Год начался тревожно, как по Писанию: ужасные явления, землетрясения по местам, смятения и войны… и море «восшумело и возмутилось»… Словом, налицо «начало болезней».

И мы с тревогой следим за последними новостями, обсуждаем их, ужасаемся, но не замечаем, как чужая беда, боль становятся частью глобального шоу. Тема апокалипсиса давно стала ходовым брендом в индустрии развлечений, чем-то отличным от подлинного содержания этого важного слова. Ведь слово «апокалипсис» переводится как «откровение» – это то, что открыто Богом для нашего вразумления, для того, чтобы мы трезвились, помня об истинной цели земной жизни, о необходимости достижении единства с Богом.

Понятие апокалипсиса у нас стойко ассоциируется со страшными, катастрофическими событиями мирового масштаба. И все мы знаем о внешних признаках приближения вселенской катастрофы. Много о них говорим, обсуждаем это. Но есть и другие, куда более важные, сокровенные признаки. Господь говорит, что в последние времена «по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь». А апостол Павел добавляет – точно про нас, – что люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы… Вот на что нам надо обращать внимание, вот чего страшиться больше землетрясений, цунами и радиации…

Мы живем в эпоху глобального изменения климата. Я говорю не о погоде – пусть этим занимаются метеорологи. Речь идет о катастрофическом изменении человеческой природы. Кто-то возразит, что со времен грехопадения как раз ничего не изменилось ни в человеке, ни в человечестве в целом. Но это, увы, не так. Иначе не было бы Вселенского потопа и гибели Содома и Гоморры – этих горьких примеров массовой и катастрофической деградации со всеми вытекающими последствиями. Природа человека и общества в целом «удобопреклонна ко греху», по слову святых отцов, и в наше время это особенно очевидно. И подлинный апокалипсис тихо и незаметно происходит в наших сердцах, только масштаб его не достиг той критической точки, когда стихии, разгоревшись, разрушатся, и земля и все дела на ней сгорят. Дух Христов уходит из нашей жизни, а водворяется прочно иной, страшный, сатанинский дух корысти, прагматизма, распущенности, равнодушия и беспредельного самолюбия. Пожалуйста, вот живые примеры из недавних встреч.

Он не может нормально ходить, а только передвигается, едва семеня, очень медленно, иногда останавливается и не может тронуться с места. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, точно собираясь духом. Молчаливый, сосредоточенный человек. Я пару раз предложил помощь, но он вежливо отказался. Видно, как для него важно это личное преодоление. Он приходит в храм в любую погоду: летом в жару, когда плавится асфальт, и осенью в беспробудную слякоть, зимой в гололед (особенно опасный в его положении) и в весеннюю распутицу. Он идет и идет в храм, как будто восходя на свою незримую Голгофу. И только на днях я узнал мимоходом его историю.

Толковый, работящий мужик, заботливый отец и верный муж, он еще недавно вел напряженную, полноценную жизнь, но вот – заболел. Что-то у него случилось с суставами, так что он теперь едва может передвигаться. А дальше произошло то, во что даже в наше бездушное время трудно поверить. Жена с тещей выгнали его из дома… просто так, ни за что… потому что заболел и стал обузой. Выписали… И он не стал судиться с ними. Захотел потерпеть напраслину ради Христа, понести свой крест. Теща с женой воспитывают его 11-летнего сына так, что он стыдится отца. А тот переносит все смиренно и просто, никого не осуждая, говоря, что сын, повзрослев, станет, может быть, думать иначе…

Его приютил нищий сосед в облупленной мазанке с прохудившейся кровлей и рассохшимися рамами. А рядом – в обнесенном каменным забором добротном коттедже осталась жена, которая его бросила, и те, кого он до сих пор по изумительному незлобию продолжает считать родными.

Иногда ему нечего есть. И тогда приметливые и сердобольные бабульки собирают ему в пакетик масло, крупу, консервы и хлебушек – что придется. И он этому искренне рад, благодарит от сердца Бога и бабушек…

А вот другая история, тоже из недавних. Подошла ко мне со слезами женщина. Я слушал ее, и мне казалось, что я попал в какой-то кошмарный сон. Женщина эта – супруга состоятельного господина. Они прожили в законном браке немало лет, и вот оказалось, что женщина больна онкологически и лечение будет стоить немалых средств. Тогда муж пошел к врачу и выяснил, каковы шансы на выздоровление. Врач честно признался, что незначительные, потому что болезнь запущена. Тогда муж сказал жене: «Дорогая, прости, но я не могу на тебя тратиться… это не рентабельно. Ты пойми: шансов, что ты поправишься, очень мало, а я потеряю все». Женщина, рассказывая это, рыдала взахлеб, и я не находил слов для ее утешения. Я только понимал, что апокалипсис уже наступает. Здесь и сейчас.

И опять же кто-то скажет: так было всегда! Да, всегда пребывали в мире и подлость, и равнодушие, и корысть. Но если использовать актуальную терминологию, то «уровень радиации» был иной. Не критический. А сейчас он не то чтобы «предельно допустимый», а уже давно «смертельно опасный». Мы так боимся радиации, столько говорим о ней, особенно сейчас, но не замечаем, что концентрация «частиц греха» в воздухе давно превышает допустимые нормы. Но опасности мы не чувствуем, потому что перестали слышать голос собственной совести, этот «счетчик Гейгера», заботливо вложенный Богом в душу каждого человека. А все потому, что совесть, постоянно и сознательно попираемая, перестает быть слышима, она заглушается привычкой греха и беззаконной жизнью.

Мы страшимся всевозможных катастроф, но Господь говорит: «Не бойтесь убивающих тело». Страдания и даже сама смерть могут стать горнилом для доброй души, так что она, подобно очищенному золоту, достигнет Царствия Божиего. Но когда утрачен Дух Христов, когда душа обнажена от благодати – тогда она еще здесь, на земле, живет в преддверии вечной смерти, и нужно быть тугим на сердце, чтобы этого не чувствовать. Вот в этом-то и состоит главная беда, предвестие апокалипсиса – в нашем бесчувствии. В утрате понимания того, что на самом деле есть добро и благо. В самозабвенном упоении страстями, в поиске наслаждений, комфорта, довольства и успеха во что бы то ни стало, вопреки духовным и нравственным нормам. В тотальной порабощенности греху, в страстной зависимости.

Вообще зависимость в наше время не узкопсихиатрический термин, а диагноз общества, не то чтобы потерявшего веру, а отрекшегося от ее силы – образом жизни, утратой традиций и нравственных норм. Верят сейчас почти все, но эта вера туманная, ни к чему не обязывающая, вера «на всякий случай». И, самое печальное, эта вера не только не противостоит множеству зависимостей, а и подстраивается под них так, чтобы не нужно было ничего менять в своей жизни. Так возникает бесконечное множество «страстных» вер: вер, содействующих бизнесу, льстящих похоти, властолюбию, самолюбию и гордыни… Кроме зависимостей, очевидно губительных и социально опасных, таких как алкоголизм, наркомания, лихоимство, есть зависимости менее маргинальные, если можно так выразиться, но от того не менее опасные как для самого человека, так и для общества. Это все тот же блуд, который распространяется со скоростью губительного поветрия. Говорю «губительного» совсем не метафорически. Сколько семей рушится, оставляя детей если не круглыми, то полусиротами, калеча их души, формируя с детства больное, искаженное представление о семье, об отношениях мужчины и женщины. Молодежь, не зная пределов, развращает, калечит в каком-то неистовстве собственные души, не понимая, что со временем придется пожинать горькие плоды собственного безумия. Потому что «возмездие за грех – смерть», разложение души, и изменить действие этого закона может только глубокое и искреннее покаяние. И к покаянию этому еще нужно прийти.

