятся и гвозди, чтобы прибить полку к стене. Затем понадобится средство для мытья этой посуды, да еще нужно будет узнать, какое… Так что оставь себе кофеварку, а я могу и дальше довольствоваться банкой, которая служит мне уже очень давно».

Когда я пришел к старцу Паисию, то одновременно и удивился, и ужаснулся его полному нестяжанию. У него не было ничего. Не знаю, можете ли вы представить, что человек живет в доме, где нет абсолютно ничего. В его комнатке стояло несколько деревянных ящиков, на которых сверху лежали два-три старых одеяла. На стенах висели бумажные иконы. Когда он переселялся, то брал две сумки и уходил. Зимой, когда было холодно, он одевался во все свои одежды и говорил в шутку, что если куда-то идет, то не имеет нужды за чем-то возвращаться, поскольку вся его одежда при нем. После его кончины искали, что бы можно забрать из его вещей, и ничего не нашли.

Однажды к нему пришел некий человек. Видя, что посетителю холодно, старец дал ему одежку, и у гостя возникла «блестящая идея» срезать пуговицы и забрать их себе как благословение. Так и унес их с собой. Старец потом увидел, что пуговиц нет – ни одной… И что же он сделал? Нарезал веточек и приладил их вместо пуговиц.

Большая беда, когда человек имеет пустоту в себе. Она возникает от преизбытка вещей, тех простых вещей, которые, если их спросишь, не ответят. Это пустота в душевном мире человека. Не следует оставлять чего-либо без ответа. Мы должны быть внимательны в ответах, когда нас спрашивают. Особенно необходимо отвечать, когда спрашивают дети. Не оставляйте без внимания вопросы ваших маленьких детей. Отвечайте им серьезно, а не наивно и по-детски, отговорками. Серьезно, но как детям, чтобы они могли понять, что ответ будет серьезным и правильным. Когда мы не имеем ответа на все, что нас окружает, тогда в нашем душевном мире появляются пустоты.

А когда человек устанавливает отношения с Богом, то прекращаются поиски, которые были у него прежде. Тогда он спрашивает себя: «И зачем прежде я занимался всем этим, мотался направо и налево, ходил развлекаться, чтобы скоротать время, нуждался во всех этих вещах, по часу сидел перед зеркалом, стоял столько часов тут и там?» – и не находит причин этому. Иногда эта суета выглядит немного смешной. Как-то раз я, стоя у перехода в ожидании сигнала светофора, заметил парикмахерский салон и увидел через окно пришедших туда бедных женщин. Можно пожалеть их, видя, чего они там терпят и сколько времени на это тратят. И ведь довольно часто, чаще, наверное, чем раз в год. А есть люди, которые ходят туда каждый день или через день. Смотреть на это – мука. Не говорю уж о том, что это не нужно… Главное же, что хочу сказать: человек не может насытиться искусственной пищей. Не достаточно ему и детской пищи. Даже в духовных вещах.

Человек становится внутренне устойчив, когда питается твердой пищей. Эта твердая пища есть Божие присутствие. Действительно, тогда человек чувствует полноту, насыщенность и счастье. Только тогда он может ощутить истинную радость, свободу и величие своей человеческой жизни. Не знаю, чувствовали ли вы когда-нибудь, что можно глядеть на себя и радоваться своему существованию – не по самолюбию, не из нарциссизма, а видя, с какой мудростью и изяществом Бог сотворил мир и человека, каждого из нас и нас самих. В таком состоянии человек идет к Богу с великой благодарностью, и когда ощущает эту полноту, тогда не испытывает таких болезненных эмоций, как ревность, зависть, боязливость, подозрительность, всех этих «он мне сказал», «он мне сделал», «он у меня отнял». Объективно это все может быть действительно так: сказал, сделал, отнял – но в нашем душевном мире все это не оставляет никаких пустот, потому что ничего не значит для нас. Важно то, что мы в себе имеем полноту связи с Богом и нас наполняют слова Христовы. Человек насыщен и заполнен Божественным присутствием.

