Требуется самораспятие

для восстановления нас в первобытное состояние

Вчера пели мы: радуйся, Благодатная; ныне поем: Кресту Твоему покланяемся, Владыко. Вчера мы восхваляли Пресвятую Богородицу за то, что Ею к нам Вышний нисшел есть; ныне восхваляем Ее за то, что Она есть таинственный рай, имже крестное, живоносное на земли насадися древо. Вчера святая Церковь хотела возвесть нас до чувства радости избавления; ныне хочет она воодушевить нас к подъятию скорбей крестоношения. Что бы значило такое сочетание? Что внушается нам и какой урок дается чрез это? Сим внушается нам, что без крестоношения нет истинных радостей. Хочешь радоваться - понеси прежде крест. Радость - цель; крест - средство. Хочешь первой - возжелай последнего. Хотя показанное сочетание христианских празднственных воспоминаний не есть необходимое, а случилось только в сем году, тем не менее, однако ж, не неуместно занять ваше внимание объяснением, как и почему путь к радости лежит чрез крест.

Радость и веселие должны принадлежать нам по природе нашей. Бог создал человека по образу и по подобию Своему. Но как Бог есть всеблажен, то и человек долженствовал выйти из рук Творца обладателем блаженства. Так и было вначале. Человек блаженствовал и внешне, и внутренне. Но потом, по зависти диавола, будучи прельщен, преслушал заповедь Божию, чрез грех расстроил себя и вместо радости и веселия наследовал смятение и страх. Тогда в соответствие внутреннему, а вместе и в наказание Бог отнял у него и внешнее блаженное жилище. И стал человек обременен скорбями и печалями всесторонне. Теперь очевидно, что желающему снова возобладать радостию и веселием надо уничтожить прившедшее в него падением повреждение и восставить себя в первоначальный чин и устроение. Как только сие совершится, радость и веселие опять водворятся в нас, сроднятся с нами, как сродно нам, например, дыхание. Что же для сего надо сделать? Надобно распять себя - и вот почему!

Посмотрите, что сделалось с нами в падении! Апостол Павел то зло, которое пришло к нам чрез падение, именует человеком ветхим или греховным. Объясняя сие, Макарий Великий говорит, что чрез падение привзошел в нас иной человек - и человек полный, со всеми членами,- привился к тому человеку, который вышел из рук Творца, и заглушил или заморил его собою: привзошел так, что голова налегла на голову, руки на руки, ноги на ноги, всякая часть на себе подобную часть; заглушил так, что того первобытного человека стало или совсем не видно, или мало видно, а стал видимым и действующим только сей пришлый человек. Оттого и не стало у человека радости жизни, что стал жить не настоящий человек, а иной, греховный человек, которому не свойственно радоваться. Человек первозданный был, как говорит премудрый, прав, то есть был верующ, богобоязнен, упователен, молитвен, милосерд, кроток, смирен, чист, благожелателен, воздержан, деятелен - словом, украшен всеми богоподобными совершенствами. А пришлый человек, греховный, во всем ему противен: он невер, Бога не боится, не молится, надеется только на себя, не милосерд, гневлив, яростен, горд и тщеславен, похотлив, завистлив, неблагожелателен, ленив, предан чувственным утехам - словом, обременен всеми порочными чувствами и страстями. Когда сей последний взял верх над первым, то этот начал быть страждущим, состоящим в рабстве, под гнетом. Вследствие чего, не имея свободы действовать, скорбит и тужит. Потерпел, например, кто обиду - правый человек хочет простить, человек греховный требует мести. Как то и другое сходится в одном лице, то внутри нас происходит борьба и тревога, беспокойная, болезненная. Видим, что возвышается другой в счастии и чести - правый наш человек готов сорадоваться, греховный воздвигает зависть. Просят милостыни - правый наш человек готов по доброжелательству поделиться последним, греховный по своекорыстию и себялюбию заставляет беречь что есть для себя... Представляется случай предаться чувственным удовольствиям - правый наш человек повелевает отказаться от них, чтобы сохранить себя чистым, греховный неудержимо влечет туда, ибо находит удовольствие в нечистотах. Так и во всем - пришлый, греховный человек не дает свободы человеку правому в нас, созданному по образу и по подобию Божию, томит его, держит его в рабстве и горькой неволе. Оттого и нет в нас радости, пока мы в рабстве у греха.

Теперь само собою очевидно, что для того, чтобы возвратить нам себе радость жизни, надобно умертвить в себе сего греховного и пришлого человека. А по апостолу, это значит совлещись ветхого человека с деяньми его, распять плоть со страстьми и похотьми, или, что то же, взойти на крест.

Когда будет умерщвлен сей греховный человек, тогда получит свободу человек правый и, начав действовать беспрепятственно, так, как свойственно ему по природе, будет веселиться и радоваться. Будет умерщвляться и распинаться в нас собственно греховный человек, но как он прирос к нам и сорастворился с естеством нашим, то, убивая его на кресте, мы не можем не страдать и не болеть и сами. Тут происходит то же самое, что бывает, когда врачи делают операцию, вырезая какую-либо приросшую, ненужную, болезнь только причиняющую часть. Вырезывается лишнее, чуждое составу тела, вредное, а тело все - и настоящее - страждет. Так и в распятии ветхого человека - предается казни пагубное, не свойственное нам, безобразящее нас, греховное, но и мы не можем не страдать, потому что оно привилось к нам и стало как бы одно с нами. Вот почему сие совлечение ветхого человека именуется и есть самораспинание. Действие сие точно походит на то, как бы сдирать с себя кожу. И в самом деле, какая сильная бывает иногда боль. Но самая боль сия радостотворна, тем паче радостотворны плоды ее!

Так, братие, крест нужен, и нам непременно нужно взойти на него. Но вонмите, что распинается пришлый человек, а мы только болим при сем оттого, что нельзя оторвать его от нас без боли; в самом же деле мы не распинаемся, а освобождаемся от неволи, исцеляемся, разрешаемся от уз. Как если бы с узника какого, окованного по всему телу цепями, которые от долговременности вросли в тело, стали снимать сии цепи, то хотя ему было бы больно, но он охотно и с радостию потерпит сию боль, зная, что чрез нее он получит отраду свободы и, немного потерпевши, приобретет себе всегдашнюю радость и веселие,- так точно и у нас при распятии греховного человека бывает больно и беспокойно, но потерпим благодушно: немного еще - и вступим в свободу чад Божиих. Иначе нельзя. Одно из двух: или всегда страдать в рабстве греху, или, немного поболевши, вступить в отраду свободы от греха.

Вот еще что помнить должно! Самая боль самораспинания имеет отраду, и это не только по тому, что после чается, но и по тому, что в сии минуты ощущается - и от действия благодати, и от чувства здравия, начинающего разливаться по всему составу нашему духовному. Надобно только решиться на самораспятие однажды и решимость сию обратить на все вообще греховное, качествующее в нас, в каком бы ни проявлялось оно виде. Когда сделается такой перелом, или это поражение греховного человека в корне его жизни, тогда поражение его по частям не будет составлять ни труда, ни боли, ни страданий. Будет только то, что чем более кто будет упражнять над собою действия самораспинания, тем больше и больше будет сам освобождаться от уз греха, тем больше и больше будет выступать потаенный сердца человек с одним, другим, третьим членами освобожденными, пока наконец явится во всем совершенстве, не имущ скверны, или порока, или нечто от таковых, как новосозданный по Богу в правде и преподобии истины.

Ведая сие, братие, воодушевимся на крестоношение, или самораспинание, имея в мысли не столько минутную боль, сколько отраду спасения. Се единственный путь к свободе чад Божиих, единственные врата, коими входят в радость Господа. Желает кто радости? Распнись! Тогда, совлекшись ветхого, облечешься во все новое и явишься совершенным по духу, душе и телу, достойным чадом будущего возустроения всяческих. Сего блага желая всем вам, напоминаю вместе не чуждаться внутренних и внешних крестов, встречаемых в жизни, и, взирая на благий их конец, воодушевляться к благодушному и терпеливому несению их. Аминь.

Существуют так называемые вечные вопросы. Чего люди хотят от жизни? Что побуждает людей действовать? Ради чего они учатся, работают, делают карьеру или, напротив, уезжают на теплый песок куда-нибудь к южному морю? Для чего люди завязывают и расторгают знакомства, вступают в брак или разводятся, пьют или бегают трусцой, обращаются к психологам или глотают транквилизаторы? Нам могут ответить: я, мол, хочу заработать на новую машину, или получить место топ-менеджера, или выбраться из депрессии, или наконец-то встретить женщину, с которой буду счастлив. Но какова окончательная цель всего этого?


Зачем нам все эти автомобили, высокие посты, браки и разводы? Наверное, мы не ошибемся, если предположим, что люди ответят, что они хотят быть счастливыми. Ничего нового в этом нет. Французский мыслитель XVII века Блез Паскаль (1623–1662) сказал: «Все люди стремятся к счастью — из этого правила нет исключений; способы у всех разные, но цель одна... Счастье — побудительный мотив любых поступков любого человека, даже того, кто собирается повеситься».

Но если мы посмотрим на то, каким образом многие люди стремятся реализовать свои стремления к счастью, мы обнаружим довольно странную вещь. Люди прилагают огромные усилия к тому, чтобы добиться богатства, успеха и известности, и полагают именно их воплощением сбывшейся мечты. Однако, глядя на тех, в чьей жизни эта мечта уже сбылась, мы обнаружим, что они вряд ли счастливы.

Некоторое время назад СМИ сообщили о самоубийстве Александра Мак-Куина — знаменитого британского модельера, владельца шикарных магазинов, пробившегося из бедности и безвестности к вершинам богатства и славы.

Мак-Куин — вроде бы совершенный образец успеха для современного общества: человек, который всего добился своим трудом и талантами, богатый, здоровый, знаменитый, признанный, плавающий на яхте по шикарным курортам. Да ведь множество народу душу продаст за такую жизнь, а может, даже и продает изо дня в день! Но этот человек оказался настолько несчастным, что убил себя. Стоило ли карабкаться по лестнице успеха, чтобы повеситься на ее последней ступеньке?

Другой пример сбывшейся мечты — знаменитый певец Майкл Джексон, который добился всего, о чем мечтают миллионы подростков (и не только подростков) по всему миру, — это и вспышки софитов, и ревущие толпы поклонников, и горы денег, и собственное поместье, и лицо, которое узнаёт весь мир... И ранняя смерть в горьком одиночестве.

Журналы, которые так любят сплетни из жизни богатых и знаменитых, раз за разом сообщают, что такой-то миллионер судится с бывшей женой, что некая поп-звезда очередной раз лечится от алкоголизма, а еще один кумир миллионов умер от передозировки наркотиков.

Но это верно не только в отношении знаменитостей. Человек добивается продвижения по службе, подсиживает начальника, распихивает конкурентов, но оказывается ли он счастливым? Надолго ли ему хватает ощущения триумфа после того, как он добьется своего? Кто-то уезжает в другую страну, думая, что-де наконец-то обрел счастье, но очень быстро выясняется, что счастье это оказывается недолгим. Как часто люди думают: «Ах, если бы я только получил то или это — либо больше денег, либо другую должность, либо другую жену (или мужа), либо иную страну, — тут бы ко мне и пришло счастье!» Но вот они зарабатывают деньги, или делают карьеру, или меняют жен (или мужей), или переезжают в другие страны, но вместе с этим переживают одно горькое разочарование за другим — а счастье так и не приходит.

