Когда мне позвонили из редакции с просьбой написать о проблеме разводов с точки зрения пастырской практики обычного московского священника, то попросили сделать акцент на конкретных примерах разводов, с которыми мне приходилось сталкиваться. И я вдруг понял, что никаких примеров привести не могу. Это может показаться странным, потому что трагедия краха семейной жизни — как раз одна из самых распространенных причин обращения к Церкви. Чтобы пояснить свою мысль, я хочу вспомнить два случая. Несколько лет назад в одной частной школе, где я вхожу в состав Попечительского совета, решался вопрос о выборе учебника по английскому языку. Среди прочих был предложен очень хороший современный учебник известнейшего английского издательства. Материал там был разбит по темам, соответствующим разным языковым ситуациям, в которых может оказаться ученик, — школа, спорт, транспорт и т. п. Естественно, была среди них и отдельная тема, посвященная семье. Она делилась на три смысловых блока: «дружба» (в специфическом аспекте — boyfriend, girlfriend), «брак» и… «развод»! Учебник ужаснул меня тем, что такое представление о семье выглядело в нем абсолютно естественным. Как же должна была измениться наша жизнь, чтобы учебник иностранного языка стал считаться неполноценным без изучения темы развода в разделе, посвященном семье?

Другой случай произошел на совместной студенческой конференции богословских факультетов ПСТГУ и Университета Гумбольдта, г. Берлин. Один молодой немецкий студент, очень искренний и горячий, собиравшийся служить лютеранским пастором в одной из африканских стран, рассказывал мне о разводе в семье женщины — лютеранского епископа г. Берлина. Этот студент как раз и удивил меня тем, что назвал ее развод очень важным примером для… современных христиан. Когда я высказал свое удивление, студент с готовностью пояснил, что видит здесь пример того, как вести себя по-христиански в ситуации развода.

Подобные «примеры» меня очень пугают. При таком понимании в слове «развод» начинает звучать что-то нормативное, делающее развод чем-то не только обычным, но и естественным. Развод здесь понимается уже просто как определенная стадия развития семьи, некий самостоятельный период жизни человека. На самом же деле это совсем не так. И пример развода привести нельзя как раз потому, что любой пример, по определению, должен представлять из себя что-то цельное и законченное. В ситуации развода это невозможно. Если семейная пара разводилась, но семью в конце концов удалось восстановить, это пример не развода, а ошибок в семейной жизни и путей их преодоления. Таких примеров можно привести сколько угодно — многие состоявшиеся, счастливые семьи воцерковились именно в такой критический момент. Если развод состоялся, но человек сумел создать другую семью и преодолеть последствия развода — это пример покаяния и второго брака, но никак не развода. Если человек после развода больше не создал семьи, но сумел преодолеть его последствия иным способом — это важный пример полноценной одинокой жизни, но никак не развода. А если ситуация развода осталась не преодоленной, то это вообще не пример — потому что примеривать нечего.

Таким образом, тема развода распадается на две части, каждая из которых имеет большое самостоятельное значение. Первая часть — это современная семейная жизнь, набор типических ошибок и ложных стереотипов, которые могут привести к ее краху, и способы преодоления этих ошибок. Вторая часть — это преодоление кризисных ситуаций, которые возникли в результате развода.

Преодоление последствий развода — тема огромная, включающая в себя множество аспектов: сами бывшие супруги, их дети, их родители и т. д. Единственное, что можно выделить как объединяющее все эти аспекты вместе, — это необходимость покаяния. Покаяния в истинном, глубоком смысле этого слова. Это и осознание своей вины в создавшейся ситуации, и понимание того, что свою вину ощущаешь не полностью, и прощение обид, и твердое намерение больше никогда не делать ничего из того, что хотя бы отдаленно могло привести к подобной ситуации. Это некое качественное изменение своей жизни, но не внешнее — развод, разъезд, раздел имущества, новая социальная роль или статус, а внутреннее — готовность воспринимать себя, свою жизнь, своих близких по-другому, не так, как раньше. Наконец, это качественное изменение жизни обязательно требует от человека какой-то жертвы. Он что-то должен сделать не для себя. Кому-то послужить, что-то отдать. Часто именно это последнее условие оказывается очень трудноисполнимым. Каждому московскому священнику знаком тип разведенной современной женщины без детей, занятой на высокооплачиваемой работе, которая постоянно скорбит о том, что эта работа съедает всю ее жизнь и что она хочет чего-то совсем другого. Только это другое никак не получается, потому что все занято работой, походами в фитнес-клуб и времени на то, чтобы кому-то помочь, поучаствовать в какой-то волонтерской работе, просто нет. На предложение поменять работу всегда следует аргумент, что ведь тогда денег будет меньше.

Готовность к самопожертвованию — это не только главное условие преодоления последствий развода. Это и главное условие успешной семейной жизни, и, наверное, одна из главных проблем и ошибок в семейной жизни — это неспособность что-то отдать, чем-то пожертвовать. Эта жертвенность пронизывает семейную жизнь во всех ее проявлениях, от самых элементарных, до самых глубоких и возвышенных. Одна прихожанка нашего храма, — ныне покойная, дочь царского генерала, прожившая трудную жизнь и имевшая очень счастливую семью, детей и внуков, — в разговоре с другой женщиной, гораздо моложе нее, вдруг узнала, что та оставила в браке свою девичью фамилию. Выяснилась и причина такого решения — не хотелось менять множество документов в университете, где учились вместе молодожены. Хорошо помню, как, услышав это, пожилая дама заметила в весьма резкой и, надо сказать, обычно не свойственной ей манере: «Мне и в голову такое прийти не могло, я своему мужу не только фамилию, я ему всю жизнь отдала, какие тут могут быть трудности с документами». Конечно, фамилия — далеко не самый важный вопрос семейной жизни, гораздо важнее готовность делить вместе абсолютно всё: и самое важное, и второстепенное.

Эта идея самопожертвования современному человеку чужда и часто совсем непонятна. Готовность что-то потерпеть становится чрезвычайно редким качеством, а без него семьи вообще быть не может, можно и не пытаться. Недавно другая прихожанка нашего храма родила ребенка в самом современном роддоме в Москве. Ей там очень понравилось — прекрасные условия, замечательные врачи, все очень вежливые, всегда готовы помочь. В частности, это стремление сделать пребывание в роддоме комфортным выражается еще и в том, что на любом этапе родов врачи готовы сделать эпидуральную анестезию, чтобы роды были абсолютно безболезненными для матери. Наша прихожанка побоялась делать анестезию, чтобы не повредить ребенку, а потом врач сказала ей, что не помнит, когда в последний раз принимала естественные роды. Один пожилой и мудрый священник сказал мне на это, что современный человек — это «человек анестезированный» или, если точнее и по-русски, — «человек отмороженный». Он не хочет чувствовать боли, но значит не способен почувствовать и чужую боль, и радость, и любовь. В основе любой кризисной ситуации в семье лежит эта неготовность к жертве. Когда люди вступают в брак, они всегда готовы что-то отдать другому, но весь вопрос в том, что именно. Проблема в том и состоит, что брак всегда требует от тебя чего-то большего, чем то, что ты был готов отдать. Это всегда преодоление себя. Брак всегда требует больше сил, чем у тебя есть. Эта простая мысль была очевидной для наших предков, живших в православной стране и твердо знавших, что брак — это Таинство, требующее помощи Божией и превосходящее человеческие усилия. Но эта простая мысль является полной неожиданностью для большинства современных людей. Вступая в брак, современный человек чувствует себя обманутым — он не соглашался на такие жертвы!

Острой проблемой является отсутствие традиции семейной жизни. Об этом говорят все — политики, социологи, психологи, демографы. Говорят о том, что в изменившемся мире не могла не поменяться и семья, что это неизбежно и даже нормально. Все по-разному оценивают этот факт. С точки зрения обычной приходской практики это отсутствие традиции выглядит просто катастрофическим. Разговаривая с молодыми людьми, которые приходят венчаться, я все чаще убеждаюсь, что им приходится говорить о совершенно элементарных вещах, казалось бы, самоочевидных для любого, кто жил в нормальной семье. Например, таким откровением бывает правило о том, что нельзя ни одного раза за всю семейную жизнь лечь спать или уйти на работу, не помирившись. Приходится объяснять, что для этого и молятся Богу вечером, чтобы день закончить в мире, а мирятся друг с другом, чтобы эту молитву Бог услышал. Можно привести и множество иных примеров. Иногда просто не знаешь, чтó из обычного набора прописных истин окажется откровением для этих молодых людей. Таким образом, проблема не только в том, какая модель семьи формируется в современном обществе, но еще и в том, что сам механизм передачи элементарного духовного опыта оказывается разрушенным.

Наконец, хочется сказать, что есть и другой парадокс семейной жизни. Он состоит в том, что хорошие семьи всегда были и есть, несмотря ни на что — на отсутствие традиции, социальной и общественной поддержки и чего бы то ни было еще. Этот парадокс выражается не только в способности семьи преодолевать недостаток внешних условий ее существования. Семья может преодолевать и внутреннюю, собственную недостаточность. Я был однажды свидетелем, как старый и очень опытный духовник утешал молодого человека, имевшего огромные внутренние трудности в семье. Они с женой очень разные, друг другу мало подходят, оба наделали кучу ошибок, оба не знают, как жить дальше.

Батюшка сказал ему: «Ты потерпи, только первые двадцать пять лет будет трудно, потом станет легче». Это было лет десять назад. Я до сих пор не скажу точно, что в этой фразе было сказано в шутку, а что всерьез. Точно я знаю только одно, что они до сих пор вместе и что действительно «стало легче». Поэтому я кончу тем, с чего начал: никакой развод никогда и никому нельзя привести в пример.

"Всякое прикосновение мужчины и женщины неприлично, если оно не стоит на основе любви; всякое сладострастье под тенью великих крыльев любви - целомудренно. Для любви нет грязи, нет низости, нет позора. Это - свет, который освещает все; это - тепло способное разогреть лед; это - мед, который уничтожает всякую горечь. Любовь освещает все, до чего рукой, взором или мыслью коснулся тот, кого мы любим".