Есть зависимости, которые с точки зрения современного мира решительно считаются добродетелями, но с точки зрения православной веры не менее губительны и опасны для души, чем страсти «грубые». И именно своей видимостью добра эти страсти и зависимости и опасны. Опасность их в том, что они губят душу, лишают ее жизни духовной, уводят от Бога, если можно так сказать, более незаметно.

К этим «незаметным» страстям можно отнести страсть успеха, благополучия, когда человек во главу своей жизни ставит достижение статуса в обществе, карьерный рост, достаток и успех. Все эти одержимости, именуемые порой «здоровой амбициозностью», на самом деле уводят человека от понимания подлинной цели и ценности человеческой жизни, делают его рабом одной из опаснейших страстей – гордости – и ее производных – самолюбия и честолюбия. Самый «успешный» человек может быть в то же время в полном смысле духовным мертвецом, именно в силу ослепления собственной благополучностью и самодостаточностью; он может погибнуть для Царствия Божиего, всю жизнь прослужив собственной самости. Такой человек часто становится не способен увидеть свой грех, покаяться в нем – а это и есть верный признак духовной смерти.

Я приводил примеры поразительного бездушия в отношении близких людей. Но есть и противоположная, «душевная» страсть, которая губит миллионы людей, незаметно для них самих. Я говорю о «заботах житейских», которыми абсолютное большинство крещеных людей оправдывают отсутствие сознательной христианской жизни.

Господь говорит: «Смотрите за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объедением и пьянством и заботами житейскими» (Лк. 21: 34). Вот как удивительно получается: Христос такое, казалось бы, естественное и даже положительное дело, как заботы житейские, приравнивает к смертным грехам чревоугодия и пьянства. Почему так? А потому, что в бесконечных житейских заботах человеку как раз и легче всего забыть о Боге, о душе и даже о совести, прикрывая самые постыдные грехи: хищничества, обмана, воровства, корысти, безбожия – «благими» заботами о своей семье и о своих близких. Вот в этом и состоит главная опасность этой «тихой страсти». В том, что она губит души незаметно, но совершенно несомненно. Более того, горькому пьянице или обжоре легче осознать свой грех, покаяться в нем, чем «заботливому семьянину», который будет оправдывать самые страшные грехи «высокими целями». Вспомните фильм «Крестный отец» – ведь там именно все и было изначально построено на этой «доброй» идее семейственности. Страшно сказать, но и семья, заботы житейские могут стать идолом, влекущим человека в погибель. Вот почему Господь говорит: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин меня» (Мф. 10: 37).

Любовь к семье, заботы о ней, труд и карьера, зарабатывание денег – все это хорошо и правильно, но только в том случае, если человек не забывает о главном своем призвании – жить в согласии с Богом. Если все свои помышления, слова и поступки добрый семьянин сверяет не с мнением этого больного мира, а с законом Божиим. Это единственное основание для полноценной, радостной, здоровой и свободной жизни.

В Писании говорится: «Господь есть Дух; а где Дух Господень – там свобода» (2 Кор. 3: 17). Вот формула истиной свободы, которая должна быть начертана у нас в сердцах, так чтобы во всей многосложности жизни мы, прежде всего, заботились о том, чтобы оставаться причастниками Духа Христова, поступали бы по-христиански. И хотя такое поведение, такой образ жизни может противоречить принятым в современном обществе нормам и даже добавлять проблем в жизни человека, но в конечном итоге сам человек останется в высшем выигрыше – в выигрыше подлинной, высшей свободы, свободы сопричастности Божией правде, красоте и любви. И это вовсе не абстрактные понятия, а высшая реальность, по отношению к которой мы и строим всю свою жизнь.

Когда случается катастрофа, в обществе начинаются всевозможные проверки, мониторинги, тестирования… Люди стремятся обезопасить себя, предупредить беду. И это вполне естественно. Но почему же мы игнорируем совет Того, Кто знает, как на самом деле избежать всех этих бедствий?!

«Бодрствуйте и молитесь», – говорит Господь. Бодрствовать значит не дать себя обольстить духу времени, жить по закону Божиему, думать, говорить и поступать в трепетном сознании Его присутствия.

И молиться нам нужно не только вычитывая положенное количество слов, а живым сердцем, с болью, надеждой и верой обращаясь к живому всемогущему Богу.

Тревожные новости приходят из Страны восходящего солнца, и как тут не вспомнить, что Фукусима переводится с японского как Остров счастья. И, может быть, страшная трагедия последних недель – это еще одно напоминание всем нам, живущим на земле, что счастье без веры – как дом, построенный на песке. Что технологический рай может легко обернуться техногенным адом. Просто потому, что высшее счастье – это согласие с Богом, и Царство Его внутри нас есть. Только нужно его найти.

Состоятельные люди гораздо чаще совершают неэтичные поступки, чем бедные, сумели доказать ученые из США и Канады.

Психологи из Университета Беркли и Университета Торонто провели серию из семи тщательно подготовленных социологических экспериментов, которые подтвердили общеизвестную народную мудрость. Итоги исследования были опубликованы в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences - издании, которое известно своим осторожным отношением к исследованиям на социопсихологические темы, вызывающим повышенный интерес у публики.

Так, в ходе одного из тестов, проведенных на оживленных перекрестках Сан-Франциско, ученые отметили, что владельцы дорогих автомобилей чаще нарушают правила дорожного движения и реже уступают дорогу пешеходам на «зебре».

В другом эксперименте группе добровольцев с разным уровнем дохода предложили поиграть в кости со ставкой в 50 долларов. Тест показал, что более состоятельные игроки, для которых эта сумма не является «серьезной», мухлевали в три раза чаще.

В другом исследовании работодатели с более высоким социальным статусом чаще скрывали реальную информацию на интервью с потенциальными работниками, претендовавшими на должность, которая вскоре должна быть сокращена.

Но, пожалуй, самым откровенным проявлением жадности богатых для психологов стал эксперимент с конфетами. Богатые брали в два раза больше сладостей из коробки, якобы предназначенных для детей в соседней комнате, чем менее состоятельные люди.

Ученые также установили, что порог этичности у людей снижается даже в том случае, если их просто попросить представить себя более богатыми и успешными людьми. Силы воображения оказалось достаточно чтобы, например, более охотно утаивать деньги, когда официант в кафе ошибался в их пользу с размером сдачи.

Комментируя результаты своего исследования, его авторы заявили, что богатые люди, владея большими ресурсами, более независимы от остальных членов общества и поэтому меньше задумываются о том, как именно будут расценены их действия.

«Неэтичное поведение в целях получения дополнительных доходов и роста своей значимости в обществе может быть тем «вечным двигателем», который все больше усиливает разницу в неравенстве доходов среди богатых и бедных», - считают социологи.

"Не суди" – не означает "перестань отличать добро от зла"

Простота Евангелия не отменяет его глубины и сложности. Во-первых, мы не имеем права путать добро и зло, уравнивать их и, по причине боязни впасть в осуждение, отказаться от нравственных оценок. Без понимания, что такое «хорошо» и что такое «плохо», жизнь человеческая вряд ли вообще возможна. Чтобы, по слову псалма, уклониться от зла и сотворить благо (Пс. 33, 15), нужна и нравственная чуткость, и опыт, и способность к здравым суждениям. «Не суди» вовсе не должно означать «перестань думать» или «перестань отличать добро от зла».Священник Андрей Ткачев: "Не суди" – не означает "перестань отличать добро от зла" Протоиерей Андрей Ткачев сказал, что призыв "не суди" не означает "перестань думать" или "перестань отличать добро от зла". Он означает лишь то, что надо жалеть грешника, а не выносить ему приговор.