Когда мы чувствуем потребность сделать что-то, нужно спросить себя, зачем мы это делаем. Для чего, например, нам нужна эта вещь? Чтобы заполнить нашу пустоту? Чтобы придать смысл своей жизни? Чтобы подтвердить свое существование? Или потому что подчиняемся внешним потребностям, поскольку наша связь с Богом не единственное, что должно быть? И так, если анализировать все проблемы: общественные, семейные, личные, то человек в конце концов доходит до самого себя. А дойдя до себя, он продолжает дальше и находит, откуда все это проистекает – от отсутствия связи с Богом. От этого происходит все прочее зло, и все становится таким, каким мы это знаем. Внешние мировые проблемы: войны, голод, нищета, преступность, наркотики – плоды этого древа. Проблема человека, который принимает наркотики, состоит не только в употреблении наркотиков – это лишь плод. За наркотиками сокрыты тысячи других вещей, целая история. Почему этот человек принимает наркотики? Как он до этого дошел? Почему нуждается в них? Если имеешь внутреннюю полноту, станешь ли их искать? Когда он совершает падение, то лишается свободы и становится рабом наркотиков. Так же и с любой страстью. Говоря о «борьбе со страстями», мы свидетельствуем о рабстве перед страстью, о потребности в ней, что означает: внутри нас не устроено все так, чтобы действовать совершенно. Это значит, что у тебя есть пустоты, и потому возникает нужда в заместителях, чтобы насытить твой голод. Это значит, что у тебя есть богословская проблема – проблема отношений с Самим Богом.

Когда мы достигнем места упокоения и нам дано будет "познать, подобно как мы познаны" (1Кор.13:12), - тогда, бросая взгляд на всю протекшую нашу жизнь, мы увидим связь между перенесенными испытаниями и достигнутой ими целью. Тогда мы будем всею душою благодарить Господа, возлюбившего нас настолько, чтобы не пощадить нас, когда в нашем неведении мы о том просили. Мы постигнем тогда, что Он, действительно, "расплавил и испытал" (Иер.9:7; 1Пет.4:12) в огненном искушении избранных Своих, чтобы очистить их и обратить к Себе. То, что всего более огорчило нас в жизни, произвело в нас, быть может, внутренний переворот, который спас нас от опасности, грозившей нашей душе. Придет время, когда мы будем благословлять то испытание, которое заставило нас пролить много слез, и скажем, подобно Давиду: "благо мне, что я пострадал, дабы научиться уставам Твоим" (Пс.118:71).

То, что мы считали несчастьем, превратится для нас во благо, и та слава, которая откроется, усладит для нас навеки все перенесенные страдания. Но не забудем, что апостол Павел сказал эти слова, когда еще был на земле, среди окружающей его скорби и тесноты. Он предчувствовал, предвкушал небесную славу, потому что среди самого огненного горнила "смотрел не на видимое, которое временно, но на невидимое, которое вечно" (2Кор.4:18).

Дай Бог и нам жить "верою, а не видением", и с "терпением упования" проходить земной путь, измеряя любовь Божию не своими опытами, а Крестом Иисуса Христа!

Из дневников христианской мученицы

Христианство, как небесная любовь, возвышает душу человека. Я счастлива: чем меньше надежды, тем сильнее вера. Бог знает, что для нас лучше, а мы нет. В постоянном смирении я начинаю находить источник постоянной силы. ''Ежедневное умирание – это тропа к ежедневной жизни''… Жизнь – ничто, если мы не знаем Его, благодаря Кому живем.

Чем ближе душа приближается к Божественному и Вечному Источнику Любви, тем полнее раскрываются обязательства священной человеческой любви, и тем острее укоры совести за пренебрежение к малейшим из них.

Любовь не вырастает, не становится великой и совершенной вдруг и сама по себе, но требует времени и постоянного попечения.