Эти слова сказаны не современным романистом, а одним из величайших церковных богословов, аскетов и мистиков - святителем Григорием Назианзином, жившем более полутора тысяч лет назад, в IV веке.

Во-первых, я не люблю интернет-дискуссий. Не потому что считаю Интернет чем-то плохим (я пользуюсь сетью для научной работы), просто мне кажется, что это не самое удачное средство для общения.

Во-вторых, священники не любят говорить о чем-то серьезном, если это разговор "просто так": Происходит некоторая профанация того, что тебе очень дорого, а может быть даже и больно. Такая профанация ничего хорошего принести не может. Конечно, я не хочу сказать, что участники дискуссии как-то неискренни или несерьезны, но глубоко уверен, что личный разговор со священником в храме и самая прекрасная, остроумная и искренняя реплика на сайте - это совсем разные вещи.

В-третьих, ни один серьезный врач не будет давать рекомендаций "за глаза", и ни один священник не будет давать никаких формальных оценок и советов, если он не почувствовал той проблемы, с которой пришел человек, т. е. не стал ее соучастником, со-чувствующим.

В-четвертых, священник должен быть очень бережным по отношению к духовному миру каждого человека. Нельзя оказывать давление или духовное насилие: человек должен оставаться духовно свободным в своем выборе. Согласитесь, что это почти невозможно, когда нужно давать критический комментарий к искренним словам человека, отражающим его глубокие внутренние переживания, не чувствуя ни его реакции, ни той боли, которая, может быть, скрыта в этих словах.

Наконец, у меня нет ни опыта, ни достаточно знаний для того, чтобы быть экспертом в вопросах семьи и брака: мне чуть больше тридцати лет, я служу священником всего только восемь лет, женат - только девять и у нас только трое детей.

На последнем хотелось бы остановиться подробнее. В дискуссии многие участники очень смело ссылались на свой личный опыт семейной жизни. Это сделано явно искренне и серьезно, поэтому звучит убедительно и вызывает уважение. Но мне всегда страшно ссылаться на свой собственный опыт, во-первых, потому что не хочется говорить публично о том, что слишком дорого, а во-вторых, потому что настоящая любовь всегда абсолютно исключительна и совершенно уникальна, не похожа ни на какой другой, чужой опыт любви. Библия говорит об этом так: "Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к сердцу женщины". У Шекспира на совет "полюбоваться другими" Ромео отвечает:


Настоящая, единственная любовь у каждого человека всегда "лучше всех", особенная, новая и разная, только грех и блуд всегда совершенно одинаков и скучен.

Почему же я все-таки согласился высказаться? Во-первых, мое согласие что-то сказать вызвано тем, что к каждому священнику (даже самому молодому и неопытному) и ко мне в том числе, обращались, постоянно обращаются и будут обращаться люди, которые прошли через опыт блудного сожительства. Они бывают в ужасе от того, что ощутили всю силу уничтожительного влияния греха на свои чувства, сердце и вообще на все силы и способности своей души. Их бывает очень жалко, а иногда за них страшно, особенно, когда они сами до конца не осознают, какие они жалкие неудачники. Во-вторых, в дискуссии прозвучали слова "никому ведь от этого не плохо" (имеется в виду от того, что люди сожительствуют, а не женятся), но вот это как раз совсем неверно! Плохо от этого многим. Не только мне лично - я могу потерпеть, но и моим детям, а этого я терпеть не имею права.

Конечно, хотелось бы как-то объяснить взгляд Церкви на проблему брака и сожительства, но в краткой реплике-комментарии выразить учение Церкви во всей полноте невозможно. Поэтому мне хочется, прежде всего, предупредить, что возможны какие-то неясности или неточности. Из-за них может показаться неубедительной сама позиция Церкви в данном вопросе. На самом деле это не так, это только значит, что я плохо объяснил и нужно попытаться самому вникнуть в проблему более глубоко.

Церковь никогда не считала чем-то самим по себе греховным физические отношения между полами. Напротив, древние церковные правила называют грехом отношение к физическому общению супругов, как к чему-то гнусному. "Всякое прикосновение мужчины и женщины неприлично, если оно не стоит на основе любви; всякое сладострастье под тенью великих крыльев любви - целомудренно. Для любви нет грязи, нет низости, нет позора. Это - свет, который освещает все; это - тепло способное разогреть лед; это - мед, который уничтожает всякую горечь. Любовь освещает все, до чего рукой, взором или мыслью коснулся тот, кого мы любим". Эти слова сказаны не современным романистом, а одним из величайших церковных богословов, аскетов и мистиков - святителем Григорием Назианзином, жившем более полутора тысяч лет назад, в IV веке.

Что же тогда Церковь не приемлет? К чему относится с абсолютной бескомпромиссностью и называет грехом? В процитированных словах святителя Григория на это есть очень ясное указание - это то, что "не стоит на основе любви". Действительно, вы не найдете в Евангелии какого-то формального списка грехов или перечисления поступков, которые являются грехом. Потому что никакого формального определения греха нет и быть не может. Грех - это то, что мешает человеку любить Бога и близких. Это то, что разделяет людей, то, что делает человека бесконечно одиноким. Это единственное точное определение греха. Из него со всей очевидностью и неизбежностью вытекает та бескомпромиссная позиция, которую Церковь занимает по отношению ко всякому злу и греху. Она не может одобрять или благословлять никакие отношения между людьми, которые ведут к разделению, разрыву, и называет их греховными.

Нужно обязательно понять, что Церковь называет отношения между людьми греховными не тогда, когда они противоречат каким-то формальным установлениям, а когда они ведут к разделению и одиночеству.

С этой точки зрения можно попытаться прокомментировать реплики в предлагаемой дискуссии. Но прежде чем это сделать, еще раз нужно оговориться, что очень не хочется с кем-то спорить и тем более кого-либо обличать. В особенности это касается Татьяны (которая является единственной "защитницей" "свободной" любви в дискуссии). Поэтому, когда я не соглашаюсь с какими-то словами участников дискуссии, это значит, что я оспариваю какой-то ложный стереотип, который в них отражается, но ни в коем случае не осуждаю их автора.

Продолжая тему понятия греха, хочу обратить внимание на слова в реплике Нины: "развод - это не столько грех, безобразие, плохое поведение, сколько горе". Слова в целом совершенно правильные, но в них есть оттенок, с которым можно поспорить. А именно: грех отождествляется с безобразием и плохим поведением и ему как бы противопоставляется горе. Так вот, на самом деле грех вовсе не всегда обязательно внешне безобразен, но зато это всегда горе и одиночество. Нужно помнить, что грех - это то, что противоречит любви и несовместимо с ней. Поэтому, когда мы пытаемся оценить отношения между людьми и понять, "греховные" они или нет, то нужно, в первую очередь, искать не внешних признаков (в поведении людей или форме отношений), а понять: помогают ли эти отношения учиться любить друг друга или ведут к нелюбви, к разрыву?

Когда эти отношения только начинаются, то слишком велика опасность что-то очень серьезно в них испортить. Точно так же, как какие-то болезни в период беременности могут быть причиной рождения больного ребенка или даже инвалида. В отношениях между мужчиной и женщиной самые страшные "болезни" любви, а может быть, даже "инвалидная" семейная жизнь часто являются результатом их ошибок в самом начале, в период знакомства или жениховства. Церковь это очень хорошо знает и поэтому с такой силой и болью предупреждает от этих ошибок и, в частности, призывает сохранять строгое целомудрие до брака.

Почему же физические отношения до брака - это всегда ошибка? Разве они не помогают друг друга лучше узнать и полюбить? Почему они противоречат любви и уничтожают ее? Приведу два крайних примера человеческих отношений. Любой нормальный человек понимает, что блудные отношения в форме насилия - всегда страшный грех и преступление против человека. Действительно, это самое страшное выражение нелюбви к человеку, это отношение к нему, как к вещи, т. е. лишенное какой бы то ни было духовной составляющей. Это самая крайняя форма эгоизма, о которой Церковь говорит как о смертном грехе, потому что это свидетельство того, что душа человека омертвела, он стал неспособен относиться к другому человеку с любовью.

На другом полюсе - физические отношения мужа и жены, в которых выражается и обогащается их абсолютное духовное единство и доверие друг другу, т. е. определяющей в этих отношениях всегда будет духовная составляющая. У нормальных супругов никогда не возникнет стремления разойтись, даже если физическая составляющая их отношений исчезнет (временно, в связи с рождением детей, или даже насовсем, в старости или в болезни). Это высшее проявление любви, самоотдачи, когда каждый готов отдать себя всего целиком с душой и телом в дар другому.

Сторонники "свободной" любви заявляют: "А мы где-то посередине!" И вот здесь Церковь отвечает со всей определенностью: "Середины не бывает: или всё или ничего". Действительно, если между мужчиной и женщиной есть хоть какой-нибудь, самый ничтожный оттенок этого страшного насильнического, т. е. блудного и греховного отношения, то любовь в их сердцах жить не будет, она будет более или менее быстро (в зависимости от глубины этого оттенка), но неуклонно разрушаться. Это обязательно приведет их к разрыву. Потому что их отношения изначально направлены не навстречу друг другу, а на себя, т. е. на разрыв. Поэтому это - грех. Этот оттенок может быть очень грубым: "Я не собираюсь на тебе жениться и не хочу о тебе заботиться". Он может быть очень тонким: "Знать, что любимый человек у тебя в долгу. Это на большого любителя". (Слова из дискуссии). Но в любом случае это всегда выражение какой-то неуверенности, какого-то неабсолютного доверия друг другу.

Итак, следующий вопрос - это чувство долга и доверия. Дискуссия в этом смысле меня удивила. Татьяна несколько раз высказалась в том смысле, что долг обязательно отягощает и затрудняет семейные отношения, "терзает" человека, а ее оппоненты считают, что долг
- это тяжелая, но необходимая составляющая любви. Это тоже большая тема, но мне кажется, что права Джульетта:

Мне не подвластно то, чем я владею. Моя любовь без дна, а доброта, Как ширь морская.
Чем я больше трачу, Тем становлюсь безбрежней и богаче.