Что же это такое — подлинное прочное счастье? Как ни странно, люди об этом обычно не думают. Они могут тщательно обдумывать, какую марку бытовой техники выбрать или на какой курорт поехать, ожидая, что это сделает их немного счастливее, но совершенно не задумываются о том, какую жизнь надо выбрать для того, чтобы обрести счастье. Такова уж наша общая беда — мы думаем обо всем на свете, кроме того, что действительно важно. Но давайте же попробуем исправить эту ошибку и постараемся поразмыслить о том, что такое счастье и что может сделать нашу жизнь счастливой.




Слово «счастье» в обычном языке может означать две вещи. Мы можем сказать, что «Николай счастлив в браке» и что «напившись, Петр целых двадцать минут чувствовал себя совершенно счастливым». Чувствовать себя счастливым и быть счастливым — не одно и то же, — точно так же, как чувствовать себя хорошо и быть здоровым, — разные вещи. Человек может чувствовать себя прекрасно в то время, как смертельная болезнь разъедает его внутренности, и некоторые болезни особенно опасны именно отсутствием болевых симптомов. Человек же болезненно мнительный, напротив, может ощущать всяческие боли и недомогания, когда физически он в полном порядке. Разумеется, обычно между «здоровьем» и «хорошим самочувствием» есть связь, но «почувствовать себя лучше» и «выздороветь» — это не совсем одно и то же. Можно чувствовать себя лучше, приняв наркотик, но это только отдалит нас от подлинного исцеления.

Поэтому для разговора о счастье нам важно понять — что это такое? Это просто ощущение, вызванное присутствием эндорфинов в коре головного мозга, или само это ощущение должно отражать какую-то более глубокую реальность?

Человек в состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения может чувствовать себя на верху блаженства, но мы понимаем, что он несчастен: пройдет совсем немного времени, и он сам это поймет. Человек, который любит и любим, может переживать и огорчения, но на самом деле он счастлив, его чувство счастья отражает реальное положение дел.

Чтобы понять разницу, представьте себе, что нейрофизиология (наука, изучающая деятельность мозга) совершила одно очень важное открытие: человеку можно вживить электроды в мозг и искусственно вызвать у него ощущения счастья, восторга, упоения, причем гораздо более сильное, чем вызываемое наркотиком, но при этом лишенное похмелья и других неприятных побочных эффектов. Будет ли человек, переживающий такую эйфорию, подлинно счастливым?

И чего мы ждем, когда мы ищем счастья, — чувства, ощущения счастья или чего-то другого, свидетельством чего должно быть это чувство? Ответ на данный вопрос зависит от того, во что мы верим в отношении устройства мироздания. И действительно, устройство мироздания — самый практический вопрос на свете, и всё — в том числе, конечно, и счастье — зависит от того, как мы на него отвечаем.
Есть известный афоризм: «Человек создан для счастья, как птица для полета». Но эта фраза уже предполагает, что у человеческой жизни есть предназначение, поскольку человек «создан» (а не появился случайно и бессмысленно), и создан «для», то есть с определенной целью. В этом случае у человека есть подлинное предназначение, а поэтому быть счастливым — значит найти это предназначение и соответствовать ему. Часть этого предназначения состоит и в том, чтобы любить и быть любимым.

Но есть другая точка зрения: человек возник случайно, и никакого «для», никакого замысла в его существовании нет; в этом случае человек не создан для счастья — он вообще не создан, а явился на арене мироздания в результате каких-то случайных и бессмысленных процессов. Вот как излагает эту точку зрения французский ученый, атеист Жак Моно: «Вселенная вовсе не была чревата жизнью, равно как и биосфера — человеком. Наш номер случайно выпал в лотерее... человек одинок в равнодушной бескрайности вселенной, из которой он возник по воле случая». В этом случае «счастье» сводится к ощущениям, и поэтому бессмысленно спрашивать, соответствует ли оно нашему подлинному благу или нет — ибо никакого «подлинного блага и предназначения» не существует.

Если мы ищем подлинного счастья, нам стоит определиться, из какой картины мира мы исходим. И если мы созданы для счастья, то задаться вопросом: Кем? И если мы созданы Им для счастья, то именно Он и знает, как нам его обрести. Речь идет не о том, чтобы «искать утешения в религии» (какая нелепая фраза!), а о том, чтобы повернуться лицом к реальности — и, значит, лицом к Тому, Кто нас создал, и создал для счастья.



Один их советских лозунгов, повторяемый вновь и вновь и усвоенный многими, кажется, на уровне условного рефлекса, гласит, что религия отвлекает людей от поиска подлинного счастья на земле. Так формулирует это Максим Горький: «Религия всегда противилась тому, чтобы человек на Земле обладал счастьем, и потому за счастьем религия всегда посылала человека на Небеса». Иногда этот тезис усваивают и люди верующие — как будто Бог хочет, чтобы мы жили жалкой и несчастной жизнью на земле, чтобы потом утешиться, причем даже не небесами, а тем, чтобы мы избегли ада. Есть ли у нас основания для такой точки зрения?

На первый взгляд может показаться, что есть. Несомненно, что христианство требует соблюдения заповедей, то есть отказа от некоторых вещей, которые падшему человеку представляются желанными. Несомненно, что человеку внешнему часто кажется, что, последовав требованиям Евангелие, он многого себя лишит. Многие представляют себе христиан как людей несчастных и унылых, лишающих себя земных радостей в надежде на небесные награды. Немецкий мыслитель XIX века Фридрих Ницше даже построил целую теорию — одно время очень популярную — на том, что христиане якобы отвергают радости мести, самоутверждения, упоения властью и богатством, насилия и блуда по принципу «зелен виноград»: раз мы все равно лишены каких-то «радостей жизни», то давайте, в утешение себе, объявим их греховными.

Однако это картина противоречит некоторым твердо установленным научным фактам. Я не оговорился — научным, потому что ответ на вопрос, «несчастны ли верующие христиане», искали — и нашли — социологи. В ряде стран мира было проведено множество независимых исследований, которые должны были установить, что влияет на уровень счастья людей, то есть кто, по собственной оценке, воспринимает свою жизнь более счастливой. Итоги оказались несколько неожиданными: богатые люди не счастливее тех, кто просто имеет пищу и одежду; пожилые ничуть не менее счастливы, чем молодые (а по некоторым данным, счастливее).

Так что же влияет на уровень счастья? А влияют отношения с другими людьми: люди семейные счастливее одиноких, те, у кого много друзей, — счастливее тех, у кого их нет, и, что с некоторой неохотой признают неверующие исследователи, люди верующие и церковные счастливее тех, кто равнодушен к вере. Более того, верующие гораздо меньше склонны к депрессии, самоубийствам и злоупотреблению алкоголем и наркотиками; они легче переносят такие жизненные удары, как, например, потерю работы. Все это известно нам не от христианских апологетов, а от медиков, психологов и социологов, которые вовсе не ставят себе целью «продвижение» христианской веры.

В частности, профессор Эндрю Кларк из Парижской школы экономики занимался исследованием вопроса о том, что лучше всего помогает людям перенести потерю работы. На основании опроса тысяч жителей европейских стран он пришел к неожиданному выводу: помогает вера в Бога. Кроме того, он отметил более высокий уровень удовлетворенности жизнью у христиан. Как пишет он сам, «мы обнаружили, что верующие люди уже сейчас обретают награду, а не откладывают ее на будущее».

Это выглядит довольно неожиданно (а для твердых атеистов и вообще неприемлемо), но это так. То есть если вы хотите быть счастливее, верьте в Бога и соблюдайте Его заповеди. Конечно, неверующие исследователи подыскивают этому феномену какое-то «природное» объяснение: мол, верующие имеют сознание смысла и цели, чувство принадлежности и поддержки со стороны единоверцев и так далее, — но сам этот факт никто всерьез не отрицает. В какой-то мере это очевидно, ибо заповеди Божии удерживают нас от того, чтобы искать счастья там, где мы можем обрести только горе. Но вера дает и нечто гораздо большее — надежду на вечное счастье, отблески которого нам бывает дано пережить уже здесь.




Иногда говорят, что христиане «верят в загробную жизнь». Это не то чтобы неверно, но создает ложное впечатление. С понятием «загробная жизнь» у многих из нас ассоциируется унылое существование призрака, полупрозрачный силуэт которого витает над кладбищем. Библейское же откровение повествует о другом — жизнь, которую мы обретем, гораздо более реальна, подлинна и неизмеримо более счастлива, чем нынешняя. Как говорит апостол Павел, ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный. От того мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище (2 Кор 5:1–2). Мы действительно созданы для счастья, и для счастья гораздо большего, чем всё, о чем мы могли мы мечтать. Триединый Бог, Отец, Сын и Святой Дух, создал нас именно для того, чтобы разделить с нами ту полноту любви, радости, ликующей, переизбыточествующей жизни, которой обладает Он сам. Там мы поймем, что все доброе и прекрасное в этом мире, будь то человеческая любовь, красота природы, великая музыка или великие фрески, — это передавало послание оттуда, из нашего вечного дома, где нас с любовью ждет наша духовная семья: святые, ангелы, Матерь Божия и сам Господь и Спаситель наш Иисус Христос.

Если мы последуем путем веры и послушания, то окажемся там, где все наши скорби обернутся вечной радостью. Более того, даже сейчас, здесь, на земле, храня заповеди и уповая на помощь Божию, мы будем более счастливы, чем если бы пытались устроить жизнь по-своему. Чудовищная, абсурдная глупость греха состоит в том, что мы все время пытаемся искать счастья там, где можем найти только временные и вечные несчастья. Покаяние — это обретение здравого рассудка, когда мы обращаемся к нашему подлинному благу и предназначению — и к подлинному счастью.

Величайший знаток глубин человеческого духа, преп. Исаак Сирин в своем 41-м слове говорит: "Восчувствовавший свой грех выше того, кто молитвою своею воскрешает мертвых; кто сподобился видеть самого себя, тот выше сподобившегося видеть Ангелов".

Вот к этому познанию самого себя и ведет рассмотрение вопроса, который мы поставили в заголовке.

И гордость, и самолюбие, и тщеславие, сюда можно прибавить — высокомерие, надменность, чванство, — все это разные виды одного основного явления — "обращенности на себя", — оставим его как общий термин, покрывающий все вышеперечисленные термины. Из всех этих слов наиболее твердым смыслом отличаются два: тщеславие и гордость; они, по "Лествице", как отрок и муж, как зерно и хлеб, начало и конец.

Симптомы тщеславия, этого начального греха: нетерпение упреков, жажда похвал, искание легких путей, непрерывное ориентирование на других — что они скажут? как это покажется? что подумают? "Тщеславие издали видит приближающегося зрителя и гневливых делает ласковыми, легкомысленных — серьезными, рассеянных — сосредоточенными, обжорливых — воздержанными и т.д. " — все это, пока есть зрители.

Детская и юношеская застенчивость часто ни что иное, как то же скрытое самолюбие и тщеславие.