Истинная вера проявляется во всем нашем поведении. Это как соки живого дерева, которые доходят до самых дальних веточек.

Основа благородного характера – абсолютная искренность.

Истинная мудрость состоит не в усвоении знаний, а в правильном применении их во благо.

Смирение не в том, чтобы рассказать о своих недостатках, а в том, чтобы вынести, как о них говорят другие; в том, чтобы слушать их терпеливо и даже с благодарностью; в исправлении недостатков, о которых нам говорят; в том, чтобы не испытывать неприязни к тем, кто нам о них говорит. Чем смиреннее человек, тем больше мира в его душе.

Во всех испытаниях ищи терпения, а не избавления; если ты его заслуживаешь, оно скоро к тебе придет… Иди вперед, ошибайся, падай и снова вставай, только продолжай идти.

Религиозное воспитание – самый богатый дар, который родители могут оставить своему ребенку; наследство никогда не заменит это никаким богатством.

Смысл жизни не в том, чтобы делать то, что нравится, а в том, чтобы с любовью делать то, что должен.

Для большинства из нас главное искушение – это потеря мужества, главное испытание наших сил – в монотонном ряде неудач, в раздражающей череде прозаических трудностей. Нас изматывает дистанция, а не темп. Двигаться вперед, выбирая правильный путь, пробираться к слабо мерцающему свету и никогда не сомневаться в высшей ценности добра, даже в малейших ее проявлениях – это обычная задача жизни многих, и, выполняя ее, люди показывают, чего они стоят.

Самопожертвование – это чистая, святая, действенная добродетель, которая увенчивает и освящает человеческую душу.

Чтобы взойти по великой небесной лествице любви, надо самому стать камнем, ступенькой этой лествицы, на которую, поднимаясь наверх, будут ступать другие.

Религия, которую вдохновляет слово Христа, - солнечная и радостная. Радость – это отличие христианина. Христианину никогда не следует впадать в уныние, никогда не следует сомневаться в том, что добро победит зло. Плачущий, жалующийся, напуганный христианин предает своего Бога. Неисчислимыми путями проявляется в жизни слово Христа, запавшее в сердце. В беде оно приносит нам утешение, в минуты слабости – силу.

Важный труд, который человек может сделать для Христа, - это то, что он может и должен делать в своем собственном доме. У мужчин есть своя доля, она важна и серьезна, но истинным творцом дома является мать. То, как она живет, придает дому особую атмосферу. Бог впервые приходит к детям через ее любовь. Как говорят: ''Бог, чтобы стать ближе всем, создал матерей'', - прекрасная мысль. Материнская любовь как бы воплощает любовь Бога, и она окружает жизнь ребенка нежностью… Есть дома, где постоянно ярко горит лампада, где постоянно говорят слова любви ко Христу, где детей с ранних лет учат тому, что Бог их любит, где они учатся молиться, едва начав лепетать. И, спустя долгие годы, память об этих священных мгновениях будет жить, освещая темноту лучом света, вдохновляя в период разочарования, открывая секрет победы в трудной битве, и ангел Божий поможет преодолеть жестокие искушения и не впасть в грех.

Как счастлив дом, где все – дети и родители, без единого исключения – вместе верят в Бога. В таком доме царит радость товарищества. Такой дом, как преддверие Неба. В нем никогда не может быть отчуждения.

Воображение — способность человеческого ума к построению образов и предположений, категорически воспрещенная в молитвенном делании христианского подвижника.

Деятельность человеческого воображения неразрывно связана с силой человеческого ума. Эта деятельность вполне приемлема во многих областях человеческого творчества – науке, искусстве и пр. Однако она лишается всякого значения в молитвенной жизни, не имеет никакого положительного смысла для познания Бога.