Она прекрасно понимает, что есть один вид долга, который всегда радостно, легко и прекрасно бывает платить -это долг любви! Главное чудо любви в том, что чем больше ее отдаешь, тем больше ее становится. Более того, любовь требует этого чувства долга - чтобы ее на кого-то постоянно тратили, а если этого нет - она умирает.

Теперь о доверии. Этот вопрос в дискуссии звучит в двух формах. Во-первых, нужно ли требовать доверия от любимого? Татьяна пишет: "Люди, которых мы любим, являются членами нашего общества. Такого человека можно отпугнуть словами о том, что "или брак - или никак". При этом речь вовсе не обязательно идет о безответственном подлеце - просто сейчас принято относиться к свободным отношениям спокойно". Мимоходом замечу, что Татьяна, будучи женщиной, "великодушно" прощает "спокойных" мужчин, а я не могу так легко к этому "спокойствию" отнестись. Я точно знаю, что, по крайней мере, со стороны мужчины - это всегда подлость. Причем, когда это прямой обман ("я на тебе потом женюсь")! - это даже меньшая подлость, чем когда! мужчина "честно" заявляет: "Я на тебе точно не женюсь". Потому что в первом случае он хотя бы сам про себя знает что - "подлец", а во втором - считает себя честным и достойным человеком.

Вторая форма вопроса о доверии в дискуссии звучит так: "А могу ли я быть уверена в себе?" Это вопрос действительно важный. Как можно быть уверенным, что ты готов к абсолютному единству, верности, терпению? Наоборот, любой нормальный человек со всей силой ощущает свою неготовность и недостоинство. Только очень недалекий и гордый человек может сказать, что он уже готов любить свою жену так, каш требует Церковь, т. е. готов отдать за нее свою жизнь. К решению этого вопроса есть два подхода.

Сторонники "свободной" любви предлагают пробовать. В этом случае есть три варианта развития отношений. Первый и самый распространенный - когда люди разбегаются в разные стороны, с удовлетворением думая: "Хорошо, что не поженились, это была ошибка". Это всегда плохо. Если это действительно ошибка, то человек на всю жизнь получает неистребимый опыт ложных отношений, который будет ему всю жизнь мешать любить по-настоящему. Но гораздо страшнее другая возможность, а именно та, что никакой ошибки не было. Господь послал тебе этого человека, чтобы ты его любил вечной и прекрасной любовью, а ты сам своими руками, своим недоверием и "пробами" все кощунственно уничтожил. Отверг самый драгоценный дар или, если угодно, упустил свой единственный счастливый шанс, а другого может и не быть. Уверенность Татьяны, что "нужные друг другу люди" всегда найдутся, неубедительна. Можно много раз встречаться с "нужным" именно тебе человеком и не узнать его.

Второй вариант развития отношений описан Татьяной: "Было хорошо, а по заключении брака стало плохо". Это самый естественный ход событий, и сама Татьяна прекрасно его анализирует. Люди привыкают жить в недоверии друг к другу (пусть в самом-самом тонком и неуловимом недоверии, например таком, как "провокационная", по словам Сергея, мысль о возможности "встретить другого"). Потом они поженились, и что, их отношения в один день станут другими? Конечно, нет. Они сразу почувствуют дискомфорт, т. к. уже есть "привычка к греху", т. е. к ложным отношениям. В свое время публиковались результаты социологических исследований на эту тему. Браки, в которых сперва "пробовали", а потом женились, вопреки благим намерениям, распадаются в два раза чаще тех, где не "пробовали". Таким образом, "пробовать" - значит сознательно подвергать себя риску.

Наконец, третий вариант - это покаяние. Если грех - это то, что мешает любить, то покаяние, в самом общем смысле, это творческий поиск в любви, который обязательно требует изменения отношений, сознательного отхода от каких-то расхожих штампов и собственных стереотипов.

Таким образом, "пробы" - всегда путь отрицательный. Он не оставляет надежды на успех. В этом случае успех, т. е. настоящая любовь и доверие, могут возникнуть только через покаяние - отказ от "пробного" способа взаимоотношений.

Для верующего человека очевиден другой способ: зная свою немощь, просить помощи Божией. Для этого и существует Таинство венчания, когда свои сомнения и страхи, обоюдное стремление к прекрасной и абсолютной любви двое ищущих людей приносят Богу и просят, чтобы Он помог им всегда находить верный путь друг к другу. Это, конечно, вовсе не магическое средство для счастливой семейной жизни. Ничего магического в Церкви нет. Магия -это несвобода, а Бог и Его Церковь всегда оставляют человека свободным. Венчание - это благодатная помощь в вечном и радостном пути двоих любящих к Абсолютной Любви. Тогда это обретение друг друга получает вечную и абсолютную перспективу.

Если человек решился на то, что его любовь будет только абсолютной, уникальной и вечной, то он не только к "печати в паспорте" будет относиться с трепетом и благоговением. Он будет стараться не упустить ни одной мелочи, которая могла бы хоть как-то унизить его любовь, его отношения с тем, кого он любит.

Ведь брак - это понятие очень многогранное и сложное. Брак - это духовное общение, поэтому тот, кто любит и хочет любить по-настоящему, будет венчаться. Но брак это не только отношения между супругами. Настоящая любовь всегда стремится "перелиться через край". В чине венчания есть замечательная молитва о том, чтобы вступающие в брак свою любовь "подавали и требующим", т. е. тем, кому она очень нужна - своим родителям, родным, друзьям и знакомым, а потом и детям. Поэтому тот, кто любит, обязательно устроит для всех близких свадьбу. Наконец, брак -это и социальные, и материальные, и физические отношения, поэтому тот, кто хочет любить по-настоящему, не посчитает мелочью ни гражданский брак, т. е. его законную регистрацию, ни обустройство семейного быта, ни даже белое платье невесты и костюм жениха.

Есть еще один момент в дискуссии, о котором я не могу не сказать. Татьяна считает "свободную" любовь отношениями, от которых "никому не плохо". Я в самом начале своего комментария заявил, что это не так. Во-первых, грех это не что-то безобидное. Если человек привыкает не доверять тому, кого он пытается любить, то это недоверие, эта нелюбовь будет в нем расти и распространяться не только на любимого, но и на других людей. В самом страшном случае она выражается в нелюбви к детям - в абортах. И тогда результатом так называемой "любви" становится убийство.

Во-вторых, я не зря везде в словосочетании "свободная" любовь, взял первое слово в кавычки. Потому что свободна только настоящая любовь, а грех всегда страшно агрессивен. Оказывается, что те, кто отстаивает "свободную" любовь, отвергают настоящую, причем не только лично для себя, но и право других людей на нее, на нормальную семейную жизнь. Любая многодетная мать знает, какую злобу она часто вызывает у тех, кто отстаивает "свободу" грешить, т. е. ненавидеть. ("Что, лучше всех себя считаешь? Я аборты делала, а ты детей нарожать вздумала?"). Достаточно посмотреть современные фильмы или глянцевые журналы, чтобы увидеть, что они не оставляют человеку выбора. Они агрессивно пропагандируют только один путь. Любой священник в своей практике постоянно сталкивается с ситуациями, когда человек решает выбрать "свободную" любовь вопреки внутреннему отвращению, потому что иначе ощущает себя ненормальным. Любой священник знает, что многие юноши и девушки, общаясь в компании сверстников, приписывают себе безобразные приключения, чтобы не казаться "белыми воронами". При этом они даже не задумываются о том, что половина их товарищей на самом деле тоже все выдумала. Люди боятся быть самими собой, они теряют внутреннюю свободу.

Поэтому, когда слышишь гордые заявления о том, что "свободная" любовь - это нормально и естественно, и общество "спокойно" к этому относится, то сердце сжимается страхом и болью за своих детей. Невольно думаешь, а что сделают с ними сторонники такой "любви"?

У развода может быть великое множество самых разных причин. Но за этим разнообразием всегда маячит одна, самая главная и страшная — ожесточение сердца, потерявшего способность любить. Какое-то время его можно камуфлировать всякими благородными понятиями, успокаивая себя мыслями о том, что тобою движут долг или самоотверженность. Но жестокосердие — отравленное шило в мешке. Раньше или позже оно обязательно ужалит тебя и твоих близких, как его ни прячь.

Много лет я наивно полагал, что эта беда никогда не дотянется до моей семьи. А оказалось, что ей и тянуться было не нужно — с самого начала нашей семейной жизни она потихоньку грызла нашу любовь, словно крыса.

Когда же ожесточилось мое глупое сердце? Почему я не сумел заметить этого вовремя? И самое главное — что же теперь делать со всем этим? Вопросов много, а вот как ответить на них — ума не приложу. Только и остается, что сидеть и думать. Крепко думать…

Сорокалетние мужики часто бросают своих жен. Еще лет пять назад я находил исчерпывающее объяснение этому факту в тезисе: седина в бороду — бес в ребро.

Теперь мне уже самому — за сорок, и совсем иначе я смотрю на разведенных своих ровесников, совсем другие причины видятся мне в их попытках создать новую семью на обломках первой.

Увлекшись карьерным ростом, творчеством, бизнесом, отдавая этому все силы и энергию, мужчины почему-то склонны считать, будто их семья — нечто статичное и незыблемое, созданное ими однажды и далее существующее независимо от прилагаемых усилий.

Но это — страшное заблуждение, которое в итоге может разрушить любую семью, какой бы благополучной она ни казалась со стороны.