Той же ориентировкой на зрителя объясняется грех самооправдания, который часто вкрадывается незаметно даже в нашу исповедь: "грешен как и все". — "только мелкие грехи — никого не убил, не украл". В дневниках гр. С. А. Толстой есть такое характерное место: "И то, что я не умела воспитать детей (вышедши замуж девочкой и запертая на 18 лет в деревне), меня часто мучает". Главная покаянная фраза совершенно отменяется самооправданием в скобках.

Бес тщеславия радуется, говорит преп. Иоанн Лествичник, видя умножение наших добродетелей: чем больше у нас успехов, тем больше пищи для тщеславия. "Когда я храню пост, я тщеславлюсь; когда же, для утаения подвига моего, скрываю его — тщеславлюсь о своем благоразумии. Если я красиво одеваюсь, я тщеславлюсь, а переодевшись в худую одежду, тщеславлюсь еще больше. Говорить ли стану — тщеславием обладаюсь; соблюдаю молчание — паки оному предаюсь. Куда сие терние ни поверни, все станет оно вверх своими спицами".

Ядовитую сущность тщеславия хорошо знал Лев Толстой. В своих ранних дневниках он жестоко обличает себя за тщеславие. В одном из дневников 50-х годов он горько жалуется, что стоит появиться в его душе доброму чувству, непосредственному душевному движению, как сейчас же появляется оглядка на себя, тщеславное ощупывание себя, и вот — драгоценнейшие движения души исчезают, тают, как снег на солнце. Тают, значит, умирают; значит — благодаря тщеславию — умирает лучшее, что есть в вас, значит, — мы убиваем себя тщеславием; реальную, простую, добрую жизнь заменяем призраками. Тщеславный стремится к смерти и ее получает.

"Я редко видел, — пишет один из современных писателей, — чтобы великая немая радость страдания проходила далями человеческих душ, не сопровождаемая своим отвратительным спутником — суетным, болтливым кокетством (тщеславием). В чем сущность кокетства? По моему, в неспособности к бытию. Кокетливые люди — люди, в сущности, не существующие, ибо бытие свое они сами приравнивают к мнению о них других людей. Испытывая величайшие страдания, кокетливые люди органически стремятся к тому, чтобы показать их другим, ибо посторонний взгляд для них то же, что огни рампы для театральных декораций" (Степун, "Николай Переслегин", стр. 24).

Усилившееся тщеславие рождает гордость.

Гордость есть крайняя самоуверенность, с отвержением всего, что не мое, источник гнева, жестокости и злобы, отказ от Божией помощи, "демонская твердыня". Она — "медная стена" между нами и Богом (Авва Пимен); она — вражда к Богу, начало всякого греха, она — во всяком грехе. Ведь всякий грех есть вольная отдача себя своей страсти, сознательное попрание Божьего закона, дерзость против Бога, хотя "гордости подверженный как раз имеет крайнюю нужду в Боге, ибо люди спасти такого не могут". ("Леств. ").

Откуда же берется эта страсть? Как она начинается? Чем питается? Какие степени проходит в своем развитии? По каким признакам можно узнать ее?

Последнее особенно важно, так как гордый обычно не видит своего греха. Некий разумный старец увещал на душу одного брата, чтобы тот не гордился: а тот, ослепленный умом своим, отвечал ему: "Прости меня, отче, во мне нет гордости". Мудрый старец ему ответил: "да чем же ты, чадо, мог лучше доказать свою гордость, как не этим ответом!"

Во всяком случае, если человеку трудно просить прощения, если он обидчив и мнителен, если помнит зло и осуждает других, то это все — несомненно признаки гордости.

Об этом прекрасно пишет Симеон Новый Богослов: "Кто, будучи бесчестим или досаждаем, сильно болеет от этого сердцем, о том человеке ведомо да будет, что он носит древнего змия (гордость) в недрах своих. Если он станет молча переносить обиды, то сделает змия этого немощным и расслабленным. А если будет противоречить с горечью и говорить с дерзостью, то придаст силы змию изливать яд в сердце его и немилосердно пожирать внутренности его".

В "Слове на язычников" Св. Афанасия Великого есть такое место: "Люди впали в самовожделение, предпочтя собственное созерцанию божественному" (Творения, т. 1, стр. 8, М., изд. 1851 г.). В этом кратком определении вскрыта самая сущность гордости: человек, для которого доселе центром и предметом вожделения был Бог, отвернулся от Него, "впал в само-вожделение", восхотел и возлюбил себя больше Бога, предпочел божественному созерцанию — созерцание самого себя.

В нашей жизни это обращение к "самосозерцанию" и "самовожделению" сделалось нашей природой и проявляется хотя бы в виде могучего инстинкта самосохранения, как в телесной, так и в душевной нашей жизни.

Как злокачественная опухоль часто начинается с ушиба или продолжительного раздражения определенного места, так и болезнь гордости часто начинается или от внезапного потрясения души (например, большим горем), или от продолжительного личного самочувствия, вследствие, например, успеха, удачи, постоянного упражнения своего таланта.

Часто это — так называемый "темпераментный" человек, "увлекающийся", "страстный", талантливый. Это — своего рода извергающийся гейзер, своей непрерывной активностью мешающий и Богу, и людям подойти к нему. Он полон, поглощен, упоен собой. Он ничего не видит и не чувствует, кроме своего горения, таланта, которым наслаждается, от которого получает полное счастье и удовлетворение. Едва ли можно сделать что-нибудь с такими людьми, пока они сами не выдохнутся, пока вулкан не погаснет. В этом опасность всякой одаренности, всякого таланта. Эти качества должны быть уравновешены полной, глубокой духовностью.

В случаях обратных, в переживаниях горя — тот же результат: человек "поглощен" своим горем, окружающий мир тускнеет и меркнет в его глазах; он ни о чем не может ни думать, ни говорить, кроме, как о своем горе; он живет им, он держится за него, в конце концов, как за единственное, что у него осталось, как за единственный смысл своей жизни. Ведь есть же люди. "которые в самом чувстве собственного унижения посягнули отыскать наслаждение" (Достоевский, "Записки из подполья").

Часто эта обращенность на себя развивается у людей тихих, покорных, молчаливых, у которых с детства подавлялась их личная жизнь, и эта "подавленная субъективность порождает, как компенсацию, эгоцентрическую тенденцию (Юнг, "Психологические типы"), в самых разнообразных проявлениях: обидчивость, мнительность, кокетство, желание обратить на себя внимание даже поддерживанием и раздуванием дурных о себе слухов, наконец, даже в виде прямых психозов характера навязчивых идей, манией преследования или манией величия (Поприщин у Гоголя).

Итак, сосредоточенность на себе уводит человека от мира и от Бога; он, так сказать, отщепляется от общего ствола мироздания и обращается в стружку, завитую вокруг пустого места.

Попробуем наметить главные этапы развития гордости от легкого самодовольства до крайнего душевного омрачения и полной гибели.

Вначале это только занятость собой, почти нормальная, сопровождаемая хорошим настроением, переходящим часто в легкомыслие. Человек доволен собой, часто хохочет, посвистывает, напевает, прищелкивает пальцами. Любит казаться оригинальным, поражать парадоксами, острить; проявляет особые вкусы, капризен' в еде. Охотно дает советы и вмешивается по-дружески в чужие дела; невольно обнаруживает свой исключительный интерес к себе такими фразами (перебивая чужую речь): "нет, что я вам расскажу", или "нет, я знаю лучше случай", или "у меня обыкновение... ", или "я придерживаюсь правила... ", "я имею привычку предпочитать" (у Тургенева).

Говоря о чужом горе, бессознательно говорят о себе: "Я так была потрясена, до сих пор не могу прийти в себя". Одновременно, огромная зависимость от чужого одобрения, в зависимости от которого человек то внезапно расцветает, то вянет и "скисает". Но в общем, в этой стадии настроение остается светлым. Этот вид эгоцентризма очень свойственен юности, хотя встречается и в зрелом возрасте.

Счастье человеку, если на этой стадии встретят его серьезные заботы, особенно о других (женитьба, семья), работа, труд. Или пленит его религиозный путь, и он, привлеченный красотой духовного подвига, увидит свою нищету и убожество и возжелает благодатной помощи. Если этого не случится, болезнь развивается дальше.

Является искренняя уверенность в своем превосходстве. Часто это выражается в неудержимом многословии. Ведь что такое болтливость, как, с одной стороны, отсутствие скромности, а с другой -самоуслаждение примитивным процессом самообнаружения. Эгоистическая природа многословия ничуть не уменьшается от того, что это многословие иногда на серьезную тему: гордый человек может толковать о смирении и молчании, прославлять пост, дебатировать вопрос — что выше — добрые дела или молитва.

Уверенность в себе быстро переходит в страсть командования; он посягает на чужую волю (не вынося ни малейшего посягания на свою) распоряжается чужим вниманием, временем, силами, становится нагл и нахален. Свое дело — важно, чужое — пустяки. Он берется за все, во все вмешивается.

На этой стадии настроение гордого портится. В своей агрессивности он, естественно, встречает противодействие и отпор; является раздражительность, упрямство, сварливость; он убежден, что его никто не понимает, даже его духовник; столкновения с "миром" обостряются, и гордец окончательно делает выбор: "я" против людей, но еще не против Бога.

Душа становится темной и холодной, в ней поселяется надменность, презрение, злоба, ненависть. Помрачается ум, различение добра и зла делается спутанным, так как оно заменяется различением "моего" и "не моего". Он выходит из всякого повиновения, невыносим во всяком обществе; его цель — вести свою линию, посрамить, поразить других; он жадно ищет известности, хотя бы скандальной, мстя этим миру за непризнание и беря у него реванш. Если он монах, то бросает монастырь, где ему все невыносимо, и ищет собственных путей. Иногда эта сила самоутверждения направлена на материальное стяжание, карьеру, общественную и политическую деятельность, иногда, если есть талант — на творчество, и тут гордец может иметь, благодаря своему напору, некоторые победы. На этой же почве создаются расколы и ереси.

Наконец, на последней ступеньке, человек разрывает и с Богом. Если раньше он делал грех из озорства и бунта, то теперь разрешает себе все: грех его не мучит, он делается его привычкой; если в этой стадии ему может быть легко, то ему легко с диаволом и на темных путях. Состояние души мрачное, беспросветное, одиночество полное, но вместе с тем искреннее убеждение в правоте своего пути и чувство полной безопасности, в то время как черные крылья мчат его к гибели.

Собственно говоря, такое состояние мало чем отличается от помешательства.

Гордый — и в этой жизни пребывает в состоянии полной изоляции (тьма кромешная). Посмотреть, как он беседует, спорит: он или вовсе не слышит того, что ему говорят, или слышит только то, что совпадаете его взглядами; если же ему говорят что-либо, несогласное с его мнениями, он злится, как от личной обиды, издевается и яростно отрицает. В окружающих он видит только те свойства, которые он сам им навязал, так что даже в похвалах своих он остается гордым, в себе замкнутым, непроницаемым для объективного.