В статье протоиерея Андрея Ткачева, опубликованной в православном журнале для молодежи "Отрок.ua", говорится: "Мы не имеем права путать добро и зло, уравнивать их и, по причине боязни впасти в осуждение, отказаться от нравственных оценок. Без понимания, что такое хорошо и что такое плохо, жизнь человеческая вряд ли возможна. Чтобы, по слову псалма, уклониться от зла и сотворить благо, нужна и нравственная чуткость, и опыт, и способность к здравым суждениям".

"Не суди" – вовсе не должно означать "перестань думать" или "перестань отличать добро от зла".
По словам священника, надо отделять грешника от греха, которым он порабощен, и испытывать сострадательную любовь к человеку.

Протоиерей Андрей сказал, что человек – не изобретатель греха, а его жертва. Грех обезобразил людей, но не истребил в них Божественного образа. По словам священника, именно так на людей смотрит Христос, и нам надо смотреть на них также.

"Господь один только может произнести безошибочный приговор человеку, – пишет протоиерей Андрей. – Он один знает, кто мог исправиться и не исправился, а кто не сделался лучше, потому что не мог."

Обидеть человека легко. Чтобы постичь эту горькую истину, совсем не обязательно быть психологом или философом. Печальный опыт переживания нанесенной обиды имеется у всех людей без исключения, и каждому известно, как сильно может ранить душу одно-единственное недоброе слово. Обиды преследуют человека с самого раннего детства. В песочнице совсем еще маленький карапуз доводит до слез другого малыша, отнимая у него игрушку или ломая построенный им песочный домик. Очередное поколение школьников с радостным смехом мучает обидными кличками своих одноклассников, страдающих избыточным весом, слабым зрением или другими физическими дефектами. Ну а про то, как страшно, изощренно и безжалостно умеют обижать друг друга взрослые люди, и говорить лишний раз не хочется. И если тонко организованный, ранимый человек не может дать отпор оскорблению, предательству или подлости, то последним аргументом в пользу собственной правоты для него становится чувство обиды.

Так почему же христианство покушается на этот последний оплот человеческого достоинства, почему оно призывает добровольно отказаться от неотъемлемого права — не прощать боли и слез тому, кто безжалостно ворвался в твою жизнь и опалил твое сердце? Что за парадоксальный призыв звучит в Евангелии: …любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас (Лк 6:27-28)? Наверное, это самая непонятная заповедь Христа. В самом деле: ну зачем любить тех, кто тебя ненавидит, обижает и гонит? Уж им-то, наверное, меньше всего на свете нужны наши любовь и прощение. Так для чего тогда принуждать себя к такому тяжелому и неблагодарному делу?

Почему нельзя мстить своим обидчикам, еще более-менее понятно: ведь если отвечать злом на зло, то вряд ли этого самого зла в мире станет меньше. С заслуженными обидами тоже все ясно, поскольку здесь действует простой и всем понятный принцип: заработал — получи и не жалуйся. А вот что делать, когда тебя обидели безо всякого повода, если наплевали в душу, растоптали и унизили просто потому, что так захотелось обидчикам? Неужели тоже — простить?





Один из лучших рассказов Василия Шукшина (который так и называется — «Обида») начинается с банальной и, увы, обыденной ситуации: человеку нахамили. Он пришел с маленькой дочкой в магазин купить молока, а продавщица по ошибке приняла его за хулигана, который накануне устроил здесь пьяный дебош. И сколько ни оправдывался бедный Сашка Ермолаев, сколько ни объяснял людям вокруг, что он ни в чем не виноват, — все было напрасно. На глазах у дочери его опозорили, обругали последними словами невесть за что. Кончается рассказ страшной картиной: Сашка бежит домой за молотком, чтобы проломить голову одному из своих обидчиков. И лишь счастливая случайность мешает ему совершить убийство.

Это, конечно, всего лишь художественное произведение. Но в нем Шукшин сумел удивительно точно показать странную особенность человеческой души — остро и очень болезненно реагировать на несправедливые обвинения. В самом деле, ну что за беда, если про тебя говорят гадости, к которым ты не имеешь никакого отношения! Ведь совесть твоя чиста и, казалось бы, тут впору просто рассмеяться и пожалеть людей, которые так глубоко заблуждаются на твой счет.

Но не тут-то было… Стоит кому-либо плохо отозваться о нас — и сразу же в душе поднимается волна неприязни к этому человеку. А уж если обидчик будет упорствовать в своих нелепых обвинениях, эта неприязнь может перерасти в настоящую ненависть, застилающую глаза, отвергающую здравый смысл и требующую лишь одного — отплатить обидчику во что бы то ни стало. В таком состоянии и впрямь недолго схватиться за молоток...

Что же это за страшная сила, способная толкнуть честного и добропорядочного человека на преступление лишь потому, что кто-то наговорил ему разного вздора?

На языке христианской аскетики такая сила называется страстью, но, конечно же, не в том смысле, который вкладывают в это слово авторы лирических стихов и любовных романов. В христианском понимании страсть — это некое свойство человеческой природы, которое изначально было добрым и полезным, но впоследствии оказалось изуродовано грехом до неузнаваемости и превратилось в опасную болезнь. В святоотеческой литературе говорится о восьми основных греховных страстях, в той или иной мере присущих каждому человеку: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Все эти страсти-болезни до поры прячутся в нас, оставаясь незамеченными, хотя на самом деле могут исподволь определять весь строй нашей жизни. Но стоит окружающим хотя бы чуть-чуть коснуться этих болячек, как они тут же дают о себе знать самым непосредственным образом.

Собственно, именно это и случилось с героем шукшинского рассказа. Ведь Сашка Ермолаев и в самом деле был абсолютно не виноват в техбезобразиях, которые ему приписала продавщица. Но несправедливое обвинение больно ударило по его тщеславию и гордости, а те, в свою очередь, возбудили гнев. В результате симпатичный и добрый человек едва-едва не стал убийцей.

Бестолковая продавщица и равнодушные покупатели, поддержавшие ее нападки на невиновного, безусловно, были не правы. И обижать людей, конечно же, нельзя, об этом даже говорить излишне. Но вот воспринимать нанесенную обиду можно все-таки очень и очень по-разному. Можно схватиться за молоток. А можно заглянуть в свое сердце и ужаснуться той мути, которую в нем подняла несправедливая обида. Именно в такой ситуации легче всего увидеть свое духовно болезненное состояние, понять, как глубоко страсть пустила в тебе свои корни. И тогда обидчики становятся пускай и невольными, но все же — благодетелями, которые открывают человеку его духовные недуги своими неосторожными или даже злыми словами и поступками.

Вот как говорил об этом святой праведный Иоанн Кронштадтский: «…не раздражайся насмешками и не питай ненависти к ненавидящим и злословящим, а полюби их, как твоих врачей, которых послал тебе Бог для того, чтобы вразумить тебя и научить смирению, и помолись о них Богу... Говори: они не меня злословят, а мою страсть, не меня бьют, а вот эту змейку, которая гнездится в моем сердце и сказывается больно в нем при нанесении злословия. Утешаюсь мыслию, что, быть может, добрые люди выбьют ее оттуда своими колкостями, и не будет тогда болеть оно».





Очень часто люди обижаются на, казалось бы, совершенно безобидные вещи. Достаточно бывает не то что слова — одного лишь взгляда, жеста или интонации, чтобы человек увидел в них нечто оскорбительное для себя. Странное дело: ведь никто же и не думал никого обижать, а обида снова — тут как тут, скребет сердце когтистой лапой и не дает жить спокойно.