В известном советском фильме герой Олега Янковского говорил, что любовь —это теорема, которую нужно доказывать каждый день. И если в семье эта теорема вдруг остается без ежедневного доказательства — горе такой семье, если мужчина постоянно не трудится над созиданием собственного дома — горе и такому мужчине, и его дому. Поползут по стенам сначала маленькие трещинки, потом — побольше… Какое-то время еще можно себя утешать, что, мол, это не фундамент трещит, а всего лишь штукатурка облупилась: подмазать, побелить — и всё опять будет в порядке. Но наступит миг, когда истинная картина твоей семейной жизни вдруг обрушивается на тебя во всей своей неприглядности. И ты видишь, что семейные дела и заботы, которые много лет откладывал «на потом» из-за своей вечной занятости и усталости, можно больше не откладывать. И уже никогда ты не начнешь читать детям книжки перед сном, не сможешь по утрам заниматься с ними зарядкой, не будешь ходить с ними в лесные походы и еще много-много чего никогда не сможешь сделать. Потому что они — выросли. И все дела любви, не сделанные для них, так и останутся несделанными навсегда...

А рядом с тобой — уставшая, нервная, склонная к скандалам по любому пустяку женщина. Ты взял ее в жены веселой жизнерадостной девчонкой, глаза которой лучились счастьем при одном только взгляде на тебя. Только куда же оно ушло теперь, в какую дыру просыпалось? Прошла любовь, завяли помидоры…

И вот тут ясно понимаешь, что все это — твое «произведение», итог двадцати лет твоей семейной жизни. И никакими успехами в бизнесе или творчестве эту прореху не залатать, потому что и не прореха это вовсе — пробоина в борту тонущего корабля.

А когда корабль тонет, с него, как правило, бегут. Правда, в книжках пишут, что капитан уходит с борта последним. Ну, так то — в книжках…

Вот что вижу я, глядя на свою семейную жизнь. И уже не тороплюсь судить тех, кто попытался убежать от этого страшного зрелища — семьи, доведенной им до разрухи. Кстати, православным мужчинам в этом смысле приходится даже тяжелей, чем неверующим: вроде бы жил правильно, двадцать лет кичился тем, что ни разу жене не изменил, гнул пальцы, про Бога рассуждал, в храм ходил исправно, а в итоге — вон чего получилось.

И всё чаще приходит мне на ум: а не попробовать ли еще разок начать все сначала? Не сделать ли еще одну попытку, раз уж первая не удалась и корабль мой тонет? Когда говорю об этом друзьям, они округляют глаза и говорят — ты что, с ума сошел, у вас же все так хорошо!

Ах, друзья вы мои дорогие… Снаружи-то оно, может быть, и впрямь пока выглядит неплохо. Да только я-то ведь точно знаю, что за этим подштукатуренным фасадом скрывается: ткни как следует — и рухнет все в одночасье.

А выглядит — да, красиво… Причем, если я возьмусь рассказывать об этих двадцати годах, может получиться не красиво даже, а — героически. И ведь не совру при этом ни разу, вот что интересно! Но себя-то не обманешь… Сейчас я понимаю, что уже на самых ранних этапах нашей совместной жизни закладывал под нее те мины, которые сегодня активировались и вот-вот взорвутся. А ведь все так славно начиналось...

На самой первой моей исповеди в Оптиной пустыни священник спросил, грешу ли я блудом? Я с гордостью заявил, что вот уже целый год встречаюсь только с одной девушкой. Храню, так сказать, верность избраннице. Батюшка посмотрел на меня с недоумением и сказал:

— Так это все равно — блуд. Ты уж извини, но причастить я тебя не могу.
— Ну и что же мне теперь делать? — оторопело спросил я.
— Не знаю. Или — венчайтесь, или — расставайтесь. Тебе решать.

Вот так, впервые в жизни, я всерьез задумался о создании семьи. «Жить быстро, умереть молодым» — это ведь не пустые слова. Для рок-тусовки начала девяностых они оказались вполне адекватным описанием жизненного маршрута: некоторые из моих тогдашних знакомцев не дожили и до тридцати. Я тоже по ряду причин был уверен, что не доживу, поэтому ни о какой семье даже не помышлял. А тут, благодаря Церкви, пришлось делать такой нежданный выбор. И я вдруг понял, что расставаться с моей девушкой мне совсем не хочется, что если уж и есть на свете человек, с которым я готов навсегда связать свою жизнь, то это — именно она.

На очередную стипендию купил я букет гладиолусов, два колечка самоварного золота в отделе бижутерии — и пошел свататься. Без всяких предварительных договоренностей, впервые за год нашего знакомства явился в дом родителей моей будущей жены и сделал предложение. А уже на следующий день, ранним утром, мы бежали с ней на электричку, чтобы ехать в соседний райцентр, где в храме служили мои друзья. Там батюшка посмотрел наши паспорта и согласился нас венчать. Сегодня такое трудно представить, но мы действительно сначала обвенчались и лишь спустя четыре месяца зарегистрировали свой брак.

Денег у меня не было вообще, свадебное торжество устраивать было не на что. Венчаться я приехал в потертых джинсах и рваном свитере, а кольца наши обручальные стоили, как сейчас помню, — 84 копейки. Но что значат деньги и золото, когда тебе двадцать четыре года, рядом — любимая, а в душе — горячая неофитская убежденность в том, что Бог всё устроит, главное — не грешить.

Собственно, Бог всё и устроил. Мама моего друга, увидев, в чем я собираюсь идти к венцу, вздохнула и вытащила из шкафа ненадеванный костюм:

— Держи. Лешке купила на свадьбу, ну да раз ты первый собрался — надевай, не позорься.

А после венчания друзья устроили нам сюрприз: настоящее свадебное пиршество! Нужно понимать, что это значило в 92-м году, когда прилавки магазинов были пусты, а зарплату уже выдавали с перебоями. Конечно, все обошлось без особого шика, просто каждый принес свои скромные запасы, и получился вполне приличный свадебный стол. Нас с Ниной усадили за него во главе, регент Сережа зажег перед нами две свечи, и положил на них по кусочку афонского ладана. Едва подняли первый тост, и прозвучало традиционное «Горько!», как кто-то закричал:

— Смотрите, что делается!

А посмотреть и впрямь было на что. Свечи перед нами вдруг вспыхнули ярким пламенем, воск начал быстро оплавляться, горящие фитили причудливо свились, и несколько секунд все наблюдали удивительное зрелище: два пылающих кольца — большое и поменьше — сияли перед женихом и невестой на концах венчальных свечей.

— Ну вот, и Господь вас благословил, — сказал Сережа, — а вы переживали, что денег на кольца нет.
Так мы стали мужем и женой.

С самого начала нашей семейной жизни я четко для себя определил, что главная задача мужчины в семье — принятие решений. Я — кормилец семьи, я — защита ее от всех невзгод, на мне — вся ответственность за нее. Осознавать это было страшно, особенно — в то смутное время, когда страна балансировала на грани гражданской войны, голода и хаоса. Не раз и не два мне хотелось тогда завыть по-собачьи от отчаяния и полной безнадеги. Заводы и фабрики останавливались, деньги дешевели стремительно, продукты выдавали по карточкам раз в месяц. А у меня — беременная жена, диплом руководителя оркестра русских народных инструментов и отсутствие малейшего представления о том, как себя вести в творящейся кругом неразберихе. Но я упрямо продолжал верить, что Господь всё устроит, главное — самому жить правильно. И эта вера спасала в самые тяжкие времена.

Я устроился на стройку учеником каменщика. На практике такое «ученичество» сводилось к подноске кирпича и раствора бывалым рабочим. Вставать нужно было в полшестого утра, потому что найти работу удалось лишь в соседнем городе. Я поднимался, бежал на электричку, час ехал в промерзшем вагоне, потом пересаживался в промерзший автобус и все равно опаздывал минут на пятнадцать, за что неизменно получал втык от сурового бригадира. Потом — восемь часов укладывал на поддоны обледеневший кирпич, таскал ведрами раствор на пятый этаж и продолжал получать колоритные замечания от бригадира, теперь уже по поводу моей нерасторопности. Домой возвращался после восьми вечера, еле живой от усталости, а на следующий день — снова ни свет ни заря бежал на электричку. И одно только грело душу среди этой чехарды: я — кормлю семью. Тогда совсем еще маленькую (жена и сын, которого она носила под сердцем) но — свою, дорогую, любимую. Если я этого не буду делать, они просто пропадут.

Спустя год я уже сам довольно лихо клал кирпичную кладку, и начал зарабатывать вполне приличные по тем временам деньги. На еду и одежду хватало, вот только жилья своего у нас не было. Но по-прежнему я жил непоколебимой уверенностью в то, что Бог посылает нам всё необходимое, придет время — пошлет и жилье. Так оно и получилось. Правда, сначала жизнь подтолкнула меня к принятию еще одного важного решения.

Жили мы тогда у моей мамы. В тесноте, да не в обиде, как говорится. Однажды погожим летним вечером жена собрала детей погулять во дворе. А я вышел на балкон и вдруг увидел… Нет, ничего особенного там не происходило — двор как двор, каким я его помню с детства. Представьте себе: квадрат 60 на 60 метров, образованный четырьмя типовыми пятиэтажками. Культурная жизнь сосредоточена вокруг трех столов. Центральный, под яблонькой — самый кипучий и многолюдный. Его облюбовали местные алкаши. Человек двадцать пять весь вечер рубятся в «козла» на вылет. Игра сопровождается бурным словоизлиянием и потреблением дешевого портвейна. Тут же, под яблонькой, справляется малая нужда. Тут же самые нестойкие укладываются поспать на травку, а самые активные бьют друг другу физиономии.

За соседним столиком — молодняк, разновозрастная шпана, вяло задирающая проходящих мимо девушек под аккомпанемент раздолбанного кассетника.

Но самый оглушительный — третий стол, за которым собираются бабушки. Тут тоже идет карточная игра, только режутся старушки не в «козла», а в «дурака». И матерятся при этом с таким неподдельным чувством, что даже алкаши опасаются проходить мимо них лишний раз.