Источник духовной жизни – Сам Бог, а не созданные человеком образы и догадки. Познание Бога нисходит от Самого Бога, подается через Его Божественную благодать. Оно не достигается собственными человеческими усилиями, а потому требует решительного запрета на деятельность воображения. Человек познает Бога настолько, насколько Сам Бог открывается Ему. Тварное создание не в состоянии заменить это Богопознание деятельностью тварного ума и всякая подобная замена ведет к духовной деградации человека, к духовной гибели. Если в области науки и культуры воображение имеет положительную ценность, то в деле Богопознания оно способно причинить вред человеческой душе, заменяющей Бога своими чувственными образами.

«Воображение и память суть не что иное, как отпечатление всех тех чувственных предметов, которые мы видели, слышали, обоняли, вкушали, осязали. Можно сказать, что воображение и память суть одно внутреннее общее чувство, которое воображает и помнит все, что внешним пяти чувствам пришлось прежде того перечувствовать. И некоторым образом внешние чувства и чувственные предметы походят на печать, а воображение на отпечатление печати, - учит прп. Никодим Святогорец. - Бог есть вне всех чувств и всего чувственного, вне всякого вида, цвета, меры и места, есть совершенно безобразен и безвиден, и хотя везде есть, но есть превыше всего; то Он есть и вне всякого воображения… Отсюда само собою следует, что воображение есть такая сила души, которая по природе своей не имеет способности пребывать в области единения с Богом».

«Ум, во время молитвы, должно иметь и со всею тщательностью сохранять безвидным, отвергая все образы, рисующиеся в способности воображены: потому что ум в молитве предстоит невидимому Богу, Которого невозможно представить никаким вещественным образом. Образы, если их допустить ум в молитве, соделаются непроницаемою завесою, стеною между умом и Богом. …

Если б во время молитвы твоей представился тебе чувственно или изобразился сам собою в тебе умственно, вид Христа, или Ангела или какого Святого, — словом сказать, какой бы то ни было образ, — никак не принимай этого явления за истинное, не обрати на него никакого внимания, не вступи с ним в беседу. Иначе непременно подвергнешься обману и сильнейшему повреждению душевному, что и случилось со многими. Человек, до обновления его Святым Духом, неспособен к общению со святыми духами. Он, как находящийся еще в области духов падших, в плену и в рабстве у них, способен видеть только их, и они нередко, заметив в нем высокое мнение о себе и самообольщение, являются ему в виде Ангелов светлых, в виде Самого Христа, для погубления души его.

Самый опасный, неправильный образ молитвы бывает тогда, когда молящийся сочиняет силой своего воображения мечты или картины, заимствуя их по видимости из Священного Писания, в сущности же из собственного состояния, из своего падения, из своей греховности, из своего самообольщения. Этими картинами он льстит своему самомнению, своему тщеславию, своему высокоумию, своей гордости, обманывает себя. Очевидно, что все сочиняемое мечтательностью нашей падшей природы, извращенной падением природы, не существует на самом деле, есть вымысел и ложь, столь свойственные, столь возлюбленные падшему ангелу. Мечтатель, с первого шага на пути молитвенном; выходит из области истины, вступает в область лжи, в область сатаны, произвольно подчиняется влиянию сатаны.

Мечтательность в молитве еще вреднее рассеянности. Рассеянность делает молитву бесплодною, а мечтательность служит причиною плодов ложных: самообольщения и (называемой так святыми отцами) бесовской прелести».

Иногда просто молчать и слушать…

Приходить, когда не приглашают, но очень ждут… Взять за руку и согреть своим теплом… Смотреть таким взглядом, в котором есть уверенность, что все будет хорошо…

Уметь понять и простить, даже не смотря на боль… Помочь, а не предлагать помощь из вежливости… Уметь остаться, даже когда гордость велит уйти…

Улыбнуться, чтобы подарить немного тепла и света…Знать, что самое трудное всегда можно пережить…

Уметь быть рядом, понять, простить, поддержать...



Любовь приобретается путем работы над собой, путем насилия над собой и путем молитвы... Посылает Господь какого-нибудь человека, надо отнестись к нему внимательно, подойти к нему, войти в его положение, посвятить ему уголок своего сердца. Так постепенно все новые и новые люди будут входить в наше сердце, и наше сердце будет все расширяться и расширяться. Мы должны подражать любви Божией.