Характерно, что наиболее распространенные формы душевной болезни — мания величия и мания преследования — прямо вытекают из "повышенного самоощущения" и совершенно немыслимы для смиренных, простых, забывающих себя людей. Ведь и психиатры считают, что к душевной болезни (паранойя) ведут, главным образом, преувеличенное чувство собственной личности, враждебное отношение к людям, потеря нормальной способности приспособления, извращенность суждений. Классический параноик никогда не критикует себя, он всегда прав в своих глазах и остро недоволен окружающими людьми и условиями своей жизни.

Вот где выясняется глубина определения преп. Иоанна Лествичника: "Гордость есть крайнее души убожество". Гордый терпит поражение на всех фронтах:

Психологически — тоска, мрак, бесплодие.
Морально — одиночество, иссякание любви, злоба.
С богословской точки зрения — смерть души, предваряющая смерть телесную, геенна еще при жизни.
Гносеологически — солипсизм.
Физиологически и патологически — нервная и душевная болезнь.

В заключение естественно поставить вопрос: как бороться с болезнью, что противопоставить гибели, угрожающей идущим по этому пути?

Ответ вытекает из сущности вопроса — смирение, послушание объективному; послушание, по ступенькам — любимым людям, близким, законам мира, объективной правде, красоте, всему доброму в нас и вне нас, послушание Закону Божию, наконец — послушание Церкви, ее уставам, ее заповедям, ее таинственным воздействиям.

А для этого-то, что стоит в начале христианского пути: "Кто хочет идти за Мною, пусть отвержется себя".

Да отвержется, ... да отвергается каждый день; пусть каждый день — как стоит в древнейших рукописях — берет человек свой крест — крест терпения обид, поставления себя на последнее место, пронесения огорчений и болезней и молчаливого принятия поношения, полного безоговорочного послушания — немедленного, добровольного, радостного, бесстрашного, постоянного.

И тогда ему откроется путь в царство покоя, "глубочайшего смиренномудрия, все страсти истребляющего".

Богу нашему, "Который гордым противится, а смиренным дает благодать", — слава.

Трудность отношений между близкими по крови и, вообще, в семье, зависит от того, что в семье (муж — жена, родители — дети) господствуют обычно отношения инстинктивно — природного порядка и, если один из членов ее живет духовной жизнью, то ему приходится плохо. «Враги человеку домашние его» — сказано об этом случае.

Та ошибочность суждений, обычно неправильная — в хорошую или дурную сторону оценка, которой почти все грешат по отношению к своим близким — от неумения объективно отнестись к своему, от кровной и страстной заинтересованности своим, что и ведет к слепоте и преувеличениям.

Когда Христос за заслуги одного говорит: «Ныне пришло спасение дому сему», то эти слова говорят о признании и в том мире, о вечности наших земных, кровных связей. Заслуги и страдания одного спасают и его близких — как утешительны и многозначительны эти слова, какую вечную ценность придают они нашей земной жизни!

Какая трагичность таится в отношениях людей к Богу. Мы ищем Его, страдаем от Его отдаленности, хотя и зная, что Он обитает в самой нашей душе — и, вместе с тем, какая-то мертвенность, какое-то тяжкое, почти непреодолимое окаменение безнадежно отделяет нас от Него.

Сама по себе ограниченность человеческая не есть глупость. Самые умные люди непременно ограничены до некоторой степени. Глупость начинается там, где появляются упрямство и самоуверенность, т.е. проявление гордости.

Страсть делает глупым даже умного человека.

Гордость — одиночество — тьма кромешная. Гордость, — отсюда самолюбие, отсюда — пристрастность, неспособность самооценки, — отсюда глупость. Каждый гордец глуп в своих оценках, хотя бы от природы имел гениальный разум. И обратно, смиренный мудр, хотя бы был и «неумен»; сущность мудрости — чувство Истины и смирение перед ней — доступна ему.

О непротивлении злу — Л. Толстой понял внешне и внес этою заповедью любви много смуты и зла: отрицание государственных постановлений, суда, настроение бунта. Аскетичное понимание — исполнение этой заповеди в (личной морали).

Велика очищающая сила страданий и смысл их. Духовный наш рост зависит главным образом от того, как мы переносим страдания. Мужество перед ними, готовность на них — вот знак «правильной» души. Но не надо искать их и выдумывать.

Постоянно сталкиваешься с людьми светскими, внешними, стоящими вдали от церкви и не желающими признать (свое) непонимание, свою неготовность восприять Истину, а ставящими это свое непонимание в вину Церкви и Истине. Наше православное понимание, подход к Богу не чувственно-эмпирическое, не формально-логическое и рациональное, а жизненно-опытное, в меру нашего духовного роста, в связи с молитвой и нашей нравственностью, — «в лукавую душу не войдет Премудрость».

«Твой оскверних образ и сластем поработих». Сладости мира губят духовную жизнь, с ними теряется холодная трезвенность духа, ясность мысли, контроль над собой, рассеивается внимание, слабеет воля, ослабляется, растекается, растрепывается личность.

Сила девства — сияние нерастраченного пола — сублимируется в высшие духовные ценности. Целомудрие — условие и источник настоящего творчества.

При наличии богатой психической жизни сфера сексуальная в значительной части превращается в энергию эстетического, морального и другого порядка. Но если этого нет, как у большинства европейской молодежи, то остается чистое скотство, которое само, наоборот, поглощает даже слабые искры других, более высоких проявлений.

Все кругом нас — воспитание с детства, «жизненная борьба» учат нас «собственному достоинству». Но если есть среди нас такой, кто почувствует себя мытарем, — а дай Бог, чтобы каждый чувствовал себя таковым, — да возрадуется он, потому что он — та заблудшая овца, та драхма потерянная, ради которой пришел Христос, и о спасении его еще большая радость на небе, чем о сотне праведников.

Не всеми одинаково серьезно сознается важнейшее в наших духовных путях значение созерцания жизненного пути святых. Многие говорят — «у меня есть Евангелие, у меня есть Христос — мне не нужны посредники». Иные, может быть, не скажут этих самоуверенных слов, но фактически не прибегают к помощи святых в периоды (а у кого их не бывает) духовного упадка. Ведь что такое всякий святой? — тот же человек, но который, пойдя по правильному пути, нашел то чего ищем мы все — Бога. Как же нам не вглядываться в них и не брать пример с них, не идти за ними! Собственно, «святость» — задача каждого из нас в меру его сил.

Просто подавлять или усыплять в себе грех, все греховное — неверный путь, грех останется все равно и даст новые ростки, хотя бы мы и обрывали каждый новый побег.

Надо этому зловредному растению сделать прививку, т.е. надо сублимировать свою греховность, преобразить ее в высшие состояния, извращением которых она была. Пример — апостол Павел и все те, кто активно и сознательно «строят» свою душу.

Общее место гордых — возмущаться чужой ложью, протестовать против неправды, восстановлять истину. Они и не замечают в своем ослеплении, что сами опутаны ложью, что они не выносят истины даже в слабом ее растворе, что надо заслужить право на истину.

Истину по отношению к себе они не выносят, да и можно ли говорить правду душевнобольному? На что ему эта правда? Всякая о нем правда обратится только в воду на мельницу его безумия.

Скорбями истребляются грехи наши, «нет скорбей — нет и спасения» (преп. Серафим Саровский). Не только страдания, посылаемые Богом, но всякое духовное усилие, всякое добровольное лишение, всякий отказ, жертва немедленно размениваются на духовные богатства внутри нас; чем больше мы теряем, тем больше приобретаем. Вот почему «трудно богатым войти в Царство небесное» — потому что в них не совершается этого размена благ земных, временных, тленных, на блага небесные, нетленные. Мужественные души инстинктом ищут жертвы, страданий и крепнут в отречениях. Многочисленные подтверждения этого в Евангелии и у Апостолов. Особенно много об этом у ап. Павла. Это знают даже внехристианские религии: как истязают себя факиры, йоги, дервиши; у них это точный расчет. Бог посылает нам скорби — приимем их мужественно и мудро, возрастая и укрепляясь в них духовно.

Только первые шаги приближения к Богу легки; окрыленность и восторг явного приближения к Богу сменяются постепенно охлаждением, сомнением, и для поддержания своей веры нужны усилия, борьба, отстаивание ее.

Начало духовной жизни — выход из своей субъективности, из самого себя, перерастание самого себя в общении с высшим началом, с Богом.

Столько смертей кругом, что смерть почти перестала быть страшной и стала временами для меня реальнее, чем жизнь. И чем больше близких уходит туда, тем легче делается этот переход. Почему Церковь молчит о загробном мире? — Человек живет, мыслит и чувствует в условных формах пространства и времени. Вне этих форм мы не можем ни мыслить, ни говорить.

Потустороннее живет иными формами. Если будем говорить о нем, мы будем говорить плотским языком. Вот откуда целомудренное молчание Церкви.

Православие особенно чувствует контраст «умной красоты мира горнего» и «мира сего». Мы страдаем от ощущения тьмы и греха, примешанного ко всему миру. Становясь православными, мы становимся все отчасти аскетами.

Бог создал жизнь.

Дьявол победил ее смертью.

Бог отразил победу смерти Воскресением.

Вся современность говорит: «греши!», и те, кто хотят жить и живут по Светлому Закону, — всегда боримы и не должны ожидать легкой «приятной» жизни.

«Многословие» в молитве хотя бы тем уже хорошо, что наше сознание дольше привязано к святым словам.

Если при этом нет даже полной погруженности в смысл произносимых слов, а только отвлечение от пустяков, суеты, забот, нечистых мыслей, и то это очень много. А если к этому — переживание хоть 1/100 читаемого, то душа приобретает эти неисчислимые сокровища.

Таинственная сфера искусства, такая пленительная, околдовывающая, — так мало приближает своих служителей к тому, что мы считаем истиной; для них обычные черты — эгоизм, гордость, жадность к славе, часто крайняя чувственность. Во всяком случае сфера искусства — не духовная сфера, а область чистой душевности.

Почему священники не ходят в театр? — Самый принцип театральности отвергается Церковью. Запрещаются маски, ряжение, переодевание в костюм другого пола, так как все это подделка, двусмысленность, фальшь. Даже смотрение на это — какое-то участие. Что же касается актера — то чем с большим увлечением он играет, тем больший ущерб наносит своей душе, поселяя в ней путаницу и ложь.

Почему так ярко воспринимают русскую национальность люди смешанной крови — Даль, Гершензон, даже Пушкин? Потому, что смесь разных кровей дает возможность рельефного, стереоскопического видения.

Читаю об исцелениях по молитвам О. Иоанна Кронштадтского и недоумеваю: я склонен часто считать болезнь посещением Божиим и даже не всегда имею твердость молиться о выздоровлении больных, настолько признаю руку и волю Божию в болезни. Не есть ли молитва об исцелении вторжение в судьбы Божии? Что же тогда исцеление? Может быть, — освобождение от грехов по молитве праведника и, как результат, — выздоровление.

Разрешение, отпущение грехов дается Богом в меру нашего покаяния и веры.

Как отличить истинное покаяние от формального, часто обманывающего самого кающегося? Стоит согласиться с ним, и если покаяние не исходит от глубины сердца, — то мигом оно переходит в самооправдание, недовольство, даже обиду.

Каждый человек имеет живой и убедительный опыт борьбы с грехом, радость победы над ним, сладость добра и молитвы.