Парадокс здесь заключается в том, что любая непрощенная обида всегда является «произведением» самого обиженного человека и вовсе не зависит от чьих-либо посторонних усилий или от их отсутствия. На это прямо указывает даже грамматическое строение слова обиделся. Ведь в данном случае «ся» — это ни что иное, как вышедшая ныне из употребления славянская огласовка местоимения — «себя». Таким образом, обиделся означает обидел себя, то есть дал волю мыслям, разжигающим в душе сладкую смесь сознания собственной униженности и чувства нравственного превосходства над обидчиком. И хотя люди не любят признаваться в таких вещах даже самим себе, но каждому еще с детства известно, как приятно бывает ощутить себя обиженным. Есть в этом какое-то нездоровое наслаждение, пристрастившись к которому начинаешь искать обиду даже там, где ее и в помине не было.

Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» пишет: «Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, — знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной...»

В этой всем знакомой болезненной «приятности» обиды можно найти ответ на вопрос: почему в христианстве непрощенная обида определяется как тяжкий грех. Если говорить совсем кратко, словом грех Церковь называет то, что противоречит замыслу Божию о человеке. Иначе говоря, грехом является все, что противно нашему естеству, разрушает нас, вредит нашему душевному или телесному здоровью, но при этом обещает некоторое кратковременное удовольствие и потому представляется желанным и приятным. Самоубийственный принцип влечения человека к греховным «радостям» довольно точно выражен в знаменитой Пушкинской строке: «… Все, все, что гибелью грозит, / для сердца смертного таит / неизъяснимы наслажденья…» Еще более категорично определял разрушительную сладость греха преподобный Исаак Сирин, говоривший, что грешник подобен псу, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови.

Нетрудно заметить, как сильно этот трагический образ напоминает упоение собственной обидой, описанное Достоевским. И даже если обида окажется не надуманной, а самой что ни на есть настоящей, это ровным счетом ничего не меняет.

Уголек обиды можно тщательно раздувать в своем сердце размышлениями о несправедливости случившегося, бесконечными мысленными диалогами с обидчиком, сознанием собственной правоты и прочими способами, которых у обиженного человека всегда найдется великое множество. А в результате всех этих «духовных упражнений» обида из маленького уголька постепенно превращается в бушующее пламя, которое может полыхать в душе долгие месяцы, а то и годы. И если из-за чужого обидного слова или поступка человек разжег такой пожар в собственной душе, то вполне закономерно будет сказать о нем, что он — обиделся. То есть — обидел себя сам.





Несколько десятилетий назад в советской культуре возник положительный образ обидчивого героя (правда, обидчивость его для благозвучия была тогда стыдливо переименована в ранимость). Этот типаж кочевал по различным художественным произведениям и тихо обижался на несправедливости и притеснения, которые проливным дождем сыпались на него из щедрой авторской руки. Так писатели и кинематографисты выражали свой протест против людской черствости, пытаясь обратить внимание аудитории на страдание и одиночество человека в бездушном обществе людей-винтиков. Цель была, безусловно, благородной, и образ ранимого героя работал здесь как нельзя лучше. Но, к сожалению, у всякой палки — два конца. Обратной стороной этого художественного метода стала романтизация самой обиженности. Ведь если тот, кто обижает, — плохой, значит, тот, кто обижается, — хороший. Следовательно: обижать — плохо, а обижаться — хорошо.

В результате такого отождествления нравственных оценок героя и его душевного состояния на тех же прекрасных, пронзительных и добрых рассказах Василия Макаровича Шукшина выросло целое поколение очень ранимых, а на самом деле — просто обидчивых людей. Право на обиду они считали вполне нормальным атрибутом человека с тонкой душевной организацией, поэтому чрезвычайно остро реагировали на малейшее проявление чужого хамства и душевной черствости. Такую нравственную позицию весьма убедительно озвучил в своем лирическом стихотворении Эдуард Асадов:





На первый взгляд здесь все правильно и понятно. И обижать человека нельзя ни в коем случае, и за своими словами при общении нужно следить — все так. Но есть в этом коротком стихотворении еще одна очень важная тема, которая идет как бы вторым планом и потому не так заметна. Обиженный герой (оставшийся, что называется, за кадром) оказывается настолько ранимым, что из-за одного злого слова готов навсегда закрыть свое сердце для человека, причем для человека близкого, поскольку потерять можно лишь то, что было твоим. От такой категоричности героя, от этой его нетерпимости к чужим слабостям и недостаткам становится тревожно, прежде всего за него самого. Ведь с подобной «тонкостью» натуры в конце концов можно и вовсе остаться в гордом одиночестве, обидевшись на весь мир. А это состояние куда как страшнее и губительнее, чем самые злые слова и оскорбления. Обиженный человек заживо хоронит себя в скорлупе собственных претензий к окружающим, и освободить его из такого страшного заточения не сможет даже Господь. Потому что разбить эту скорлупу можно лишь изнутри, искренне простив своих обидчиков. И пускай обидчики совершенно не нуждаются в нашем прощении. Зато в нем остро нуждаемся мы сами.

Священномученик Арсений (Жадановский), убитый большевиками в 1937 году, писал: «Добродетель всепрощения еще тем привлекательна, что она тотчас же приносит за себя награду в сердце. На первый взгляд тебе покажется, что прощение унизит, посрамит тебя и возвысит твоего недруга. Но не так в действительности. Ты не примирился и, по-видимому, высоко поставил себя — а смотри, в сердце свое ты положил гнетущий, тяжелый камень, дал пищу для душевного страдания. И наоборот: ты простил и как бы унизил себя, но зато облегчил свое сердце, внес в него отраду и утешение».





Может показаться, будто прощение для христиан — легкое дело, раз уж они настолько хорошо знают, в чем его смысл. Однако это совсем не так. Прощение обид — всегда подвиг, в котором сквозь свою боль и унижение нужно увидеть в обидчике такого же человека, как и ты сам, а сквозь его злобу и жестокость разглядеть те же духовные болезни, которые действуют и в тебе тоже. Сделать это очень непросто, особенно в тех случаях, когда обида уже пустила в душе глубокие корни, и даже осознанное волевое усилие не всегда помогает в борьбе с этой бедой.

Случается, например, что человек простил своего обидчика, но когда тот снова наносит обиду, то в возмущенной душе резко оживает и прежнее зло. Бывает так, что и обида забыта, и обидчик прощен, но если с ним случается беда, мы испытываем какое-то тайное жестокое удовлетворение. А если преодолели и эту ступень, то все же порой не можем сдержать недоумения и разочарования, когда узнаем о благополучии того, кто нас обидел когда-то. Формально прощая причиненную обиду, мы в глубине души все же продолжаем считать его своим должником и подсознательно надеемся на то, что Бог воздаст ему по заслугам. Но совсем не этого упования на грядущее возмездие ожидает от нас Господь.

Митрополит Сурожский Антоний после войны работал врачом и много общался с бывшими жертвами фашистских концлагерей. Это были люди, которых несколько лет подряд каждый день обижали так страшно, что об этом нельзя даже подумать без содрогания. Но что же они вынесли из этого многолетнего опыта обид и унижений, как относились к своим обидчикам? Владыка Антоний приводит в своей книге два уникальных документа — молитву, написанную на клочке оберточной бумаги погибшим узником лагеря смерти Дахау, и рассказ своего старого знакомого, который сам провел за колючей проволокой четыре года. Наверное, можно сколь угодно долго теоретизировать о христианском всепрощении, соглашаться с ним, или его оспаривать... Но перед этим единодушным свидетельством двух людей, перенесших немыслимые страдания, хочется просто склонить голову и благоговейно умолкнуть:

«“Мир всем людям злой воли! Да престанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию. Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах больше вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников.

Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи, не обращай их против мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе! Положи на весы, в защиту палачей, доносчиков, предателей и всех людей злой воли — мужество, духовную силу мучимых, их смирение, их высокое благородство, их постоянную внутреннюю борьбу и непобедимую надежду, улыбку, осушавшую слезы, их любовь, их истерзанные, разбитые сердца, оставшиеся непреклонными и верными перед лицом самой смерти, даже в моменты предельной слабости. Положи все это, Господи, перед Твоими очами в прощение грехов, как выкуп, ради торжества праведности, прими во внимание добро, а не зло! И пусть мы останемся в памяти наших врагов не как их жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей…”

Второй пример — человека, которого я очень близко знал. Он был старше меня значительно, участник первой мировой войны, где он потерял руку; он вместе с матерью Марией Скобцовой спасал людей во время немецкой оккупации — Федор Тимофеевич Пьянов. Его взяли немцы в лагерь, он четыре года там был, остался в живых. Когда он вернулся, я его встретил случайно на улице, говорю: — Федор Тимофеевич, что вы принесли обратно из лагеря, с чем вы вернулись? — Я вернулся с ужасом и тревогой на душе. — Вы что, потеряли веру? — Нет, — говорит, — но пока в лагере я был жертвой жестокости, пока я стоял перед опасностью не только смерти, но пыток, я каждую минуту мог говорить: Господи, прости им, они не знают, что творят! И я знал, что Бог должен услышать мою молитву, потому что я имел право просить. Теперь я на свободе; наши мучители, может быть, не поняли и не раскаялись; но когда я говорю теперь: Господи, прости, они не знают, что творят, — вдруг Бог мне ответит: а чем ты докажешь искренность своего прощения? Ты не страдаешь, теперь тебе легко говорить...

Вот это тоже герой прощения.

И я глубоко уверен, что в конечном итоге, когда мы все станем на суд Божий, не будет такой жертвы, которая не станет в защиту своего мучителя, потому что раньше, чем придет время окончательного Страшного суда над человечеством, каждый, умерев, успеет на себя взглянуть как бы в зеркале Божества, увидеть себя по отношению ко Христу, увидеть, чем он был призван быть и не был, и уже не сможет осудить никого» (из книги митрополита Антония Сурожского «Человек перед Богом»).

Будучи христианами, мы стремимся прощать обиды. Но стремиться и сделать – далеко не одно и то же. Почему же так сложно исполнить собственное намерение?

Жизнь во Христе – это не только молитва, богослужение, исповедь, но это и глубокая перестройка всех отношений с людьми. Такая перестройка очень сложна, поскольку здесь воля верующего сталкивается с постхристианским окружающим миром, в котором наши возможности что-либо изменить, как правило, очень малы.

Когда человек входит в храм, ему открывается новая возможность жизни. Он поражён и восхищён ею. Ему кажется совершенно логичным, что все остальные люди так же, как и он, должны принять это новое видение жизни, потому что оно просто, прекрасно и совершенно естественно разрешает все спорные вопросы бытия. Но, пытаясь разделить радость благой вести с окружающими, верующий человек вдруг сталкивается с другой волей, которая оказывается просто железобетонной. Даже когда «противотанковые барьеры» неверующего человека удаётся преодолеть, пролив немало крови, то почти обессиленный воин Христов натыкается вдруг на некое ядро, всё равно враждебное ему. Ему больно и плохо, он не может ничего сделать с ним. Ни добром, ни злом, ни лаской, ни таской. Ни наступательностью, ни уступчивостью. Ничем.

А ведь, кроме нашей воли относительно других людей, есть ещё их воля по отношению к нам, что еще более усугубляет ситуацию. Хорошо, если эта гнетущая и раздражающая сила достаточно сторонняя тебе. А если это нечто родное, частью которого ты являешься? Если этот человек – мать, брат или сын? Теоретически можно отвернуться, пройти мимо, но это только теоретически. Наша жизнь живая, и человек-мучитель оказывается не вне, а внутри моего сердца. Этим и отличается родной человек от не родного. Нравственную боль – ту, которая внутри – пережить бывает гораздо труднее, чем даже болезнь, смертельную болезнь. И тогда приходит обида.

Одна из основных истин православия состоит в том, что надо принимать от Бога всё, что Он ни пошлёт. Но одно дело – принять и перенести мелкую трудность, в такой ситуации мы справляемся, хотя и не всегда сразу. Или когда выпадает что-то средней тяжести, нам уже труднее, но мы тоже вытягиваем. А когда приходят большие и тяжкие испытания, то они нам кажутся уже неподъемными. И вот, что интересно: с одной стороны, мы знаем, что Господь не дает человеку испытаний больше, чем он может понести – это аксиома, иначе разрушилась бы сама мысль о Боге, и поэтому невозможно в этом сомневаться. С другой стороны, мы не можем понести обиду, с лихвой полученную от наших близких. В чем здесь дело? Наверное, в том, что друзьям Божьим, верным, тем, кого Он действительно считает своими, Господь дает испытания, граничащие или даже равные их силам.

Мы, в общем-то, себя щадим. Мы склонны жалеть и беречь своё слабое тело и душу, всячески уходить от испытаний. Такова природа человеческая. «Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю», – говорит апостол Павел (Рим. 7,15). Если он сокрушается, то, как же нам выстоять?!

Нужно научиться прощать. Любую обиду. Нам нужно полюбить прощение. Значит, нам нужно полюбить боль и обиды. Иного выхода нам Господь не оставил. Не обманывайтесь: наша обида не случайна. Это не простое стечение обстоятельств. Там, где присутствует Бог, не может быть случайности. Если даже волос с головы человека не падает без воли Божией, то любая обида – тем более. Это именно Господь четко, намеренно, в ясности Своей дал мне моё испытание.

Приготовив царскую трапезу в небесных чертогах, Он вначале предлагает каждому его крест. И хотя это даже не само распятие, а только его подножие, всё наше существо сопротивляется боли.

Мне кажется, если мы не можем простить человека, мы больны недостаточностью любви. Господь, послав испытание, которое проявилось в нас в виде обиды, показывает нам нашу слабость. Это Его обращение ко мне: «Я знаю, в тебе должно быть больше любви. В тебе есть эта возможность. Ты еще не набрал той любви, которая в тебе должна быть. Вот твой уровень».





Иногда задаешься вопросом, почему Господь попускает испытания не нашего, вроде бы, уровня? Ты еще не научился любить тех людей, которые к тебе неплохо относятся, а обстоятельства таковы, что надо уже и врагов прощать…

Это было бы щадящим вариантом, но мы видим, как часто на наших глазах Господь попускает маленькому человеку неожиданные, подлые, что называется, невыносимые удары. Несомненно, Господь лучше нас понимает природу человеческую. Мало того, Он нас не меньше нас самих же и любит. Да, Церковь исповедует золотое правило постепенности. От малого к большому, от слабого к сильному, от простого к сложному, и от сложного – к кристально чистому и простому. Об этом же говорит апостол Павел: «Я питал вас молоком, а не твердою пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах, потому что вы еще плотские» (1 Кор. 3,2).