Случай сделать добро кому-нибудь есть милость Божия к нам. Поэтому мы должны бежать – стремиться всей душой послужить другим. А после всякого дела любви так радостно, так спокойно на душе, чувствуешь, что так и нужно делать; хочется еще и еще делать добро. После этого будешь искать – как бы кого еще обласкать, утешить, ободрить. А потом в сердце такого человека вселится Сам Господь: "Мы придем и обитель у него сотворим" (Ин. 14, 23).



Когда вы сострадаете болезнующим и соучаствуете скорбящим, неся вместе и свои скорби, то вы истинно прямой дорогой следуете к Царствию Божию.





Выйди в лес и закричи: «Друг мой! Возлюбленная сестра!..» И отголосок будет отвечать то же. Закричи: «Дура, негодная!» и проч., и отголосок такой будет. Поверь мне, что в соотношении душ, в общении духовном, сочувствие бывает как верный отголосок. Итак посмотри прежде в свое сердце: верно есть в оном нерасположение.





И подавайте, подавайте воды всякому, кто будет нуждаться, — подавайте стакан, наполненный самым простым участием ко всякому человеку, нуждающемуся в нем. Этой воды во всяком месте целые реки, — не бойтесь, не оскудеет, почерпните каждому по стакану.





Главная причина нашей готовности помочь кому-либо заключается в сочувствии к просителю, в любви к нему и в понимании угрожающего ему бедственного положения. И когда проситель в нашей любви к нему и сострадании находит эту готовность, тогда он уверен в успехе своего прошения об избавлении от несчастья. Какою же сильною уверенностью в готовности Господа нашего Иисуса Христа внимать нашим молитвам и помогать нам должны мы исполниться при воспоминании о страданиях и Кресте Христовых! Возможны ли вернейшие свидетельства Его безграничной любви к нам, нежели свидетельства, представленные Его крестными страданиями за нас, недостойных? Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13).





Надо заставить его по-доброму обеспокоиться, озадачить его, чтоб он сам захотел себе помочь. Для того, чтобы дать другому воды, надо, чтобы он жаждал. Попробуй, заставь есть того, у кого нет к тому охоты, – да его вырвет.

Надо всегда испытывать себя: «Для чего я хочу сказать это? От чего я исхожу? Больно ли мне за ближнего, или же я хочу сказать это для того, чтобы показать себя хорошим, покрасоваться?».

Для того, чтобы молитва была настоящей, нужно испытывать боль за людей.





Одно срубленное и очищенное дерево быстро катилось по подкосу на человека. Я видел это, но от великой скорби не мог ему крикнуть: «уйди скорей»; у меня заболело и заплакало сердце, и дерево остановилось. Человек этот был для меня чужой: я не знал его, а если бы это был родной, то, думаю, вряд ли остался бы я жив.





Являйтесь сами ангелами в том кругу, в котором живёте и действуете. Будьте всякий по силе Ангелом утешителем, Ангелом помощником, Ангелом избавителем, Ангелом руководителем, Ангелом, готовым облегчать всякую тяготу и скорбь, о коих сведаете вы в окружающих вас.





Молясь о людях, молись об них как о себе, ибо мы едино, как чада Отца Небесного.

Когда тебя попросят помолиться о спасении кого-либо от какого-либо бедствия, то скажи в себе: «Буди благословенна вера ваша, по вере вашей да даст Господь исполнение моей недостойной маловерной молитвы и да приложит мне веру».

Молясь за живых и умерших и называя их по именам, надобно от всего сердца, с любовию произносить эти имена, как бы нося в душе те лица, имена которых поминаешь, подобно как доилица носит и греет своя чада (1 Сол. 2. 7)... Великая разница между бесчувственным перечнем имен и между сердечным поминанием их: одно от другого отстоит как небо от земли.