Отчего у нас такая слепота к нашим грехам? — От пристрастия к себе. Мы, пожалуй, многое видим, но оцениваем неправильно, преуменьшаем, извиняем, не придаем значения. Тенденция инстинктивная, мимовольная.

Наша, так называемая, реальная действительность — только полуреальна и мало действительна. Своим отношением мы делаем явления такими или иными, доделываем их, обращаем в добро или зло. Также и с людьми. Каковы они на самом деле — никому, кроме Бога, неизвестно; вернее, что они нечто зыбкое и пластичное, и мы формируем сами, часто по случайному признаку, воображаемую схематическую фигуру и потом сами же или восхищаемся ею или поносим ее. Насколько мудрее люди простые: они не выдумывают людей, а берут человека, как он есть, и без протеста принимают часто вопиющие диссонирующие качества.

Стремительное, неудержимое мелькание, уплывание часов, дней, годов, приводит иногда в отчаяние. Едва успеваешь жить, видеть семью. Трудно точно выразить свое чувство, — больно чувствуешь одновременно и остроту, и силу своей любви и вместе и тщету, и мучительную эфемерность ее.

Иногда наблюдаю состояние души, по всем внешним признакам как будто доброкачественное — человек часто и подолгу молится, любит бывать в церкви, все его интересы — там; а вместе с тем — он сух, жесток, никого не любит. Очень я плохо это понимаю: я знаю молитву, после которой меняется весь человек, но такая «изолированная» от всего остального молитва, думаю, не есть правильное, благодатное состояние, так как налицо в ней есть только первое и не самое важное — форма, а нет живых, ощутительных результатов.

Неведущий Бога, какой бы он ни был мудрец, неблагоразумен.





"Мера мудрости человека определяется и мерой его евангельской ненависти к себе", то есть к своей самости, к своим греховным наклонностям.





Кому нужно и полезно понести скорбь, то вся мудрость Соломона не поможет. Потому что мудрость и совет научают, а скорбь выбаливает страсть или грех.

Потому и велики святые, что научились духовной мудрости от опыта и боли сердечной. Даждь, сказано, кровь и приими Духа.




Если имеешь разум, то не присваивай его себе, а иначе возьмется он от тебя за неблагодарность.




Страхом Божиим начало полагается духовные мудрости; любовью же возводимся к совершенству, сколько возможно во вре­менной жизни сей. Духовная мудрость место и седалище свое имеет в сердце, а не на языке; внутрь, а не вне, в силе, а не в словеси. Не всяк бо тот мудр, кто вне и пред людьми является таковым, но кто в самой вещи таков, и не всяк, кто красную речь говорить может, но кто и сердце такое имеет. Часто бо бывает житие несходно с красноречием, и часто под видом красноречия кроется злонравие, которое с духовною мудростью купно быть не может. Отсюда бывает, что грубый поселянин, алфавита незнающий, но в страхе Божием живущий, далеко искуснейший и мудрейший есть в деле христианском, не­жели словесник и мудрец века сего без страха Божия. Жаждущим снискать духовную мудрость должно с прилежанием по­учаться день и нощь в слове Божием, и усердно молиться пода­телю премудрости—Богу. Ей не тяжестно все то делать, что Богу угодно, и от всего уклоняться, что ему противно. Гордости, зависти, злобе, вражде, нечистоте, сребролюбию и прочим душевным язвам нет в ней места.

Она друзей объятиями своими объемлет и от врагов любви своей не отнимает: откуда есть мирна, тиха, спокойна, радост­на, весела, хотя злой дух с злыми служителями своими и не престает беспокоить. Следствия же духовной мудрости, которые ей последуют суть: поношение, презрение, изгнание и всякие беды, потому что она не от мира сего есть, но свыше прихо­дит. Ибо все хотящии благочестиво жити о Христе Иисусе, в чем состоит духовная мудрость, гоними будут, свидетельствует Св. Апостол Павел. Конец, к которому мудрость сия человека ведет, есть Бог и вечное блаженство.





Наука наук - побеждать действующие в нас страсти. Великая мудрость, например, ни на кого не сердиться и ни о ком не мыслить зла, хотя бы кто и причинил нам зло. Мудрость - презирать корысть и любить нестяжание, презирать лакомства и довольствоваться простой пищей, вкушаемой умеренно. Мудрость - никому не льстить, но всегда безбоязненно говорить правду; мудрость - не прельщаться красотой лица, но уважать во всяком человеке красоту образа Божия. Мудрость - любить врагов и не мстить им ни делом, ни словом, ни мыслью. Мудрость - не собирать себе богатства, но подавать милостыню бедным, чтобы приобрести сокровище на Небе. Увы! Мы чуть ли не изучили все науки, а удаляться греха вовсе не научились и, таким образом, часто оказываемся совершенными невеждами в нравственной науке. И выходит, что истинно мудрые были святые, ученики истинного Учителя-Христа, а мы так называемые ученые - невежды, и, часто, чем ученее, тем больше невежды, потому что не познали самого главного, а порабощаемся различными страстями.

Во всяком человеке, если он и мудрый, есть много и глупости, иногда глупости отвратительной. Всякую минуту берегись, человек, сам себя, своей глупости: эта величайшая глупость есть грех, от него всякая пагуба.





Мудрость, не оправданная деятельностию, — залог стыда.





Святой Дух, присутствует во всех людях без исключения, как хранитель всех вещей и оживотворитель естественных зарождении, но Он в особенности присутствует во всех тех, кто имеет закон, указывая на преступление заповедей и свидетельствуя о Лице Христа; что касается до христиан, Дух Святой присутствует в каждом из них, делая их сынами Божиими; но как Податель мудрости, Он присутствует не во всех из них, но только в благоразумных, то есть в тех, которые в своих борениях и трудах для Бога стали достойными обожающего вселения Святого Духа. Ибо все неисполняющие волю Божию имеют сердце неразумное.

Если хочешь быть мудр и вместе скромен, а не рабствовать страсти самомнения, то всегда ищи в вещах, что скрыто от твоего разума, и, найдя, что многое и различное неизвестно тебе, ты подивишься своему невежеству и смиришь свое мудрование. А познав свое ничтожество, познаешь многие великие и дивные вещи. Мечтание же о своих знаниях не дает успевать в познаниях.

Как родители плотские пристрастны бывают к тем, кои родились от них, так и ум естественно привержен к своим мыслям, и как наиболее пристрастным из родителей свои дети кажутся более всех скромными и благообразными, хотя бы они по всему более всех посмеяния были достойны: так неразумному уму свои мысли кажутся более всех разумными, хотя бы более всех были нелепы. Мудрому же не кажутся такими свои мысли: но когда даже удостоверение имеет он, что они истинны и добры, и тогда тем больше не доверяет своему суду, а других мудрых поставляет судьями своих мыслей и рассуждений, да не вотще течет или тек (Гал. 2, 2); и от них приемлет утверждение.





По учению святых отцов, наши ум и сердце являются своеобразными органами восприятия мыслей и чувств (помыслов и ощущений духовных и душевных, в терминологии святых отцов). При этом мысли и переживания представляются автономными образованиями, которые способны оказывать воздействие на наш ум и сердце, входить в них.

Ум наш имеет способность мышления и воображения. Враг, основываясь на первой способности, старается сообщить нам греховные помыслы, а основываясь на второй, старается запечатлеть в уме соблазнительные изображения.

Отцы Церкви в своих аскетических подвигах выработали целую систему духовного трезвения. Задача подвижника - с величайшим вниманием относиться к каждому помыслу; образу; желанию; сличать их с нравственными законами и жестко отбрасывать призыв к совершению греха, к воспламенению страсти (порочному состоянию души). На духовном пути, в процессе борьбы , со страстями, подвижники приобретают особый дар видения - различение источника возникшего помысла или желания: естественно-природный, из демонического мира либо же по произволению Божию.

Способность оценивать и правильно истолковывать помыслы, переживания, ощущения - это результат осенения человека Божественной благодатью. Никакие наши собственные усилия не являются средством "гарантированного" избавления от духовной слепоты. Обретение духовного видения происходит не по произволу человека, но от прикосновения к духу нашему Духа Божия, следовательно, по воле Святого Духа, - пишет свт. Игнатий Брянчанинов. Качество ума - правильно различать помыслы афонский старец Силуан справедливо называл мудростью.





Св. ап. Иаков простоту сынов Света называет истинною мудростию, хитрость же сынов века хоть и называет мудростью, но происхождение ее считает низким и темным. Их мудрость есть мудрость земная, душевная, бесовская. В ней таится злоба, охваченная очередной целью, она пользуется всем, на время забывает даже свое любящее сердце...

Истинная мудрость мирна, кротка, смиренна, исполнена милости и плодов добрых, не сомневающаяся и нелицемерная, свыше сходящая, Божественная.

Люди, преданные духу мира, сынов Света считают неумными, устарелыми во взглядах, отсталыми, а на деле, по суду Божию, сами они только кажутся мудрыми, но не суть таковы...





Ева и Мария в действительности означают нашу мудрость плотскую и мудрость духовную.

Ева пожелала больше того, что муж и Бог могли дать ей без вреда для нее. Она устремилась в пропасть за диаволом и увлекла за собой целый рай. Пропасть эта - история. В этой пропасти бурлящих страстей древо познания добра и зла разрослось, как сорняк. Мария вознесла Свою душу над историей и обручила ее Духу Святому.

Плодом следования Евы диаволу было то, что ее первенец стал убийцей. Плодом обручения Девы Марии с Духом Святым стал Ее Первенец - Богочеловек.

Ева откатила колесо жизни вниз, Мария направила его ввысь.

Драма Евы и Марии для меня и для тебя, друг мой, была бы не так важна, если бы она со всей ясностью не показывала нам драму нашей собственной души - противостояние плоти и духа.

С психологической точки зрения, Ева и Мария выражают наше душевное раздвоение, ту внутреннюю борьбу - не на жизнь, а на смерть, - которая совершается в нас от колыбели до гроба.

За что борются Ева и Мария? За ниву нашей души. Вопрос в том, кто завоюет всю ниву. Нельзя сказать, что Ева представляет нашу просто инстинктивную, а Мария - нашу просто разумную природу: развращенный инстинкт и развращенный разум представляет Ева, а божественный инстинкт и божественный разум представляет Мария. На стороне Евы - дух нечистый, на стороне Марии - Дух Святый.

И ты, человек, каждый день стоишь перед выбором, выбором великим, как вселенная, и бесконечным, как история: кому прибежишь ты на помощь - к жене, влекущей в погибель, или к Той, Которая возводит к небесам? К жене, обрученной с диаволом, или к Той, что обручена с Духом Святым? К жене, которая родила убийцу, или к Той, что рождает Спасителя?




Наша жизнь простая, но мудрая. Божия Матерь сказала Преподобному Серафиму: «Дай им (монахиням) послушание, и кто соблюдает послушание и мудрость, те будут с тобою и близ Меня».

Видите, как просто спасение. Но мудрости надо учиться долгим опытом. Дается она от Бога за послушание. Послушливую душу любит Господь, а если любит, то чего бы ни попросила душа у Бога, даст ей. Как раньше, так и теперь Господь слушает молитвы наши и исполняет прошения.





Бог дает разум и премудрость; если Он отнимет Свое, то и будешь безумнее всех.