Но если мы внимательно посмотрим на свой жизненный путь, то увидим, что просто не замечали тех подсаживаний нас, младенцев духовных, на ступени постижения мира, постижения человеческих отношений. Одновременно с такими ступенечками Господь, посредством обрушивающихся событий на избранных Своих, дает им некое сверхзадание. Для чего? А именно для того, чтобы человек понял, насколько серьезно его предназначение и высок тот уровень, к которому призывает его Господь. При этом Он не требует от нас, чтобы мы решили Его задачу тут же. Он дает время. Время решения – это и есть жизнь. Человек, выполнивший Его урок даже к самому последнему звонку, исполнил Божие веленье.

Как же к последнему звонку? А как к причастию подходить с непрощенными обидами, как молиться, когда свои долги не отпущены?

Господь отвечает просто – вернись и прости. Когда подходишь к Чаше и знаешь, что должен простить, то тогда и открывается, что такое причастие. Священник прочитал над моей главой разрешительную молитву, все идут, и я иду. Ведь мы, начиная где-то с десятого раза, привыкаем, это становится просто – как торжественно пообедать. В итоге, христианин может потерять ощущение ценности причастия.





Если Церковь тебе дает причастие, то делает это по милосердию Христову, а ты принимаешь его по послушанию. Если ты не можешь простить до конца обиду, но пытаешься, то, по крайней мере, ты понимаешь, насколько ты недостоин. Беда наша в том, что мы автоматически, став церковными людьми и причастившись 5-10 раз, считаем, что достойны. А мы еще меньше достойны причастия, чем это было в первый раз. Вот какое должно быть ощущение. У многих оно остается? Боюсь, что очень не у многих. По единодушному мнению святых отцов именно таким должно быть истинное отношение к Телу и Крови Христовой. Поэтому моя обида есть опаснейшая болезнь, а прощение обид – исцеление. Это есть некий корень духовной жизни человека.

Нужно простить. Как? Здесь мы встречаемся с собственным себялюбием. Оказывается, себя я люблю и жалею больше, чем другого, более того – себя люблю, а ближнего ненавижу, может статься, что и себя не люблю, а его всё равно ненавижу. Горе мне, страдальцу и всё равно – себялюбцу и себяжальцу.

В чем особая трудность прощения обид? В явной, вопиющей несправедливости, неправильности, усугубленной некой почти сатанинской злобности обидчика. Именно с этим очень трудно справиться. Кажется, что простить невозможно – ни сем веке ни в будущем. Здесь сталкивается моя обязанность принять то, что со мною происходит и невозможность принять сам принцип действия вот этого уродливого, не Божьего отношения не только ко мне, но и к другим людям. Принять, согласиться, одобрить? С этим душа не в состоянии примириться. Естественно прощать то, что все-таки справедливо нами заслужено. А если оно не Божье, если оно не имеет права на существование, как быть? «Не ненавидящыя ли тя, Господи, возненавидех, и о вразех твоих истаях; совершенною ненавистью возненавидех я, во враги быша ми» (Пс.138, 21-22)





У многих из нас есть ситуации в жизни, которые мучают годами, мучают невозможностью простить даже уже умерших близких родственников. Теоретически понятно, что надо простить, но как это воплотить?


Люди, и в том числе наши близкие, делают иногда вещи, которых не должно быть. Но здесь мы опять встречаемся с недостатком своей любви, даже такой простой, как чувство жалости. Мы недостаточно их жалеем – наших обидчиков. Напротив того – осуждаем, то есть, оказывается, что мы – судьи, а они – наши подсудимые. Разве к этому призвал нас Господь? Он учил иному: «Не судите, да не судимы будете». Мы не заметили, как стали теми, кем нам категорически запрещено быть. Только Господь может судить, судить по праву Творца и Избавителя, и никто другой, «Его же милость безмерна и человеколюбие неизреченно». Нам же кажется, что обида, боль, а иногда и многие издевательства, которые мы испытали, дают нам право быть судьей. Не дают. Но, оказавшись в состоянии обиды, мы оказываемся в состоянии судьи. Это очень опасно. Это значит, что мы нарушили основополагающие отношения жизни, подвели себя к запретной черте. Мы своими обидами сами выводим себя за границы Церкви, из-под ее покрова, а Господь нас жалеет, терпит, старается удержать в лоне Церкви и спасти. Чья воля окажется сильнее?

Жизнь с обидой. Мы почти все носим в себе: кто-то малую, а кто-то большую обиду. Само устройство грешной жизни таково, что обиды эти, ежедневные и ежечасные, все больше множатся, а люди все меньше и меньше друг друга понимают и все меньше умеют учитывать состояние, я уж не говорю об интересах другого. Это происходит и с церковными людьми, потому что Церковь не в безвоздушном пространстве существует, а в реальном падшем мире, который все больше близится к своему концу. Нам все труднее быть христианами, скорее не потому, что труднее на службы ходить, или сочетать службы с работой, посты и молитвенное правило с сумасшедшим ритмом города, а потому что труднее всего – понять и простить.

Господь не случайно сказал: «Аще отпущаете человеком согрешения их, отпустит и вам Отец ваш небесный: Аще ли не отпущаете человеком согрешения их, ни Отец ваш отпустит вам согрешений ваших», эти слова читаются на прощеное воскресение перед Великим постом. Поэтому прощение обид для нас, православных Божьих людей, даже не обсуждается. У нас нет никакого другого варианта. Но наше недостаточное христианство не дает нам это сделать. Потому что мы слишком хорошо знаем – как нужно жить, эту меру накладываем на поступки ближнего и выносим вердикт: «Он – преступник». Но если в зале суда оглашением приговора всё заканчивается, то для нас всё только начинается.

Это фантастически трудная вещь – как существовать с этой преступной неправильностью? С безбожием соглашаться нельзя, это противно нашей природе. Если согласимся, станем лицемерами, и вообще не христианами. Соглашаться – запрещено, но принять – и можно и нужно. Это противоречие на простейшем уровне не разрешается. Оно разрешается только в пути, в работе, в жизни. Этот путь, во-первых, заключает в себя таинства, службу, как центр духовной жизни. Там мы больше всего и лучше всего понимаем, какими мы должны быть. Во-вторых, молитва домашняя. И пост. В-третьих, помощь ближнему. Это все орудия, условия для того, чтобы мы не сбились с дороги. Если мы будем держаться Божьего церковного пути, в одной лодке, в одной семье Божией, то мы придем все-таки к разрешению этого противоречия и простим и, действительно, примем ту боль, которую нанесли нам наши близкие. Мы, наконец, сможем простить обиды.

Существуют так называемые вечные вопросы. Чего люди хотят от жизни? Что побуждает людей действовать? Ради чего они учатся, работают, делают карьеру или, напротив, уезжают на теплый песок куда-нибудь к южному морю? Для чего люди завязывают и расторгают знакомства, вступают в брак или разводятся, пьют или бегают трусцой, обращаются к психологам или глотают транквилизаторы? Нам могут ответить: я, мол, хочу заработать на новую машину, или получить место топ-менеджера, или выбраться из депрессии, или наконец-то встретить женщину, с которой буду счастлив. Но какова окончательная цель всего этого?


Зачем нам все эти автомобили, высокие посты, браки и разводы? Наверное, мы не ошибемся, если предположим, что люди ответят, что они хотят быть счастливыми. Ничего нового в этом нет. Французский мыслитель XVII века Блез Паскаль (1623–1662) сказал: «Все люди стремятся к счастью — из этого правила нет исключений; способы у всех разные, но цель одна... Счастье — побудительный мотив любых поступков любого человека, даже того, кто собирается повеситься».