По всему двору носится десятка полтора разномастных псин, выпущенных хозяевами на вечернюю прогулку. Псины гоняются за кошками и жизнерадостно гадят в песочницу. На спортивной площадке по брусьям развешены цветастые ковры, из которых ядреные хозяйки в таких же цветастых халатах пушечными ударами выбивают пыль. Всё как обычно, с одной только разницей: теперь посреди этого «великолепия» стоят мои дети. Совсем маленькие. С ведерком и с лопаточкой. И растерянно озираются вокруг, пытаясь найти уголок для своих детских занятий. Я смотрел на них и ощущал себя такой сволочью…

Ведь это я, а не кто-нибудь, выпускаю их каждый вечер погулять во всё это дело, меня они должны благодарить за то, что растут в той же помойке, на которой вырос я сам.
И если я их отсюда не вытащу, за меня этого не сделает никто.

Через некоторое время я перевез свою семью в Жиздру — маленький одноэтажный городок, где я строил в то время храм Покрова Пресвятой Богородицы. Первые четыре года мы снимали жилье, потом получилось купить свой дом. И вместо заплеванного изгаженного двора мои дети теперь играли на травке под липами, а матерщину слышали ну разве только в школе.

Когда храм был построен, я отправился на заработки в Подмосковье. На дворе стоял 98-й год, очередной кризис. Опять — обесценивание рубля, опять — пустые прилавки. Снова мне до слез было страшно за жену и за детей. И когда приходилось неделями ночевать в каком-нибудь прокуренном строительном вагончике, где кроме меня в три яруса расположились полтора десятка молдаван, я по-прежнему укреплял себя мыслью, что Бог все даст и что если я сейчас обломаюсь и сбегу, жене и детям нечего будет есть. В таких шабашках прошло лет семь. Ну а потом началась история сотрудничества с «Фомой», благодаря которой я из пролетариев вдруг начал потихоньку дрейфовать в сторону творческой интеллигенции.

Такова внешняя канва моей жизни. И глядя на нее, кто возьмется упрекнуть меня в том, что все эти годы я жил не ради семьи?

Никто не возьмется?

Тогда попробую сделать это самостоятельно, чтобы сделать картину более объемной.

Первое время мы с женой периодически спорили о том, кто в семье должен быть главным. И когда она в очередной раз возмущенно спрашивала: «Ну почему всегда именно ты решаешь — как и что нам делать?», я с неизменным постоянством отвечал ей: «Потому что я — мужчина». Этот рецепт от крутого мачо Гоши из кинофильма «Москва слезам не верит» стал для меня главным аргументом в семейных перепалках. Очень удобный аргумент, кстати. Ничего не объясняющий, зато — окончательный и неоспоримый. И тогда казалось мне, бестолковому, что это — ох как правильно! Сейчас-то я вижу, что герой Баталова — просто несчастный человек, ранимый и гордый, не сумевший нормально реализовать себя в социуме и мучительно это переживающий. Ну каков уровень принятых им решений? Набить морду гопникам в подворотне, организовать выездную пьянку на природе, научить девочку резать лук. А после — устроить тихую истерику и на две недели уйти в запой из-за обострившегося комплекса социальной неполноценности. Вот уж действительно — достойный пример для подражания! Однако именно его парадоксальная логика стала для меня основой самоутверждения в семье: «Потому что — мужчина».

Сопротивляться этому моя бедная жена пыталась года три. Потом смирилась. А я с гордостью объяснял друзьям, что вот, мол, как с женами надо — строго, по-мужски. И если потом жена все же предпринимала какие-то робкие попытки выяснить отношения, я с «мужской непреклонностью» говорил ей:

— Не нравится такой муж, уходи. Никто тебя не держит.

И ведь знал же, совершенно точно знал, что никуда она не уйдет. Потому что дети на руках маленькие. Потому что уходить-то ей особо некуда. А самое главное — потому что любит она меня, дурака. Тогда — еще любила… И вот, прекрасно сознавая все это, я говорил ей то, что говорил. А сердце так и замирало в сладкой истоме от сознания собственной неуязвимости в подобных стычках…

«Моя краса и радость недолговечна, — сказал себе Маленький принц, — и ей нечем защищаться от мира: у нее только и есть что четыре шипа». Ох, знал, знал же Экзюпери, про что пишет! Сколько поколений самоуверенных мужиков бросались обламывать эти несчастные шипы на своих розах с таким энтузиазмом, будто перед ними не любимая женщина, а самурай с обнаженным мечом. Впрочем, на самурая небось так лихо не прыгали бы, побоялись…

Ну, это — лирика. А в жизни нашей дальше было вот что. Когда я перевез семью в Жиздру, мы за три года сменили семь съемных квартир, которые представляли собой обычные сельские дома без воды и газа, с печным отоплением и с удобствами во дворе. Говорят, два переезда равны одному пожару. Через три с половиной таких «пожара» я протащил тогда жену с детьми. Как же ей было страшно и неуютно в этих чужих домах… Всё ее пугало — темнота и безлюдность на улице вечером, отсутствие телефона (мобильников в провинции еще не было), печка, которую никак не получалось растопить… На руках трое маленьких детей, и нет рядом ни мамы, ни друзей. Один лишь героический муж, который весь день кладет кирпичи, а вечером рушится на диван и требует «чего-нибудь пожрать». И это бы еще ладно, а сколько раз было, что «усталый кормилец», перекусив и отдохнув, уметывался куда-нибудь допоздна в гости, предварительно спросив ласковым голосом: « Ниночек, ты меня отпустишь?» А чего еще бедному Ниночку оставалось, кроме как вымученно улыбнуться и сказать: «Да, конечно, иди, развейся».

И ведь видел же, видел, что улыбка — вымученная. Понимал, что в сущности бросаю ее с детьми на этот вечер — одну, в чужом городе. Что будет она до моего возвращения сидеть и вздрагивать от каждого шороха, потому что страшно ей и за детей, и за себя. Ну да полно — ведь я же ей объяснил, что Жиздра — тихий город, бандитов тут не бывает, алкаши все смирные, и вообще всё здесь разлюли-малина. Пускай учится страх перебарывать!

А уж каково ей приходилось, когда я неделями пропадал на московских шабашках… Однажды мне зачем-то понадобился дома гвоздодер. Перерыл все инструменты — не могу найти. И вдруг смотрю — жена приносит его откуда-то из спальни. Оказывается, когда я бывал в отъезде, она по ночам клала гвоздодер рядом с кроватью. Чтоб, значит, было чем от налетчиков отбиваться, если что. «Только и есть у неё, что четыре шипа, ей больше нечем защищаться от мира». Так-то вот…

Еще врезалась в память картина. Конец зимы, под ногами снежная каша, с крыши сосульки свисают. Прихожу с работы, открываю калитку и вижу: стоит моя жена посреди двора и стирает белье в корыте. На голове шапка-ушанка, на руках — оранжевые резиновые перчатки, под которые она варежки надела, чтобы руки не так мерзли. И стирает. Никогда не забуду ее взгляд тогда. Словно бы неловко ей, словно застал за чем-то постыдным. А ведь это ей просто жалко меня было! Знала, что буду переживать, вот и старалась до моего прихода свои дикие постирушки заканчивать. А тут вот не успела… Через пару лет я сумел заработать денег на дом, в первую же неделю подключил его к водопроводу и сразу купил стиральную машину-автомат.

Однако ж тогда-то рядом не стал и стирать на холоде не помог, прошел мимо, в дом. Ну, как же — кормилец ведь! С работы ведь вернулся, усталый! У каждого, мол, свое занятие... И такого вот скотства с моей стороны за двадцать лет было — хоть ковшом хлебай.

Теперь обижаюсь, уехав на сессию: «И чего это жена мне не звонит неделями?» А ведь сам вот так — по капельке, по ниточке, по искорке — гасил, рвал и расплескивал всё, что нас связывало. И кажется — порвал…

Много лет в глубине души я кичился тем, что жена моя действительно — замужем, то есть — за мужем. Как за каменной стеной! От всех житейских невзгод широкой спиной ее закрываю, все удары судьбы беру на себя!

Только с чем же я оставил ее там, за этой каменной стеной? Традиционный комплект: Kinder, Küche, Kirche? Ну и брал бы тогда себе кого попроще. А то женился на талантливой, яркой девушке с широким кругозором и пытливым умом, увез ее в деревню и поставил во дворе у корыта, словно пушкинскую старуху. И вот пришло время подводить итоги.

Пока дети были маленькие, на рефлексии у нее особо времени не было. А теперь, когда они подросли, — что она имеет в активе? Посчитать не трудно: отсутствие профессии — раз, отсутствие образования — два, отсутствие социального статуса — три. Пока рожала и растила детей, ровесницы учились, делали себе карьеру. Сейчас одна ее подруга — директор музыкальной школы, другая — завотделом культуры, третья — главбух в серьезной конторе.

А ей, когда она недавно попыталась устроиться на работу, предложили на выбор вакансии: уборщицей в Сбербанке, санитаркой в психинтернате или диспетчером в такси. В сорок лет умная, симпатичная женщина оказалась перед таким вот незамысловатым выбором. Который я обеспечил ей своими «мужскими» решениями. Шипы обломал, от мира защитил. А теперь случайно увидал в ее ЖЖ запись: «Замужем. За мужем. Как за каменной стеной. Как в тюрьме».

Вот — два автопортрета, две картины моей жизни. В каждой — чистая правда. Только никак не соединить их друг с другом, чтобы получился цельный образ. Распадаются эти две правды, словно разбитое зеркало, которое, как известно, не склеишь. И семья моя нынче — словно в разбитом зеркале: каждый — в своем осколке, у каждого — свой интерес, свои дела и заботы. Вроде бы в одном доме живем, а давно уже порознь.

Когда-то я сказал: «В нашем доме все решения буду принимать я, потому что я — мужчина». Ну что же, мужчина, любуйся теперь на результаты своих решений. Ты — капитан этого корабля. Ты был на нем все эти годы «вторым после Бога». И ты же посадил его на мель.

Сорок лет — время подведения итогов. В двадцать — еще можно жить иллюзиями, и в тридцать — еще можно себя обманывать. Но после сорока это уже никак не получится, результаты, что называется, — налицо. И если они окажутся такими, как у меня, остается либо смотреть на это печальное зрелище, либо — отвернуться поскорее и мчаться от него куда глаза глядят.