Мудрость есть христианская мирна, и подвизающийся для нее должен быть мирен… Мирным нужно быть любителю мудрости и в отношении к другим, не словопретися, как учит апостол, ни на кую же потребу, на разорение слышащих (2 Тим. 2:14), и, если нужно стать за истину против нападающих на нее, нужно делать сие со спокойной твердостью, без разражения, так, чтобы можно было потом сказать себе в совести: С ненавидящими мира бех мирен (Пс. 99:6).





Что считать умом, что почитать разумом, что именовать мудростью? Так часто называют умными людей хитрых и бесчестных, коварством добивающихся высокого положения или богатства. Так часто за разум выдают мелочные расчеты бескрылого рассудка, неспособного подняться над житейской суетой и грязью. Так часто мудростью величают лживое философствование, таящее ересь или безбожие – гнилые плоды человеческой гордыни. А между тем все эти извращения земного ума есть безумие пред Богом и конец их – вечная адская мука: "В лукавую душу не войдет премудрость и не будет обитать в теле, порабощенном греху..." (Прем. 1, 4).

А истинная мудрость, дарованный Богом разум, вводящий избранников в Отчее Царство, считается сумасшествием в заблудшем, падшем мире. В мутных лужицах земного рассудка не отражается океан Правды Божией, и низменному сознанию не понять ту премудрость, которой Господь наделил любящих Его (Сирах. 1, 10).

Истинная мудрость не размышляет...

О том, что нам надлежит испытать самих себя, имеем ли мы блаженства Христовы, потому что они (добродетели, ими указываемые) суть знак печати (Христовой).


Братие мои возлюбленные! Если кто из нас не запечатлен и не имеет на себе печати Господа нашего Иисуса Христа, да течет наискорейше, чтоб запечатлеться; если не имеем знамения благодати Святого Духа, да подвизаемся всяким образом, чтоб восприять его. Ибо смерть не властвует над душами, которые запечатлены всепречистою кровию Христовою и благодатию Всесвятого Духа, и волк мысленный, диавол, не стерпевает воззреть (отворачивается) на печать Пастыреначальника Христа, которою печатлеет Он овец Своих. Да, братие мои христиане, не стерпевает Сего ради потщимся всеусердно делать все дела, какие угодны Христу, да сподобимся запечатления от Него, чтоб без боязни прейти прочее время жизни нашей; и не это только, но да восприимем милость от Него и достойными соделаемся изведать таинства Христа, изведать, говорю, не словом только, или слухом и преданием, но делом и действенностию.

Как же делом изведывает кто таинства Божии? - Внемли, да разумеешь. Иисус Христос говорит во Святом Евангелии: блажени нищии духом, яко тех есть царствие небесное (Мф.5:3). Слыша это, должны мы подумать в уме своем и хорошо исследовать самих себя, таковы ли мы, то есть нищи ли мы духом, чтоб царство небесное было собственно нашим, и столько собственно нашим, чтоб мы в чувстве души были удостоверены, что стяжали уже царствие небесное и имеем богатства его верно, так что чувствуем без всякого сомнения, что находимся внутри его, и веселимся, наслаждаясь благами, кои находятся там, внутри. Ибо Господь говорит нам, что царствие небесное внутрь нас есть. Знамение же и доказательство, показывающее, что царствие небесное истинно есть внутрь нас, есть следующее: если мы не похотствуем никаких привременных благ мира сего, ни богатства, ни славы, ни удовольствий и никакого мирского или плотского услаждения, но удаляемся от всего этого и отвращаемся всею душою и всем сердцем столько, сколько возвеличенные царскою честию и властию удаляются от вращающихся в блудилищах и сколько привыкшие носить чистые одеяния и намащаться мирами и благоуханиями отвращаются от нечистых мест и зловония. А кто не отвращается от всего этого, но имеет пристрастие к чему-либо из того, о чем мы сказали, тот ни видел царствия небесного, ни обонял, ни вкушал сладости и благоухания его.

И опять говорит Христос: блажени плачущии, яко тии утешатся (Мф.5:4). Посмотрим же опять и исследуем, имеем ли мы плач, и что это за утешение, которое, как говорит Господь, последует за плачем? Прежде сказал Он, что блаженны нищие духом, потому что их есть царствие небесное. Нищие же духом не имеют, как мы сказали, никакого пристрастия к благам мира сего и не помышляют о них с услаждением, но ненавидят их и отвращаются от них. Итак, кто презрел весь мир, кто отдаляется от него самым помыслом паче, нежели телом, и не имеет похотения ни к какому из видимых благ, тот чем мирским может быть опечален или обрадован? И тому, кто имеет царствие небесное и веселится внутри его каждодневно, как возможно плакать? К тому же Господь сказал, что те, которые плачут, приемлют утешение. Но внемлите, прошу вас, да уразумеете силу слова сего.

Верный человек, добре всегда внимающий заповедям Божиим, когда, творя все, что требуют заповеди Божии, помыслит о высоте их, то есть о том непорочном житии и чистоте (какие они изображают), тогда, исследуя меру свою, найдет себя крайне немощным и бессильным достигнуть оной высоты заповедей, найдет, что он крайне нищ и недостоин принять Бога, или возблагодарить Его и прославить (упокоить в себе), так как не стяжал еще в собственность себе никакого блага (нечем упокоить). Но таковый, помышляя о всем, сказанном мною, с чувством душевным, без всякого сомнения восплачет плачем оным, который есть воистину наиблаженнейший плач, приемлющий и утешение и делающий душу кроткою. Утешение и радость, которые рождает плач, суть залог царствия небесного. Вера есть уповаемых извещение, как говорит божественный Павел, а утешение, бывающее в тех душах, кои плачут от облистания и освещения Святого Духа, есть присутствие Бога, дарующего им ради плача смиренномудрие, которое называется и семенем и талантом: потому что растет и множится в тридцать, шестьдесят и сто в душах подвизающихся и приносит Богу святой плод дарований Святого Духа.

Где истинное смирение, там и глубина смиренномудрия; где смиренномудрие, там и воссияние Святого Духа; где воссияние Святого Духа, там обильное излияние света Божия и Бог, с премудростию и ведением тайн Его; где это, там царствие небесное, и сознание царствия, и сокровенные сокровища боговедения, в которых и явление духовной нищеты; где чувство духовной нищеты, там радостотворный плач и непрестанные слезы, которые очищают душу от всяких люблений и пристрастий и делают ее всю световою.

Когда же просветится таким образом душа и уведает добре Владыку своего и Бога, тогда начнет она со всем усердием плодоприносить в себе и прочие добродетели Ему и Христу Господу. И подобает так. Ибо, будучи всегда напаяема и питаема слезами, всецело погашает она в себе гнев, и соделывается вся кроткою и неподвижною на серчание, и тогда алчет и жаждет, то есть сильно желает и ищет узнать оправдания Божии и приобщиться их, а вместе с сим становится милостивою и сострадательною. От всего же этого опять делается чистым сердце ее, и приходит созерцание Бога, и чисто зрит славу Его, по обетованию Его: яко тии Бога узрят. А те, у коих души таковы, суть воистину миротворцы и нарицаются сынами Божиими, кои чисто ведают Отца своего и Владыку и любят Его от всего сердца своего, терпя ради Его всякую тяготу и скорбь, когда бывают поносимы, укоряемы и теснимы за праведные заповеди Его, кои повелел Он нам соблюдать, когда бывают всячески оскорбляемы и гонимы, и переносят всяк зол глагол, какой лжуще изрыгают против них, ради имени Его Святаго, радуясь, что сподобились приять бесчестие от людей за любовь к Нему.

Узнали ль теперь, братия мои, истинное отпечатление печати Христовой? Уразумели ль, верные, в каких признаках обнаруживается верность христианина? Поистине одна только есть печать Христова - осияние Духа Святого, хотя много есть видов воздействий Его и много знамений силы Его. Первейшее всего другого и необходимейшее есть смирение, так как оно есть начало и основание. Ибо говорит Бог: на кого воззрю, токмо на кроткаго и смиреннаго и трепещущаго словес Моих (Ис.66:2). Второе есть плач, источающий непрестанные слезы, о которых желал бы я многое сказать, но не нахожу достаточно слов, какими мог бы достодолжно беседовать о них. Чудо неизъяснимое! Текут слезы вещественные из очей вещественных и омывают душу невещественную от скверн греховных; падают на землю, но низвергают демонов и освобождают душу от невидимых уз греха. О, слезы! вы, источаясь от действия божественного просвещения, отверзаете самое небо и низводите божественное утешение. От сего утешения и от сладости духовной, какие испытываю, опять говорю и многократно буду повторять то же, что, где слезы с истинным ведением, там и осияние божественного света, а где осияние сего света, там и дарование всех благ, там внутри сердца отпечатлена и печать Святого Духа, от Которого произрождаются и все плоды жизни. От слез плодоприносится Христу кротость, мир, милостивость, сердоболие, доброта, благостыня, вера, воздержание. От слез происходит то, что иной любит врагов своих и умоляет о них Бога, радуется в искушениях и хвалится скорбями, смотрит на грехи других как на свои собственные и плачет о них, и с готовностию предает жизнь свою на смерть за братий своих.

Послушайте же, умоляю вас, братия мои христиане, и пробудитесь от усыпления! Войдите в самих себя и посмотрите, воссиял ли свет Божественной благодати внутри сердец ваших, - посмотрите, увидели ль вы великий свет ведения, посетил ли вас восток с высоты и светит ли он вам, во тьме и сени смертной седящим? Бог ни в чем не имеет недостатка, будучи преисполнен всех благ и совершенств. Ничего Ему от нас не нужно, кроме одного нашего спасения. Спасение же наше иначе не может состояться, если не изменится ум наш и не соделается иным действием силы Божией, так чтобы стал он умом обоженным, то есть бесстрастным и святым. Обоженным бывает тот ум, который внутри себя имеет Бога. Впрочем, чтобы стал таковым ум сам от себя, это невозможно. Только тот ум, который соединяется с Богом посредством веры и познает Его чрез делание заповедей, только такой наивернейше сподобляется видеть Его и созерцательно, ибо чрез посредство веры, какую имеет он во Христа, вселяется Христос внутрь его и делает его обоженным. Сохраняется же ум обоженным чрез то, если всегда поучается в том, что есть Христово, и непрестанно внимает закону Его, ибо поколику внимает кто закону Христову, потолику соблюдает и заповеди Его (и чрез это содержит себя обоженным); как опять кто имеет ум обоженным, тот потому самому всегда поучается в том, что Христово, непрестанно внимает закону Его и творит заповеди Его.