Но если мы посмотрим на то, каким образом многие люди стремятся реализовать свои стремления к счастью, мы обнаружим довольно странную вещь. Люди прилагают огромные усилия к тому, чтобы добиться богатства, успеха и известности, и полагают именно их воплощением сбывшейся мечты. Однако, глядя на тех, в чьей жизни эта мечта уже сбылась, мы обнаружим, что они вряд ли счастливы.

Некоторое время назад СМИ сообщили о самоубийстве Александра Мак-Куина — знаменитого британского модельера, владельца шикарных магазинов, пробившегося из бедности и безвестности к вершинам богатства и славы.

Мак-Куин — вроде бы совершенный образец успеха для современного общества: человек, который всего добился своим трудом и талантами, богатый, здоровый, знаменитый, признанный, плавающий на яхте по шикарным курортам. Да ведь множество народу душу продаст за такую жизнь, а может, даже и продает изо дня в день! Но этот человек оказался настолько несчастным, что убил себя. Стоило ли карабкаться по лестнице успеха, чтобы повеситься на ее последней ступеньке?

Другой пример сбывшейся мечты — знаменитый певец Майкл Джексон, который добился всего, о чем мечтают миллионы подростков (и не только подростков) по всему миру, — это и вспышки софитов, и ревущие толпы поклонников, и горы денег, и собственное поместье, и лицо, которое узнаёт весь мир... И ранняя смерть в горьком одиночестве.

Журналы, которые так любят сплетни из жизни богатых и знаменитых, раз за разом сообщают, что такой-то миллионер судится с бывшей женой, что некая поп-звезда очередной раз лечится от алкоголизма, а еще один кумир миллионов умер от передозировки наркотиков.

Но это верно не только в отношении знаменитостей. Человек добивается продвижения по службе, подсиживает начальника, распихивает конкурентов, но оказывается ли он счастливым? Надолго ли ему хватает ощущения триумфа после того, как он добьется своего? Кто-то уезжает в другую страну, думая, что-де наконец-то обрел счастье, но очень быстро выясняется, что счастье это оказывается недолгим. Как часто люди думают: «Ах, если бы я только получил то или это — либо больше денег, либо другую должность, либо другую жену (или мужа), либо иную страну, — тут бы ко мне и пришло счастье!» Но вот они зарабатывают деньги, или делают карьеру, или меняют жен (или мужей), или переезжают в другие страны, но вместе с этим переживают одно горькое разочарование за другим — а счастье так и не приходит.

Что же это такое — подлинное прочное счастье? Как ни странно, люди об этом обычно не думают. Они могут тщательно обдумывать, какую марку бытовой техники выбрать или на какой курорт поехать, ожидая, что это сделает их немного счастливее, но совершенно не задумываются о том, какую жизнь надо выбрать для того, чтобы обрести счастье. Такова уж наша общая беда — мы думаем обо всем на свете, кроме того, что действительно важно. Но давайте же попробуем исправить эту ошибку и постараемся поразмыслить о том, что такое счастье и что может сделать нашу жизнь счастливой.




Слово «счастье» в обычном языке может означать две вещи. Мы можем сказать, что «Николай счастлив в браке» и что «напившись, Петр целых двадцать минут чувствовал себя совершенно счастливым». Чувствовать себя счастливым и быть счастливым — не одно и то же, — точно так же, как чувствовать себя хорошо и быть здоровым, — разные вещи. Человек может чувствовать себя прекрасно в то время, как смертельная болезнь разъедает его внутренности, и некоторые болезни особенно опасны именно отсутствием болевых симптомов. Человек же болезненно мнительный, напротив, может ощущать всяческие боли и недомогания, когда физически он в полном порядке. Разумеется, обычно между «здоровьем» и «хорошим самочувствием» есть связь, но «почувствовать себя лучше» и «выздороветь» — это не совсем одно и то же. Можно чувствовать себя лучше, приняв наркотик, но это только отдалит нас от подлинного исцеления.

Поэтому для разговора о счастье нам важно понять — что это такое? Это просто ощущение, вызванное присутствием эндорфинов в коре головного мозга, или само это ощущение должно отражать какую-то более глубокую реальность?

Человек в состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения может чувствовать себя на верху блаженства, но мы понимаем, что он несчастен: пройдет совсем немного времени, и он сам это поймет. Человек, который любит и любим, может переживать и огорчения, но на самом деле он счастлив, его чувство счастья отражает реальное положение дел.

Чтобы понять разницу, представьте себе, что нейрофизиология (наука, изучающая деятельность мозга) совершила одно очень важное открытие: человеку можно вживить электроды в мозг и искусственно вызвать у него ощущения счастья, восторга, упоения, причем гораздо более сильное, чем вызываемое наркотиком, но при этом лишенное похмелья и других неприятных побочных эффектов. Будет ли человек, переживающий такую эйфорию, подлинно счастливым?

И чего мы ждем, когда мы ищем счастья, — чувства, ощущения счастья или чего-то другого, свидетельством чего должно быть это чувство? Ответ на данный вопрос зависит от того, во что мы верим в отношении устройства мироздания. И действительно, устройство мироздания — самый практический вопрос на свете, и всё — в том числе, конечно, и счастье — зависит от того, как мы на него отвечаем.
Есть известный афоризм: «Человек создан для счастья, как птица для полета». Но эта фраза уже предполагает, что у человеческой жизни есть предназначение, поскольку человек «создан» (а не появился случайно и бессмысленно), и создан «для», то есть с определенной целью. В этом случае у человека есть подлинное предназначение, а поэтому быть счастливым — значит найти это предназначение и соответствовать ему. Часть этого предназначения состоит и в том, чтобы любить и быть любимым.

Но есть другая точка зрения: человек возник случайно, и никакого «для», никакого замысла в его существовании нет; в этом случае человек не создан для счастья — он вообще не создан, а явился на арене мироздания в результате каких-то случайных и бессмысленных процессов. Вот как излагает эту точку зрения французский ученый, атеист Жак Моно: «Вселенная вовсе не была чревата жизнью, равно как и биосфера — человеком. Наш номер случайно выпал в лотерее... человек одинок в равнодушной бескрайности вселенной, из которой он возник по воле случая». В этом случае «счастье» сводится к ощущениям, и поэтому бессмысленно спрашивать, соответствует ли оно нашему подлинному благу или нет — ибо никакого «подлинного блага и предназначения» не существует.

Если мы ищем подлинного счастья, нам стоит определиться, из какой картины мира мы исходим. И если мы созданы для счастья, то задаться вопросом: Кем? И если мы созданы Им для счастья, то именно Он и знает, как нам его обрести. Речь идет не о том, чтобы «искать утешения в религии» (какая нелепая фраза!), а о том, чтобы повернуться лицом к реальности — и, значит, лицом к Тому, Кто нас создал, и создал для счастья.



Один их советских лозунгов, повторяемый вновь и вновь и усвоенный многими, кажется, на уровне условного рефлекса, гласит, что религия отвлекает людей от поиска подлинного счастья на земле. Так формулирует это Максим Горький: «Религия всегда противилась тому, чтобы человек на Земле обладал счастьем, и потому за счастьем религия всегда посылала человека на Небеса». Иногда этот тезис усваивают и люди верующие — как будто Бог хочет, чтобы мы жили жалкой и несчастной жизнью на земле, чтобы потом утешиться, причем даже не небесами, а тем, чтобы мы избегли ада. Есть ли у нас основания для такой точки зрения?