Вот почему я уже не возьмусь строго судить сорокалетних мужчин, бросающих свои семьи. Знаю теперь — от чего они пытаются убежать, что толкнуло их на вторую попытку.

Ведь и я тоже решил попробовать начать все сначала. Вот так — просто взять, и перечеркнуть прожитое-нажитое, «яко не бывшее», раз уж получилось оно таким нескладным. И начать новую семейную жизнь. С нуля.

Только другую женщину мне для этого искать нет никакой нужды. За всеми своими трудами и заботами во благо семьи я не заметил, как вместо любви стал руководствоваться исключительно чувством долга. А любовь-то и растерял… Что ж, попробую теперь собрать потерянное. По крупинке, по капельке — авось да получится. Потому что без этого — грош цена всей моей самоотверженности, …И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор 13:3).

Двадцать лет назад Бог дал мне огромное богатство — женщину, которая любила меня так сильно, что готова была идти за мной на край света, переносить любые невзгоды, терпеть любые лишения. Я не сберег этого дара. Не научился любить даже самого близкого человека. И что же мне, просить у Бога еще одну жену? Мол, прости, Господи, с первого раза не получилось, можно, я теперь с другой попробую? Смешно ведь, право слово...

Вот и попытаюсь начать всё сначала с той самой девочкой, к которой когда-то пришел с букетом гладиолусов и копеечными кольцами. Правда, теперь вместо рваного свитера — жизнь в прорехах… Как и прежде верю, что Бог посылает человеку все необходимое, главное — самому не плошать. Однажды я уже оплошал и — сильно. Но ведь Бог может всё. Значит, может и разбитое мое зеркало склеить. Чтобы снова отразились в нем вместе — я и жена, и чтоб мог я сказать Ему: благоволи же помиловать меня, и дай мне состариться с нею! (Тов 8:7).

Как интимные отношения воспринимаются человеком? Что они для него значат? Какое место занимают в жизни? Какие опасности подстерегают его на этом пути? Как связаны между собой интимные отношения, т.е. секс, любовь и семья? Чтобы более или менее адекватно в этом разобраться, нам придется вначале обратиться к некоторым, вроде бы, отвлеченным темам.

Помню, смотрел пару лет назад одно ток-шоу. Их у нас так много, так что название забыть не составит труда. Там обговаривались темы верности, измен, блуда. Были, как водится, психологи, депутаты, артисты. Был там и известный клоун, дрессировщик кошек, Юрий Куклачев. От него я лично ничего серьезного услышать не ожидал. Клоун все-таки. Но получилось иначе и то, что получилось, было знаменательно.

Обидную чушь и набор банальностей несли все, кроме него, психологи, звезды и депутаты. А вот клоун взял да и рассказал историю из цирковой практики. В истории речь шла об одном артисте, который женился на женщине из труппы, которая была старше его лет на десять - пятнадцать. Ему еще не было тридцати, кажется, хотя за цифры я не отвечаю. Друзья отговаривали его от подобного брака. Дескать, ты через десять лет будешь еще «ого», а она, мягко выражаясь, уже совсем «не ого». Но они поженились и те десять лет, о которых говорили друзья, со временам прошли.

Он, действительно, как мужчина был еще «ого», и она стала такой, как предсказывали. Но чудо заключалось в том, что он любил ее, не думал бросать и к нежности отношений подмешалась необидная жалость и бережность. Доброжелатели советовали разводиться или ходить налево по причине очевидной разницы в возрасте, а наш герой, по словам Куклачева, был верен своей подруге и отвечал почти гоголевской фразой: «Она же человек». Так Акакий Акакиевич в ответ на насмешки говорил: «Я же брат ваш». Такая вот история о победе совести над гормонами, прозвучавшая из уст клоуна, за что я перед ним снимаю шляпу. И еще он сказал, этот мудрый клоун, который улыбается на сцене и, наверное, грустит за кулисами, что слово «блуд» указывает на блуждание, то есть неприкаянность. Не нашел себя человек, вот и блудит из стороны в сторону, из постели в постель, от эмоции к эмоции. А человеку ведь нужно найти себя и успокоиться, потому что броуновское движение неприкаянного искателя счастья только ранит всех вокруг и его самого в придачу.

«Удивительно мы живем», - подумал я тогда. «Князья злодействуют и лекари калечат. От священника иной раз слова не услышишь, а на правую дорожку тебя скоморох наставит. Русская непредсказуемость. Картина маслом»

И еще одну историю я вспоминаю, коль скоро разговор зашел об «ответственности за тех, кого мы приручили». Это я уже видел не на экране, а перед носом без помощи технических средств. Жила-была молодая и успешная в мирском смысле супружеская пара. Были деньги, был статус, были силы. Ребенок был, один (потому как лучше одному все дать, чем голытьбу плодить, так ведь?). И вдруг хрустальный замок превращается в груду осколков по причине автокатастрофы. Мужа парализует после аварии. Сначала отнимаются ноги, потом болезнь поднимается вверх, угрожая полной беспомощностью. Жизнь превращается в кошмар. Поиск врачей, нехватка денег, массирование пролежней, утки, сиделки. Врагу не пожелаешь. И молодая жена вскоре говорит парализованному мужу несколько емких фраз: «Я еще молодая. Я жить хочу» Потом хлопок дверью и - до свиданья.

Я соборовал и причащал этого мужчину, и лишь из этических соображений не называю его имя и отчество. У него на момент нашего знакомства уже была вторая жена. Это была брошенная своим первым мужем хорошая женщина, хлебнувшая горя и связавшая свою жизнь с жизнью калеки. Они были нежны друг с другом и веселы на людях. И только морщины вокруг глаз молча указывали на то, чего им стоило это веселье. А что же первая? Та, что хотела жить и жалела пролетающую молодость? Она очень скоро тоже попала в автокатастрофу. В той аварии она разбилась насмерть.

Теперь самое время помолчать и подумать. Самое время перебрать в уме кубики с надписями «случайность», «возмездие», «нравственный закон», «какой ужас!», «так и надо!». И дело в том, что жизнь, уперто желающая быть похожей на глянец, кишмя кишит подобными примерами. Именно подробные примеры и есть лицо жизни без макияжа. Об этом надо говорить и думать. Тогда шансы остаться человеком хоть чуть-чуть, но увеличатся. У нас нет в православии венчальной клятвы, как у католиков. Да и не надо. Но смысл имеющейся у них клятвы стоит знать. Брачующиеся перед Лицом Бога обещают быть друг с другом вместе всегда: в болезни и здоровье, в молодости и старости, в бедности и богатстве. Мы этого вслух не произносим, но, несомненно, подразумеваем. Крепость нашего союза должна быть безусловной и вечной. Этого требуют и вера, и совесть. Это и есть настоящая жизнь, а не игры в погоне за миражами.

Вот пишу и вижу в памяти эпизод из «Иронии судьбы». Главный герой возвращается домой из Ленинграда, устало прислонившись в стеклу вагона, а за кадром звучат стихи. Это хорошие стихи. Там есть такие финальные строчки:

— Батюшка, в православной среде бытует мнение, что близость супругов возможна лишь с целью зачатия ребенка. Так ли это?

— Думаю, нет. Отношения мужчины и женщины в браке сохраняют подобие отношений Христа и Церкви, хотя муж и жена уже не жених и невеста. Церковь живет полнотой благодатной жизни, и внутри брака есть своя полнота, своя «плирома» (с греч. — полнота). Бездетный брак отнюдь не пуст. Бездетные супруги вовсе не обязаны становиться монахами. Они могут быть на это и не способны. Их статус уже определен: они — миряне, находящиеся в браке. Они не хуже тех мирян, которые имеют детей. Здесь — воля Божия. Мы не можем сказать, что Иоаким и Анна до рождения Богородицы, а Авраам и Сара до рождения Исаака не были полноценными супругами. Сведение сути брака до чадородия свойственно католицизму, а не православию. Взаимная нежность, готовность на жертву друг ради друга, мистическое единство, когда, по слову Христа, два суть плоть едина, ценны сами по себе. И близость супружеская — многогранна.

Сравним с едой. Конечно, мы едим, чтобы двигаться, работать… то есть едим, чтобы получать энергию. Но ведь не только для этого, правда? Накрытый стол сопровождает всякое важное событие в жизни человека от рождения до смерти. Принятие пищи — это тайна по сути. Совместная трапеза сближает. Так же можно думать и о браке. Муж и жена делят ложе не только функционально, как будущие отец и мать. Они уже сейчас нужны друг другу. Они нуждаются друг в друге. Они друг без друга не могут жить. Это ценно само по себе, без всякого сомнения. Поэтому я «без страха и упрека» могу посоветовать молодым супругам любить друг друга, дарить друг другу себя, не обязательно думая о будущих детях. Если мы не будем убивать их во чреве, они придут сами собой. Как яблочко от яблоньки.

— Батюшка, нет ли здесь потайной лазейки для эгоизма, для желания пожить для себя?

— Конечно, есть. Лазейки есть везде. Любое святое дело можно испортить, извратить. Ведь недаром дьявола называют «обезьяной Бога». Он не творит новое, но портит существующее.

Но я думаю, что естественным образом появляющиеся заботы, скорби, связанные с чадородием и вся повседневная тяжесть жизни не дадут супругам возможности непрестанно наслаждаться. Жизнь вовсе не сплошной праздник. Чистую радость единения двух людей в одну плоть нужно отделять от всего остального. В Ветхом Завете эта радость позволяла жениху не идти на войну. Только что женившийся мужчина даже перед лицом военной опасности для своего народа должен был «утешать свою жену». Не зря существует «медовый месяц». Это не год и не пятилетка, это именно месяц. Но он должен существовать. Жизнь добавит свою ложку дегтя в мед новобрачным.

Я хочу сказать: не бойтесь увязнуть в эгоизме. Если вы верующие люди и, в целом, живете правильно, Господь через обстоятельства жизни и отрезвит вас, и уцеломудрит. Только сами не пытайтесь сделать это раньше времени. «Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя увял».