Восподвизаемся же, возлюбленные, о том, чтобы питать и возжигать в себе обильнейший огнь божественный, то есть любовь Божию, посредством делания заповедей Христовых, ибо посредством их возгорается в нас божественный огнь и посредством же их обыкновенно увеличивается он. Как чувственный огонь возгорается в веществе, как-то в дровах и в другом чем таком горючем, так что когда малая искра огня падает на такое вещество, то возжигает большое пламя, которое делается потом тем большим еще, чем больше находит горючего вещества; таким же образом действует и умный огнь в отношении к умному (или в умной области). Что горючее вещество для чувственного огня, то разумная душа, имеющая в себе как бы вещество горючее - заповеди Христовы, - для огня Божества. Божество, то есть Божественная благодать сама по себе, одна, не бывает явною, если не низойдет в разумную душу. Как чувственный огнь не является в чувственном, если не найдет горючего вещества, так и умный огнь не является в умном, если не найдет вещества заповедей Божиих. Господь и говорит: любяй Мя заповеди Моя соблюдет, и Аз возлюблю его и явлюся ему Сам (Ин.14:21). Вещественный огнь, прежде чем проявится в вещественном, бывает сокрыт; подобно сему и божественный огнь, прежде чем проявиться в умных душах, бывает сокровен. И опять, начало чувственного огня непонятно, потому что он сокрыт внутри чувственного; равным образом и начало умного огня недомыслимо, потому что он сокровен в умном. Впрочем, чувственный огнь - одного естества с чувственным, а огнь умный - не одного естества с умными (душами), ибо Творец не одного естества с тварию. Следовательно, умный огнь гораздо более сокровенен в умном, чем чувственный в чувственном.

Порассмотрим же, братие, и поисследуем самих себя до точности, есть ли в нас печать Христова, и по указанным выше признакам постараемся определенно узнать, есть ли в нас Христос. Если мы не восприняли еще Христа, не имеем еще печати Его и не видим, чтобы были в нас те признаки, о которых мы сказали, но паче видим все противное тому, то есть что и мир прелестный (коварный, обманный. - Ред.) живет в нас, и мы, к несчастию, живем в нем, что высоко ставим временные блага мира, а в скорбях, находящих на нас, изнемогаем, при бесчестиях печалимся, а при честях, богатстве и наслаждениях мирских и плотских радуемся и веселимся; горе нам по причине зловредности, коею страдаем, горе нам по причине неведения и омрачения, покрывающего нас, горе нам по причине окаянства и нечувствия, кои возгосподствовали над нами! Всецело ниспали мы долу, к земному, мирскому и чувственному. Поистине бедны мы и пренесчастны, далеки будучи от жизни вечной и царства небесного, потому что не стяжали еще в самих себе Христа, но имеем еще в себе мир живым, поколику живем в нем и мудрствуем земная. А кто таков, тот явно враг есть Богу, потому что пристрастие к миру есть вражда на Бога, как говорит божественный Апостол: не любите мира, ни яже в мире (1Ин.2:15), ибо любы мира сего вражда Богу есть (Иак.4:4). Нельзя Богу работать и по человеку жить.

Истинно говорю вам, братия мои, что ничего нет лучше в мире, как не иметь ничего от благ мира сего и ничего не желать лишнего, кроме необходимо потребного для тела. Необходимо же потребны для тела хлеб, вода, одежда и кров, как говорит божественный Апостол: имеюще пищу и одеяние, сими доволни будем (1Тим.6:8). Если же понуждаемся в чем-либо больше этого, Тот, Кто даровал нам несравненно большее, и исполняет всякое животно благоволения (Пс.144:16), всеконечно подаст и это нам, верующим и уповающим на Него. Только оставим все греховное и нечистое пред Богом, как-то: тщеславие, зависть, ненависть, вражду, лукавство, ропот, ложь, неправду, лихоимство, брань, поношения, оклеветания, пересуды, гордыню, человеконенавидение, злокозненность и все другое, чему научил диавол человеческий род. Ибо из-за всего этого и повелел нам Бог не любить мира, ни яже в мире. Не с тем повелел Он это, чтоб мы без разбора ненавидели творения Божии, но для того, чтобы чрез это отсекали мы поводы к грехам. Сего-то ради и возненавидим наконец мир и все то, что ненавидит Бог, потому что все это пагубно для души.

Блага мира сего суть препоны, кои не допускают нас возлюбить Бога и благоугодить Ему. Кто, любя славу и честь от людей, возможет иметь себя меньшим всех и уничиженнейшим, быть нищ духом и сокрушен сердцем, воздыхать и плакать о грехах своих? Кто может, любя богатство, всякие вещи и стяжания, быть милостивым и сострадательным, а не жестокосердым и зверским паче всякого зверя? Кто может, будучи тщеславен и горд, быть свободен от зависти соперничества? И тому, кто предан плотским страстям и валяется в нечистых удовольствиях, возможно ли быть чисту сердцем, или узреть Бога, создавшего его? Куда ему узреть Его?! Можно ли также быть миротворцем тому, кто отчуждил себя от Бога и не слушает блаженного Павла, который говорит: по Христе убо молим, яко Богу молящу нами, молим по Христе, примиритеся с Богом (2Кор.5:20). То есть вместо Христа, Который был послом, посредником Бога Отца к людям, чтоб они примирились с Богом, мы, Апостолы, принявшие посольство и вместо Христа ставшие посредниками Бога Отца к вам, вместо Христа и Отца Его умоляем вас: примиритеся с Богом. Ибо всякий преступающий заповеди Божии есть противник Богу, воюющий против Него. А такой как может быть миротворцем других? Хотя бы и случилось ему примирить иных между собою, не может он устроить этого примирения так, чтоб оно благоугодно было Богу. Когда он враг сам себе и Богу, можно усомниться, чтоб те, которые примиряются при посредстве его, так же, как и он, не были врагами Богу. Кто враг кому-либо, тот не сумеет другим посоветовать что-либо, угодное врагу своему, не сумеет он научить их творить волю врага своего, когда сам состоит противником воли сей.

Итак, братия мои возлюбленные, возненавидим мир и яже в мире. Ибо какое общение нам, христианам, с миром и с тем, что в мире? Возлюбим же от всей души то, что любить повелевает нам Бог. Возлюбим нищету духовную, то есть смирение, возлюбим непрестанный деннонощный плач, от которого ежечасно произрождается радость душевная и утешение изливается на тех, кои любят Бога. От плача водворяется и кротость в тех, кои подвизаются во истине. Которые плачут, те также алчут и жаждут правды и всеусердно ищут царствия Божия, превосходящего всякий ум человеческий. И не это только, но и то, что иной делается милостивым и чистым в сердце, полным мира и миротворцем, также мужественным в искушениях, бывает от непрестанного плача. Плач производит в нас ненависть и ко всякому злу. Им возжигается в душе и божественная ревность, которая ни на минуту не дает человеку покоя, но, не допуская его склоняться на зло со злыми, устремляет на все доброе, исполняя вместе с тем душу мужеством и силою к претерпению всех искушений и скорбей.

Потечем же, братие, потечем со всем усердием, пока достигнем нетленного и всегда пребывающего блага, презрев блага мира сего, кои тленны, преходят, как сон, и не имеют в себе ничего постоянного и твердого. Солнце и звезды, небо и земля, и все прейдет для тебя, и останешься ты, человек, один с делами своими. Что из того, что видим мы в мире сем, может принесть нам пользу в час нужды смертной, тогда, как отходим мы отселе и переходим в иную жизнь, оставляя мир и все мирское здесь, что и само в скором времени прейдет и ктому (впредь. - Ред.) не будет? Пусть оно не тотчас еще прейдет, но что пользы от того для нас, когда, преселяясь инуды (в другое место. - Ред.), оставляем все то здесь? Тело наше остается мертвым в земле, и душа, изшедши из тела, не может уже без него смотреть на здешнее, ни сама быть видима от кого. Там ум ее обращается только на то, что невидимо, никакого более попечения не имея о том, что в мире сем. Она вся бывает тогда в другой жизни, или для царства небесного и славы его, или для муки и огня геенского. Одно что-либо из этих двух приемлет она от Бога в вечное наследие, соответственно делам, какие наделала в мире сем.

Бежим же от прелестей мира сего и его обманчивых радостей и утешений и к единому устремимся Христу, Спасителю душ наших. Его возревнуем постигнуть и, когда постигнем, припадем к стопам Его и облобызаем их со всею теплотою сердечною. Ей, умоляю вас, восподвизаемся теперь, пока еще мы в настоящей жизни, познать Его и узреть Его. Ибо если здесь сподобимся мы познать Его чувством души своей, то не умрем, смерть не возобладает нами. Не будем дожидаться узреть Его в будущей жизни, но здесь, в этом мире, поподвизаемся узреть Его. Святой Иоанн Богослов говорит: О сем разумеем, яко пребывает в нас, от Духа, Его же дал есть нам (1Ин.3:24). Итак, которые из вас делом показали твердую и несомненную в Него веру, обдумайте хорошенько, что я сказал, и, разобравши то со тщанием, посмотрите, есть ли в вас Христос, чтоб не обмануть самих себя, думая, что имеете в себе Христа, тогда как ничего не имеете, и не отойти из сей жизни пустыми, не имея Христа, и не услышать оный страшный глас Господа: возьмите, что мнится имети сей лукавый, и отдайте имеющему большее. Тогда восплачете и возрыдаете, и скорбеть станете бесполезно бесконечные веки. Но да не будет сего с нами, паче же да соделаемся достойными узреть Господа в сей жизни, и когда умирать будем, иметь Его в себе, чтобы с Ним пребывать в другой жизни и радоваться с Ним в царствии Его. Аминь.

Люди в масках, у каждого своя роль. Часто, очень часто, человек в жизни боится быть честным и откровенным, в первую очередь, перед самим собою, и тогда вот, все эти переодевания в другие одежды и костюмы, маскарады - все лишь с одной целью, спрятать свою сущность, а иной раз, подкрасться к той, или к тому, возле кого, есть непреодолимое желание быть рядом. Обычно нас притягивают именно настоящие люди, те, кто перестают играть чужые роли, в них все меньше ощущается фальши и примеси чего-то наносного. Простой человек научился быть открытым и все раздевает и раздевает все одежды, все эти свои маски, чтобы докопаться до сущности, той, которую сам ищет, часто он влюбляется в такого же человека, который идет подобным же путем, и вот два ручейка - становятся одним потоком. Но это путь, а порою, он и сам не знает кто он, или она, на самом деле...

- Неужели я, это вот это мое отражение в зекрале? - спрашивают ищущие люди. - А может быть я, это вот этот человек, который так любит смотреть футбол? - или что-то в этом роде. Религиозный человек прячет свою настоящую сущность под религиозными масками, погружаясь вот теперь в суету, лишь теперь религиозную. Это мы называем жизнью? Или это лишь ее подделка, так как Источник ее - все еще далеко на самом деле от нас.

В лучшем случае:

- А может быть, я это тот, кто так желает узнать себя получше?

В худшем:

- Пока я не стану тем-то и тем, я не живой, - одним словом, живой мертвец так рассуждает.

А те, кто занимают высокие позиции в этом мире страдают от раздвоения личности, и ведут образ жизни часто с полным отсутствием самих себя внутри. Вот почему они прожигают свою жизнь часто в порочных страстях - это как попытка успокоить совесть. Им ведь часто нужно сохранять имидж себя в мире масок. Чем дальше они от себя истинного, а вернее от Бога, открывающего им - их же самих, тем больше они мучаются от раздвоений. Ведь стремления обрести себя, не связаны с обычным местом под солнцем, - это всего-навсего одежда, которую рано, или поздно нужно будет снять, и перейти в вечность. "Только бы нам и совлекшись, не остаться нагими", - говорит тот, кто приблизился к вечности вплотную.