При молитвах наших за ближних Господь смотрит на сердца наши – искренно ли мы желаем спасения и всякого блага нашим ближним, как себе; во-вторых, на то, искренно ли мы гнушаемся грехом и любим покаяние и добродетель; в-третьих, на то, любим ли мы искренно Господа и сердечно ли преданы Ему; в-четвертых – не гневаемся ли на кого, не враждуем ли.




Не возносись, когда ты помолился за других и был услышан: потому что это вера их подействовала и совершила.

Грешники, не радеющие о своем спасении, чтобы заглушить в себе голос совести, обыкновенно утешая себя надеждою на милосердие Божие и на безнаказанность, говорят: "Бог милостив, все ничего, все пройдет", – и продолжают грешить.

Знайте, братие, что надежда таких людей на милосердие Божие напрасна и надежда на безнаказанность тщетна. Бог прощает только грешников кающихся и заботящихся о своем исправлении, а к таким, как вышеупомянутые люди. Он правосуден и наказывает их не только в будущей жизни, но и в настоящей.

Одна женщина, бывши в Саровской пустыни, пожелала от своего усердия видеть великого подвижника отца Серафима. Старец принял ее с отеческой любовью и наряду с прочими советами и наставлениями стал говорить ей о том, чтобы она убедила своего мужа исправить себя от невоздержания, дерзости, несправедливых притеснений и немилосердия к ближним.

К этому преподобный прибавил: "Если муж твой не оставит этих страстей, вкоренившихся в нем, то он непременно будет наказан Богом". Говоря последние слова, он взял с печи пучок спичек, подал их женщине и сказал: "На, возьми эти спички и храни их".

Женщина, когда отец Серафим начал говорить о наказании мужа ее гневом Божиим, сильно смутилась этим и после много рассуждала со своими домашними и знакомыми о простом, но странном подарке отца Серафима, но никто не мог растолковать его значения.

Наконец, наступил страшный час, в который разъяснилось значение подарка и само предсказание дивного старца исполнилось.

В один день небо отовсюду начало покрываться тучами, и к вечеру собралась ужасная гроза. Весь народ обратился с молитвой к Богу, стала молиться и упомянутая женщина. Между тем в это страшное время двое малолетних детей ее спали: один подле окна, а другой несколько дальше. Вдруг ужасный удар грома разразился над домом ее, и в одно мгновение вслед за сверкнувшею молнией оторван был от окна деревянный карниз и расщеплен в мельчайшие спички; большая часть их вонзилась в лицо и бороду ее мужа, и, пораженный этим ударом, он вскоре умер. Между тем, к немалому удивлению всех, ни дети этой женщины, спавшие близ самого окна, ни сама она нисколько не были задеты этим ударом.

После этого женщина невольно вспомнила слова отца Серафима и тогда только поняла значение его странного, как казалось, подарка, удивляясь его чудной прозорливости.

Итак, не радеющие о своем спасении, если не оставят своей греховной жизни, пусть не льстят себе надеждой ни на милосердие Божие, ни на безнаказанность и из приведенного примера пусть убедятся в той истине, что грешников нераскаянных Господь не оставляет без наказания иногда еще и в этой жизни.

А убедясь в этом, чтобы не подвергнуться на будущее время праведному гневу Божию, пусть прежде всего переменят греховную жизнь на добродетельную и после того уже, когда утвердятся в последней, смело пусть надеются н на милосердие Божие, и, несомненно. Господь простит их и от наказания избавит, о чем свидетельствует Он Сам через пророка Своего: Если народ... обратится от своих злых дел, Я отлагаю то зло, которое помыслил сделать ему (Иер. 18,8). И то же подтверждает книга пророка Ионы, где сказано: И увидел Бог дела их (ниневитян), что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел (Иона 3,10).

Спешите же, доселе не радевшие о своем спасении, к покаянию и исправлению своей жизни, и Господь прошлое ваше забудет и вместо наказания милостями Своими посетит вас. Аминь.