— Выходит, молодые люди могут жить, наслаждаясь своей «плиромой», сознательно откладывая рождение детей на потом, как сейчас принято выражаться, «планируя семью»?

— Ни в коем случае! Когда мы венчаем молодых, то мы молитвенно выпрашиваем у Бога для них «плод чрева», возможность дожить до «сынов своих сынов», «о чадех благодать» и т.д. Чтобы не лицемерить, рожать детей нужно сразу по вступлении в брак, не отдаляя и не «планируя» эти святые вещи слабым своим умом. Как раз об этом я и говорю: нужно утешаться друг другом и радоваться взаимной близости, пока есть возможность. Вскоре появившиеся детки и вместе с ними пришедшие заботы навсегда лишат вас возможности беззаботного наслаждения браком. Это будет вторая полоса вашей жизни. Вы перестанете быть просто любимым и любимой, дорогим и дорогой. Вы станете отцом и матерью. Этого нельзя планировать, это должно придти от Бога. А вот до этого вся радость жизни — ваша.

— Скажите, батюшка, то, что Вы говорите, это лично Ваше мнение, или Вы озвучиваете учение Церкви?

— Конечно, я не являюсь выразителем учения Церкви. То, что я говорю — это мои мысли, мой опыт, мое внутреннее убеждение. Но желающим услышать авторитетное слово Матери-Церкви я могу посоветовать внимательно прочесть один из довольно свежих церковных документов — Социальную концепцию Православной Церкви. В этом документе слышен голос не отдельного архиерея, духовника или священника, но соборный голос всей Церкви. Там, где мое мнение расходится с мнением Концепции — читай Концепцию.

— А не похоже ли это на анекдот про начальника? Помните, пункт первый: начальник всегда прав. Пункт второй: если не прав, см. пункт первый?

— Нет, нет, нет! Всякий верующий человек прекрасно понимает разницу между силой своего слабого ума и ума Матери-Церкви, между своим маленьким жизненным опытом и опытом многих поколений верующих людей. Поэтому нам всегда нетяжело смириться перед церковно сформулированной истиной.

— Количество накопленных в этой области вопросов колоссально. Трудно выбрать из них более важные. Но все же из того, что лежит на поверхности. Является ли блудом невенчанный брак?

— По этому вопросу нет однозначного мнения. Брак — таинство ветхозаветное. Более того, брак — райское таинство. Брак — это то, что не разрушено ни грехом, ни Всемирным потопом. Когда Христос пришел на брак в канну Галилейскую, то он пришел именно на брак, а не на блуд, хотя еще не существовало таинства венчания как такового — только благословение. Мусульманскую супружескую пару, такую же пару у иудеев, язычников, у кого угодно я не назову сообществом блудников. Они рожают детей, вместе терпят невзгоды жизни, готовы защищать друг друга, и называть такие браки блудом — величайшая глупость.

Невенчанный брак — это брак, но на этот брак еще не пришел Христос. Когда мы венчаем людей, проживших в браке много лет, родивших, воспитавших детей, мы говорим им так: «Вы были мужем и женой и до сегодняшнего дня, а теперь вы стали мужем и женой во Христе. Христос на браке в Кане претворил воду в вино. Ваша жизнь до венчания была водой. Она освежала и питала. Теперь, с приходом Христа на ваш брак, она должна стать вином, то есть должна стать красивей, вкусней и полезней». Такой взгляд мне кажется православным.

Более того, и к стыду нашему, мне кажется, мы многому можем научиться у нехристианских браков. Уважать старших, беречь честь жены как свою собственную, любить и желать детей, а не истреблять их, уже зачатых, умеют лучше нас многие нехристиане. Это наша боль и поле нашей созидательной деятельности.

— А как относиться к т.н. гражданским бракам?

— Не нужно до времени судить ни о чем категорически. Современный человек почти сплошь и рядом — дикарь с образованием. Он не воспитан в правильном смысле слова. Его не учили молиться. О нем самом зачастую никто не молится. Вспомним самарянку. Христос сказал, что у нее было пять мужей, и ни один из них не был ей настоящим мужем. Таких самарянок сегодня миллионы. Нужно воспитание в семье и нужны положительные примеры повседневной жизни. Пока этого ничтожно мало, людей, утопающих в безбожии и разврате, можно только жалеть. На них нельзя набрасывать нравственные нормы церковного человека.

— Батюшка, многих интересует, являются ли поцелуи парня и девушки с христианской точки зрения дозволенной до брака формой общения?

— Влечение юноши и девушки друг к другу естественно и неизбежно. Трудно представить, чтобы влюбленный человек вел себя с предметом своей любви, как дерево с деревом. Поцелуй, конечно, возможен. В этом нет ни греха, ни грязи. Опасность лишь в том, что сказав «А», трудно не сказать «Б». И если не переступать известных границ, то в этой взаимной нежности не будет ничего плохого.

— Чем же объяснить эти границы? Почему до брака близости между влюбленными быть не должно?

— Вступление в близость — это событие, которое очень меняет человека. Люди становятся одной плотью. В особенности существо женщины претерпевает такие изменения, что их безболезненность и естественность предполагает священную атмосферу брака. Современная медицина напрямую связывает рост психических заболеваний с половой распущенностью. С этим связаны и слабость рождающегося потомства, детская смертность и многое другое. Мусульмане, к нашему стыду, могут нас научить тому, что вышедшая замуж не девушкой никогда не родит настоящего воина. Если сеять семя нужно в приготовленную землю и вовремя, то почему священная по сути близость между мужчиной и женщиной должна совершаться как и когда попало?

— Что бы Вы посоветовали, если у молодой девушки или парня перед глазами слишком много примеров неудачных браков (в том числе и собственных родителей), и это вызывает панический страх перед семейной жизнью? Если возник непреодолимый комплекс, что всякий брак потенциально несчастен?

— До брака нужно дозреть. Не секрет, что половое созревание опережает созревание нравственное. Человек физически способен к деторождению и супружеской жизни намного раньше, чем готов к этому морально. И вот уже в состоянии моральной зрелости многие страхи юности исчезают. К тому же, не стоит строить глобальных планов. Пока не придет любовь, о браке говорить вообще трудно. Потому стоит молиться Богу об устроении своей личной жизни, а о прочем до времени не думать.

— Если это убеждение засело так глубоко, что хоть умом и уповаешь на помощь свыше, но в сердце, как ни борись, надежды явно недостаточно?

— Это раздвоение между умом и сердцем касается не только данной темы. Человек разбит грехом на части и всегда, к сожалению, способен думать одно, делать другое, говорить третье. Целью жизни православного человека является восстановление целостности и единства между умом и сердцем. Иногда приходится бороться с грехом, засевшим в сердце, а иногда — отгонять мысли, приходящие на ум. И то, и другое касается всех жизненных вопросов.

— Является ли грехом купание на нудистских пляжах? Подразумевается пребывание на них именно скромных и чистых молодых людей, которые принципиально стараются не засматриваться на остальных, а просто любят природу так, что это выражается в желании купаться обнаженными?

— Вспомним историю грехопадения. Совершив грех, Адам и Ева увидали себя нагими, устыдились наготы, сделали себе опоясание из листьев. Стыд пришел вслед за грехом, стыд должен всегда сопровождать грешника. Нам же пришлось жить в эпоху сбрасывания всех покровов с души, в том числе и стыда. Вслед за сбрасыванием стыда сбрасывается и одежда. У Иоанна Лествичника есть горькие слова о том, что если женщина отбросит естественный стыд, вложенный в нее Богом, то сама взыщет мужа (а не он ее), и тогда не спасется никакая плоть. Возможно, мы вступили во времена исполнения этих слов. Культ обнаженного тела тесно связан, кроме купания на нудистских пляжах, с высокой модой, музыкальной молодежной культурой и еще целым рядом явлений повседневной жизни. Так что смотреть на это явление нужно широко.

Скромным и чистым молодым людям, безусловно, не подобает купаться в таких местах. Невозможно не увидеть чужое тело, находясь в местах сплошного соблазна. Вспомним Давида, который от одного взгляда на красивую купающуюся женщину совершил два страшных греха — прелюбодеяние и убийство. А ведь это был пророк и горячий молитвенник. Примеров падений людей от неосторожного взгляда очень много. Что же говорить о намеренном пребывании там, где невозможно не видеть чужую наготу? Нагота и священна, и красива под покровом брака. За его пределами она двусмысленна и опасна.

— А как же купание на обычных пляжах? Они недалеко ушли от нудистских…

— Совершенно верно. Разница между первыми и вторыми невелика. Но человеку приходится выбирать не только между «хорошо» и «плохо», а и между «плохо» и «хуже», «хорошо» и «лучше». В этом смысле обычный пляж лучше нудистского. Запрещать же людям купаться было бы «бременем неудобоносимым».

— Является ли грехом позирование художникам обнаженных девушек, без которого немыслимо обучение в художественных вузах?

— Немыслимость обучения в художественных вузах без позирования — преувеличение. В XIX веке в Академии художеств России не было натурщиц. Они могли быть в частных мастерских, не более. Испокон веков художники рисовали античные статуи, копировали древних мастеров, находили другие способы обучения, прямо не связанные с созерцанием обнаженной натуры.

— Но ведь сегодня дело обстоит по-другому…

— Одно дело — моральная ответственность, которая лежит на художнике, другое — ответственность девушки, которая позирует. Кто из них виноват больше, сказать трудно, но ответственность у них разная. А в целом, это еще одна из граней нашей содомской жизни, исправлять которую по частям невозможно, критиковать которую можно ежечасно, которую Бог еще терпит только по одному милосердию.

— В экстремальных случаях (войны, эпидемии) может резко сократиться численность мужчин, что грозит вымиранием народа. После 30-летней войны в Германии количество мужчин сократилось в четыре раза. Их церковь разрешила многоженство как временную меру восстановления численности населения. Может ли Православная Церковь в принципе пойти на такой шаг?

— Думаю, что никогда Церковь на это не пойдет. Одно дело, когда грехи совершаются по личному влечению людей, а потом врачуются покаянием и молитвами Церкви. Другое дело, когда Церковь благословляет на беззаконие. Это невозможно.