Вероятно в этом есть также своя суть, чтобы мы искали Бога, а Он открывает нас - для нас самих же, в первую очередь.

Человеку ищущему, игра, в любом проявлении, надоедает часто. Хотя он ее видит сплошь и рядом, и порою заново замечает за собою, ведь он познает искусство жизни, и у него теперь в руках больше понимания ее, часто, чем у простого обывателя. Но ему нельзя злоупотреблять этим искусством. Потому он просто шагает по жизни и служит людям, помогает обездоленным, обретая, таким образом и себя, следуя за сердцем.

А вот ей, его избраннице, нравится также обретать себя, по пути следования узенькой дорожкой, вытоптанной сердцем, таким образом, и она начинает снимать по чуть-чуть свои маски, но...

Их осталось немного, но самая большая и главная маска, которая ее преследует - это страх. Страх, да, - это страх отвержения. "А вдруг он отвергнет меня, когда узнает настоящуую? Как я справлюсь с внутренней болью? Смогу ли вынести ее? Ладно, отвергнутая кукла, она исполнила свою роль и больше мне не нужна. Я узнавала многое о людях, которые меня интересовали. Но никто не знал меня истинную, меня настоящую, я скрываю ее, почему?"

Так размышляет она. А все потому, что она слабая и хрупкая девушка внутри, а он должен полюбить ее именно такой, не в масках; он должен разглядеть ее за ними, и сам стать собою возле нее, как и она возле него. Тогда все маски больше не будут нужны.

Так приблизительно, она говорила себе, оставаясь наедине с собою. Но часто в тех, кого она искала его, был снова не он. Она молилась Богу и обретала покой, в своей раздвоенной и больной от недостатка любви душе... А он где-то ходил рядом, и искал именно ее хрупкую душу и чистое сердце... Он, тот, кого Бог приготовит для нее.

:

Злые навыки опутывают меня как сети, и я радуюсь, что связан. Погружаюсь в самую глубину зла, и это веселит меня. Враг ежедневно обновляет узы мои, потому что видит, сколько рад я разнообразию сих уз.

То и достойно рыдания и плача, в том и позор и стыд, что связан я своими хотениями. И еще ужаснее то, что связываю себя теми узами, какие налагает на меня враг, и умерщвляю себя теми страстями, какие его радуют.

Зная, однако ж, коль страшны узы сии, тщательно скрываю их от всех зрителей под благовидною наружностью. На вид облечен я в прекрасную одежду благоговения, а душа опутана срамными помыслами. Пред зрителями я благоговеен, а внутри исполнен всякого непотребства. Совесть моя обличает меня в этом, - и я будто и хочу освободиться от уз своих и каждый день сетую и воздыхаю о сем, но все оказываюсь связанным теми же сетями.

Жалок я, жалко и ежедневное покаяние мое, потому что не имеет оно твердого основания. Каждый день полагаю основание зданию, - и опять собственными руками своими разоряю его. Покаяние мое не положило еще доброго начала; злому же нерадению моему не видно конца. Порабощен я страстям и злой воле врага, губящего меня.

Выжидаю в надежде покаяния и обманываю себя сим суетным обещанием, пока умру. Всегда говорю: покаюсь, и никогда не каюсь. На словах будто усердно каюсь, а делами весьма далек от покаяния.

Что же будет со мною в день испытания, когда Бог откроет все пред судилищем Своим! Конечно, осужден буду на муки, если здесь слезами не умилостивлю Тебя, Судию моего.

После того, как уже приобрел я познание истины, стал я убийцею и обидчиком, ссорюсь за малости, стал завистлив и жесток к живущим со мною, немилостив к нищим, гневлив, спорлив; упорен, ленив, раздражителен, питаю злые мысли, люблю нарядные одежды; и доныне еще очень много во мне скверных помыслов, вспышек самолюбия, чревоугодия, сластолюбия, тщеславия, гордыни, зложелательства, пересудов, тайноядения, уныния, соперничества, негодования.

Не значу ничего, а думаю о себе много; непрестанно лгу, и гневаюсь на лжецов; оскверняю свой храм блудными помыслами, и строго сужу блудников; осуждаю падающих, а сам непрестанно падаю; осуждаю злоречивых татей, а сам и тать и злоречив. Хожу со светлым взором, хотя весь нечист.

В церквах и за трапезами хочу быть на первом месте. Вижу иноков и величаюсь; вижу монахов и кичусь. Домогаюсь того, чтоб казаться приятным для женщин, величавым для чужих, смышленым и благоразумным для своих, совершеннейшим для благоразумных; с благочестивыми обхожусь как мудрейший, неразумных презираю как бессловесных. Если оскорблен, мщу; если почтен, гнушаюсь почтившим; если требуют чего от меня по праву, начинаю тяжбу; а кто говорит мне правду, тех почитаю врагами. Обличаемый, гневаюсь; но если льстят мне, не совсем недоволен.

Не хочу почтить достойного, а сам, будучи недостоин, требую почестей. Не хочу утруждать себя, а если кто мне не услужит, гневаюсь на него. Не хочу идти вместе с работающими, а если кто мне не поможет в деле, злословлю его.

Брату, когда он в нужде, горделиво отказываю, а когда сам нуждаюсь, обращаюсь к нему. Ненавижу больного, а когда сам болен, желаю, чтобы все любили меня. Высших знать не хочу, низших презираю.

Если удержу себя от неразумного пожелания, тщеславлюсь; если преуспеваю в бдении, впадаю в сети непокорности и прекословия; если воздержусь от снедей, утопаю в кичливости и высокомерии; если неусыпен в молитве, препобеждаюсь раздражительностью и гневом; если вижу в ком добродетель, не останавливаюсь на нем вниманием.

Презрел я мирские приятности, но не отстаю от суетного пожелания оных. Если вижу женщину, развеселяюсь. По наружности смиренномудрствую, а в душе высокоумствую; по видимому не стяжателен, а на самом деле обладаю любоиманием. И к чему распространяться? По видимому отрекся я от мира, а на деле опять все думаю о мирском. Во время службы занимаюсь все разговорами, блужданием помыслов, суетными припоминаниями. Во время трапезы вдаюсь в пустословие, имею алчность к подаркам, принимаю участие в чужих падениях, вдаюсь в гибельное соперничество.

Такова моя жизнь! Сколько худого противополагаю я своему спасению! И мое высокомерие, мое тщеславие не дозволяют мне подумать о своих язвах, чтобы уврачевать себя. Вот мои доблестные подвиги! Таким множеством грехов ополчается на меня враг! - И при всем том я домогаюсь прославиться святостью, окаянный. Живу во грехах, а желаю, чтоб почитали меня праведником.

Одно у меня оправдание во всем этом: диавол опутал. Но это не послужило в оправдание Адаму. Конечно, и Каина научил диавол; но и он не избежал осуждения. Что же буду делать, если посетит меня Господь? Никакого нет у меня оправдания в нерадении моем.

Увы, возобладавший мною грех нашел во мне пажить свою, и с каждым днем более и более унижает и погружает меня во глубину свою; и я, окаянный, не престаю прогневлять Бога, не страшась оного неугасимого огня, не трепеща нескончаемых мучений.

О какая власть надо мною греховных страстей! О какое господство злохитрого и коварного змия! Действуя по природе, он входит в торг, дает залог, чтобы продать ум самому греху. Убеждает меня угождать плоти, под предлогом употреблять ее на служение душе; и я препобеждаюсь сластолюбием и, предавшись тотчас невоздержному сну, совершенно лишаюсь ее услуги. Когда молюсь, внушает мне мысль о каком-либо ничтожном удовольствии, и ею, как медною цепью, держит слабый ум мой - и не ослабляет уз, хотя он и порывается бежать.

Так грех блюдет под стражею ум и запирает от меня дверь ведения. Враг непрестанно наблюдает за умом, чтобы не пришел он в согласие с Богом и не воспрепятствовал продать плоть; для того приводит множество перепутанных помыслов, уверяя, что на суде и вопроса не будет о такой малости, что невозможно даже быть и ведению о сих помыслах и что все, подобное сему, предано будет забвению. Но я представляю пред взор себе обличение свое и знаю, что мне угрожает наказание.

Смотрю я, Господи, на грехи свои и сетую, видя их многочисленность. Увы, как это постигло меня такое бедствие? Язык мой говорит прекрасно, а поведение мое срамно и презренно. Горе мне в тот день, когда откроются тайны!

Весьма прекрасны слова мои для других, а дела мои отвратительны. Других учу порядку в мире, а сам, несчастный, предаюсь страсти.

Все дни мои протекли и исчезли в грехах, и ни одного дня не служил я правде. Едва начинал каяться с намерением больше не грешить, как приходил лукавый и уловлял меня по ненависти своей. Горе мне, потому что добровольно попадаюсь в сеть его.

Если выйду пройтись, то выступаю, как праведник и мудрец. Увижу ли, что иной грешит, смеюсь и издеваюсь над ним. Увы, обнаружатся и мои беззакония, - и я посрамлюсь!

О лучше бы мне не рождаться на свет! Тогда не развратил бы меня этот преходящий мир; не видя его, не сделался бы я виновным, не осквернил бы себя грехами и не боялся бы истязания, суда и мучения.

Едва даю я обет принести покаяние, как снова возвращаюсь и впадаю в те же грехи. Радует меня час, проведенный в грехе; и думаю еще, что делаю похвальное. Увы мне! Доселе не помышлял я, что ожидает меня геенна.

Лукавая воля вводит меня в грех; но когда согрешу, слагаю вину на сатану. Но горе мне! потому что сам я причиной грехов моих. Лукавый не заставит меня насильно согрешить, грешу я по своей воле. Благодать Твоя, пришедши к сердцу моему, находит там зловоние скверных помыслов, почему тотчас отступает, не обретая себе входа и не имея возможности войти и вселиться во мне, как желательно ей.

Нищ я, окраденный змием; немощен я, связанный тлением; не имею сил, подавленный грехом. Утратил я дар Твой и потому не имею совершенного благоразумия. Утратил я общение с Тобою, потому не знаю, куда иду. Ничего нет у меня. Если имею что, то Ты же, умилосердившись, дал мне. Крайне нищ я; если же обогащусь, все это будет Твое дарование. И теперь оно Твое, и прежде было Твоим.

Прошу только благодати, - исповедую, что чрез Тебя спасусь, если только спасусь!

Что считать умом, что почитать разумом, что именовать мудростью? Так часто называют умными людей хитрых и бесчестных, коварством добивающихся высокого положения или богатства. Так часто за разум выдают мелочные расчеты бескрылого рассудка, неспособного подняться над житейской суетой и грязью. Так часто мудростью величают лживое философствование, таящее ересь или безбожие – гнилые плоды человеческой гордыни. А между тем все эти извращения земного ума есть безумие пред Богом и конец их – вечная адская мука: "В лукавую душу не войдет премудрость и не будет обитать в теле, порабощенном греху..." (Прем. 1, 4).

А истинная мудрость, дарованный Богом разум, вводящий избранников в Отчее Царство, считается сумасшествием в заблудшем, падшем мире. В мутных лужицах земного рассудка не отражается океан Правды Божией, и низменному сознанию не понять ту премудрость, которой Господь наделил любящих Его (Сирах. 1, 10).

Неизвестный старец