Замечательно, что незадолго до того, когда даже ближайшие ученики, не разумея смысла слов Христа, старались отклонить Его от страдания, на которое Он и пришел в мир, два ветхозаветных мужа, Моисей законодатель и Илия, восстановивший служение истинному Богу, беседовали с Ним на горе Преображения именно "об исходе" Его. Им, просвещенным небесным светом, ясно было все значение этого ни с чем не сравненного, все затмевающего "исхода", совершившего дело спасения человечества, ничем иным не совершенное: ни Синайскими громами, ни законом, ни вдохновенными пророческими словами.

Уразумел пророк Илия ничтожество того, что он старался исполнить, пред тем подвигом, которому надлежало совершиться в Иерусалиме. И ветер, и буря, и землетрясение - ничто перед "веянием тихого ветра благодати", которую принес Господь на землю. Царство внутреннее, несокрушимое, воздвигнутое без внешней силы и блеска, навеки упроченное в сердцах смертью и жизнью Сына Божия.

Илия скрывался в пещере; буря пронеслась перед ним, раздирая горы и сокрушая скалы, и послышался голос: "Выйди и встань на горе перед лицем Господним" (3 Цар. 19, 12). После "веяния тихого ветра" вышел Илия из пещеры. Тихий голос Божий вызвал его оттуда и указал ему служение: "Пойди в Дамаск...", и утешил его тем, что есть еще в Израиле 7000 мужей, не преклонивших коленей перед Ваалом. "Выйди и встань... перед лицем Господним".

Выйди из своей пещеры, из своего уныния и страха; выйди из своих мыслей и чувств и вдохни в себя горний Божий воздух. Господь скажет и тебе: "Выйди", - и не в твоей пещере, а в руке Своей, за тебя израненной, Он укроет тебя от страшной власти тьмы, от разочарования и всякого зла. И если ты, как Илия, покорно примешь Божие воспитание, Божие бремя и Божий пути, созревая в уединении и в смирении, верно повинуясь всем условиям этого воспитания, то знай, что благой и вечный плод дарован будет твоему служению; плод, сокрытый, быть может, до времени, но несомненный, выращенный тем благодатным "тихим веянием" Божиего Духа, Который, оживив твою душу, поведет ее "от силы в силу", в Божию славу.

Достаточное утешение во всем – страдать за Христа; будем повторять это божественное изречение, и прекратится боль всякой раны. А как, скажешь, можно страдать за Христа? Положим, что кто-нибудь оклеветал тебя просто, не за Христа. Если ты мужественно перенесешь это, если будешь благодарить, если станешь молиться за него, то все это сделаешь ты для Христа. Если же будешь проклинать, досадовать, стараться мстить; то, хотя это тебе и не удастся, ты будешь терпеть не для Христа, но еще получишь вред и лишишься плодов по своей воле. Ибо от нас зависит – получать от бедствий пользу, или вред; это зависит не от свойства самих бедствий, а от нашего произволения. Представлю пример. Иов, испытав столько бедствий, перенес их с благодарностию, и был оправдан, – не потому, что страдал, но потому, что, страдая, переносил все с благодарностию. Другой, испытывая такие же страдания, – или лучше, не такие, потому что никто не страдает так, как Иов, а гораздо меньше, – гневается, досадует, проклинает весь мир, ропщет на Бога; такой человек осуждается и наказывается не потому, что страдал, но потому что роптал на Бога.

Нам нужно иметь душу твердую, и тогда ничто не будет для нас трудным; напротив, для слабой души нет ничего нетрудного. Если дерево глубоко пустит свои корни, то его не может поколебать и сильная буря; если же оно будет распростирать их не глубоко, на поверхности, то и слабый порыв ветра вырвет его с корнем. Так и с нами: если мы пригвоздим плоть свою страхом Божиим, то ничто не поколеблет нас; если же оставим ее на свободе, то и слабое нападение может поразить и погубить нас.