— Известно, что на время постов супругам следует уклоняться от близости. А правда ли, что этот запрет не распространяется на молодоженов?

— Мудрый духовник, думаю, не будет ругать молодоженов за несоблюдение поста. В древности Ветхий Завет освобождал молодожена даже от воинской обязанности во время войны. Можно сравнить начавшуюся брачную жизнь с бурным горным потоком. Со временем он стекает в долину и течет тихо и ровно — это брак по прошествии некоторого времени. Ждать тихого течения от бурного потока бесполезно. Единственное, на что надо себя понуждать непременно — это воздержание в святую Четыредесятницу. Это общий христианский долг.

Протоиерей Андрей Ткачев

Беседовала Екатерина Ткачёва

Вопросы о любви — что может быть сложнее и интереснее? Вопросы есть даже у тех, кто встретил в жизни любимого человека. У тех, кто не встретил, вопросов ещё больше. Вот только некоторые из них. Кто их задаёт? Девушка, которой никогда не было скучно одной, но которая наконец повзрослела и задумалась о том, будет ли она и дальше жить одна, а если нет, то как и где искать того близкого человека, с которым начнётся новая жизнь в собственной счастливой семье? Конечно, у вас есть свои неясности и тревоги, а может быть, некоторые ваши вопросы совпадают с моими. В любом случае, становится легче, если есть кто-то, кому их можно задать.

На вопросы Юлии Самариной отвечает протоиерей Андрей Ткачёв.

— Одни говорят: «Нужно надеяться и ждать, любовь придёт». Другие говорят: «Мы не должны ждать милостей от природы. Любовь нужно искать и завоёвывать! Сделай это! Ты можешь!» А посередине стоишь ты и смотришь, как в колодец, в неизвестность. Где он — тот человек, с которым придёт любовь, дети, счастье, с которым будет тепло и надёжно всю жизнь? Неизвестно. Придёт он когда-нибудь или его бесполезно ждать? Неизвестно. Моя ли это вина, что любви до сих пор нет? Как в этом разобраться?

— Есть восточная поговорка: когда ученик готов, приходит учитель. Она уместна для многих жизненных ситуаций, в том числе и для вопроса замужества. Желание выйти замуж — не что иное, как желание быть счастливой, реализоваться как мать, жить в душевном тепле и комфорте, дарить свою любовь. Нужно прежде воспитать в себе правильное отношение к браку и по этому камертону правильных мыслей настроить свой внутренний мир, свою душу. Есть смысл заняться собой, стать лучше, чтоб потенциальный муж был как можно более счастлив, а остальное отдать на волю Божию. Может случиться, что у Господа о Вас другие мысли, вам приготовлена иная доля. Это будет видно из обстоятельств жизни, и с этим надо будет смириться. Но если Ваша доля обычна и муж для Вас Богом предусмотрен, а Вам так и не удаётся устроить личную жизнь, то, возможно, это потому, что Вы не готовы.

Согласен, что ждать тяжело, и неопределённость мучит. Но это из разряда неизбежного, поэтому примите моё сочувствие и искреннее участие. Это жребий всех дочерей Евы.

— Все вокруг выходят замуж, а ты — нет. К внутренним вопросам добавляются вопросы родителей: «Будут у нас когда-нибудь внуки или нет?» Знакомых: «Ну, как ты? Как личная жизнь? Давай рассказывай!» Одноклассников: «Так ни с кем и не познакомилась? Ну, да, конечно, с кем попало не надо…» Тебя то ли уважают, то ли жалеют. Ты и сама знаешь, что время, как говорится, идёт, и своим то ли неумением, то ли нежеланием выходить замуж ты ставишь в тупик своих друзей, становишься какой-то «неудобной». Так и ходишь одна, как будто никто тебя не выбрал, смоковница неплодная. Значит, есть в тебе что-то неправильное, и они (мужчины) это чувствуют! Правда ли, что я и есть эта самая смоковница и Бог не хочет, чтобы от меня кто-то родился?

— Никакая Вы не «бесплодная смоковница». Я верю в то, что раз в Вашем сердце родилось самое святое для женщины желание — родить, то Владыка мира и Хозяин нашей жизни даст Вам возможность это желание реализовать. Не съедайте себя и постарайтесь установить внутреннюю дистанцию между собою и армией сострадательных благожелателей. Все эти любители поохать и поцокать языком на самом деле только растравливают душу и добавляют страданий. Просто не обращайте внимания. У каждого своя жизнь и свой крест, соответственно, каждому своих забот хватает.

— Нужно молиться о том, чтобы Бог указал тебе твоего избранника (избранницу), но как об этом молиться? А вдруг Бог не хочет, чтобы у меня была семья? Что если я не гожусь для семьи или Бог приготовил для меня какое-то другое призвание? Или молиться о том, чего ты хочешь, нужно в любом случае?

— Усердная молитва испытывает степень желания. Бывает так, что молишься долго и приходишь к внутреннему вопросу: а оно мне надо? Это значит, что Вы молитвой открыли в себе такую глубину, на которой нужда исчезла. Если же такое желание не пропадает, то значит, это действительно потребность всей вашей жизни. Продолжайте докучать Господу как оная евангельская вдовица (Лк. 18, 2-5) и не забывайте заканчивать молитву словами: «не как я хочу, а как Ты».

— Допустим, вы познакомились и между вами возникло что-то, от чего хочется бегать по улицам с охапками цветов, улыбаться продавцам в магазине, помогать старикам и детям. Что делают в этой ситуации христиане? Может ли христианин позволить себе просто влюбиться? Или это слишком легкомысленно?

— Кураев часто цитирует, как он говорит, богослова Винни-Пуха. Я же дерзну процитировать Черепаху Тортиллу:



Держитесь за руки, целуйтесь на здоровье, не переступайте известных границ, не только грозящих преждевременной беременностью, но и просто развращающих человека. Согласен, вопрос тонкий и ускользающий от чёткого определения. Но можно постараться найти пространство для естественной нежности, не переходящей в грех.

— Блуд осуждают за то, что он — блуд. Никто толком не объясняет, в чём его опасность: почему нам непременно нужно венчаться, создавать семью и рожать, рожать, рожать детей, вместо того чтобы пожить некоторое время «так» и понять, хорошо нам вместе или нет? Ведь лучше разобраться сразу, чем давать обет быть вместе всю жизнь, а потом расстаться?

— Подождите «рожать, рожать, рожать». Попробуйте сначала родить первенца. Что же касается блуда, то природа его тáинственна, так как паразитирует на тайне Божией. Двое становятся одной плотью, навсегда уносят с собой часть другого человека, навсегда отдают ему себя. И всё это столь угрожающе ответственно, что может и должно безопасно и невинно совершаться только под святым покровом брака в атмосфере любви и душевного комфорта. Следует также опасаться той дурной бесконечности случайных связей, которые маячат за первой близостью. Толстой однажды сказал, что ему известны женщины, знавшие только одного мужа, но неизвестны женщины, имевшие только одного любовника. Там, где появился один, найдётся место для второго, а конец этой цепочки — на дне ада.

— Любовь считается самым прекрасным, что есть на земле, но любовь христианина, похоже, накладывает на него больше обязательств, чем даёт удовольствия. Значит, и любовь — это тоже тяжёлый труд? Зачем создавать семью, если это не радость, а беспросветная работа?

— Во-первых, противопоставлять радость и работу нельзя. Работа и труд — это тоже синонимы радости. Поверьте, что христианский идеал, присутствующий в Вашей душе, не помешает Вам жить полнотой супружеских отношений и ощущать их исключительную радость. Безусловно, брак не только окрыляет, но и обременяет; не только даёт права, но и обязывает. Но поскольку всё это свято, постольку и не тяжело, и не чуждо радости.

— Любовь Ромео и Джульетты — романтическая любовь — для христианина ничто? Как Церковь относится к тому, что называется романтикой?

— Мы очень страдаем от исчезновения романтических отношений, от доступности и открытости всему миру женского тела, от ранней осведомлённости о тайнах пола, от цинизма и приземлённости, которыми люди заражаются ещё в возрасте безусых юношей. Кто-то из писателей, кажется, Флобер, сказал, что чем дольше женщина желанна, чем дольше длится ухаживание, тем дольше и сильнее в браке она любима. Альтернатива романтизму — это, к сожалению, только тот реализм, который на практике оказывается цинизмом. Поэтому я за романтический ренессанс в отношениях между мужчиной и женщиной.

P. S. Поскольку вопросы пришли со стороны прекрасной половины человечества, хочу на прощание сказать: милые незамужние девушки, не унывайте и не тоскуйте. Думайте о браке как о своей священной миссии и готовьтесь к нему, очищаясь и освящаясь христианской жизнью и вооружаясь всеми полезными житейскими навыками. Молитесь усердно Богу. У вас будут мужья и дети. Выше нос! И да будет на вас благословение Господне.

Семейная жизнь в вопросах и ответах

Семья, внутренне спаянная любовью и счастьем,

есть школа духовного здоровья, уравновешенного характера,

творческой предприимчивости. В просторе народной жизни

она подобна распустившемуся цветку.

И.А. Ильин

Есть в Москве весьма примечательное место. Однажды мы с друзьями шли через Водоотводный канал к Кадашевской набережной по пешеходному Лужкову мостику. И увидели, что на мосту установлено несколько искусственных металлических деревьев. Эти чудо-растения были сплошь увешаны замками и замочками самых разнообразных форм и размеров. Начиная от совсем миниатюрных, китайских, кончая тяжелыми амбарными. На многих замках были написаны мужские и женские имена, нарисованы сердечки. Оказывается, у молодоженов есть традиция: вешать на Лужковом мосту «замки любви», а ключи от них бросать в воду. Такими же замками украшен и Патриарший мост через Москву-реку. Московский «Гормост» сначала срезал замки, но потом, устав бороться с влюбленными, установил на мостах специальные деревья, чтобы замки не вешали на перила.

Священник Павел Гумеров - вся статья.