На первый взгляд может показаться, что есть. Несомненно, что христианство требует соблюдения заповедей, то есть отказа от некоторых вещей, которые падшему человеку представляются желанными. Несомненно, что человеку внешнему часто кажется, что, последовав требованиям Евангелие, он многого себя лишит. Многие представляют себе христиан как людей несчастных и унылых, лишающих себя земных радостей в надежде на небесные награды. Немецкий мыслитель XIX века Фридрих Ницше даже построил целую теорию — одно время очень популярную — на том, что христиане якобы отвергают радости мести, самоутверждения, упоения властью и богатством, насилия и блуда по принципу «зелен виноград»: раз мы все равно лишены каких-то «радостей жизни», то давайте, в утешение себе, объявим их греховными.

Однако это картина противоречит некоторым твердо установленным научным фактам. Я не оговорился — научным, потому что ответ на вопрос, «несчастны ли верующие христиане», искали — и нашли — социологи. В ряде стран мира было проведено множество независимых исследований, которые должны были установить, что влияет на уровень счастья людей, то есть кто, по собственной оценке, воспринимает свою жизнь более счастливой. Итоги оказались несколько неожиданными: богатые люди не счастливее тех, кто просто имеет пищу и одежду; пожилые ничуть не менее счастливы, чем молодые (а по некоторым данным, счастливее).

Так что же влияет на уровень счастья? А влияют отношения с другими людьми: люди семейные счастливее одиноких, те, у кого много друзей, — счастливее тех, у кого их нет, и, что с некоторой неохотой признают неверующие исследователи, люди верующие и церковные счастливее тех, кто равнодушен к вере. Более того, верующие гораздо меньше склонны к депрессии, самоубийствам и злоупотреблению алкоголем и наркотиками; они легче переносят такие жизненные удары, как, например, потерю работы. Все это известно нам не от христианских апологетов, а от медиков, психологов и социологов, которые вовсе не ставят себе целью «продвижение» христианской веры.

В частности, профессор Эндрю Кларк из Парижской школы экономики занимался исследованием вопроса о том, что лучше всего помогает людям перенести потерю работы. На основании опроса тысяч жителей европейских стран он пришел к неожиданному выводу: помогает вера в Бога. Кроме того, он отметил более высокий уровень удовлетворенности жизнью у христиан. Как пишет он сам, «мы обнаружили, что верующие люди уже сейчас обретают награду, а не откладывают ее на будущее».

Это выглядит довольно неожиданно (а для твердых атеистов и вообще неприемлемо), но это так. То есть если вы хотите быть счастливее, верьте в Бога и соблюдайте Его заповеди. Конечно, неверующие исследователи подыскивают этому феномену какое-то «природное» объяснение: мол, верующие имеют сознание смысла и цели, чувство принадлежности и поддержки со стороны единоверцев и так далее, — но сам этот факт никто всерьез не отрицает. В какой-то мере это очевидно, ибо заповеди Божии удерживают нас от того, чтобы искать счастья там, где мы можем обрести только горе. Но вера дает и нечто гораздо большее — надежду на вечное счастье, отблески которого нам бывает дано пережить уже здесь.




Иногда говорят, что христиане «верят в загробную жизнь». Это не то чтобы неверно, но создает ложное впечатление. С понятием «загробная жизнь» у многих из нас ассоциируется унылое существование призрака, полупрозрачный силуэт которого витает над кладбищем. Библейское же откровение повествует о другом — жизнь, которую мы обретем, гораздо более реальна, подлинна и неизмеримо более счастлива, чем нынешняя. Как говорит апостол Павел, ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный. От того мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище (2 Кор 5:1–2). Мы действительно созданы для счастья, и для счастья гораздо большего, чем всё, о чем мы могли мы мечтать. Триединый Бог, Отец, Сын и Святой Дух, создал нас именно для того, чтобы разделить с нами ту полноту любви, радости, ликующей, переизбыточествующей жизни, которой обладает Он сам. Там мы поймем, что все доброе и прекрасное в этом мире, будь то человеческая любовь, красота природы, великая музыка или великие фрески, — это передавало послание оттуда, из нашего вечного дома, где нас с любовью ждет наша духовная семья: святые, ангелы, Матерь Божия и сам Господь и Спаситель наш Иисус Христос.

Если мы последуем путем веры и послушания, то окажемся там, где все наши скорби обернутся вечной радостью. Более того, даже сейчас, здесь, на земле, храня заповеди и уповая на помощь Божию, мы будем более счастливы, чем если бы пытались устроить жизнь по-своему. Чудовищная, абсурдная глупость греха состоит в том, что мы все время пытаемся искать счастья там, где можем найти только временные и вечные несчастья. Покаяние — это обретение здравого рассудка, когда мы обращаемся к нашему подлинному благу и предназначению — и к подлинному счастью.

Нередко приходится слышать речи о смысле жизни, о том, в чем должен он состоять и как мы должны расположить свою жизнь, чтобы она не была бессмысленной. Среди молодежи это одна из самых излюбленных тем. Но, говоря о смысле жизни, в большинстве случаев упускают из виду спросить себя: при каких условиях позволительно допускать смысл жизни, употребляя слово "смысл" не в произвольном расплывчатом значении, при котором с ним связывают то одно, то другое понятие, но всегда употребляя его в том общепринятом значении, в котором мы говорим о смысле любой вещи. Указанию этих условий, вернее - важнейшего из них, и посвящается это рассуждение. Вот почему я и озаглавил его "Условия допустимости веры в смысл жизни".

В Православной Церкви нам дана полнота истины, и все, что от нас требуется – припасть к ней, усвоить и передать другим без искажений – ни умаляя, ни прибавляя от себя никаких «новшеств». Единственное, что мы можем и должны обновлять в Церкви, – это самих себя. Обновлять от греха, страстей, совлекаться ветхого человека и облекаться в нового, о чем говорил апостол Павел: «Вы слышали о Нем и в Нем научились, – так как истина во Иисусе, – отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины (Еф. 4: 21–24).

Часто можно услышать, что христианское Писание испорчено: оригинал, мол, до нас не дошел, Иисус в свое время проповедовал одно, а его ученики (прежде всего Павел) добавили к его проповеди нечто свое, иное. Да и пресса периодически сообщает о находке какого-нибудь очередного “сенсационного” документа, представляющего евангельскую историю в совершенно ином свете… Так есть ли у нас подлинный текст Священного Писания?




Оригиналы библейских книг – то есть рукописи, выполненные собственноручно пророком Моисеем или апостолом Павлом – до нас, конечно же, не дошли. Материалом для письма в их времена служил папирус – широкие длинные листы, сделанные из стеблей растения, распространенного в дельте Нила и некоторых других заболоченных местах Ближнего Востока, или, гораздо реже, пергамен – особым образом выделанная кожа животных. Но пергамен был слишком дорог, а папирус слишком недолговечен – редко какая папирусная книга сохранялась дольше полувека.

По сути, все дошедшие до нас оригиналы древних рукописей – это обрывки частной переписки и деловых бумаг, выброшенных когда-то на египетские помойки (только в Египте сухой климат позволял им сохраниться), да надписи на твердых поверхностях (глиняных табличках, черепках, камне). А все древние литературные произведения дошли до нас в более поздних копиях. Первые известные списки поэм Гомера отстоят от смерти их создателя не менее чем на полтысячелетия. Рукописей “Илиады”, самого читаемого и чтимого в древней Греции произведения, до нас дошло немногим более шестисот, трагедий Еврипида – около трехсот, а шесть первых книг “Анналов” римского историка Тацита вообще сохранились в одном-единственном списке IX века.

Для сравнения: сегодня известно более пяти тысяч рукописей, содержащих те или иные части Нового Завета. Самые ранние из них были сделаны на папирусах в Египте на рубеже I-II вв. н.э., всего несколько десятилетий спустя после смерти апостолов. Они, в частности, содержат отрывки из Евангелия от Иоанна, написанного в самом конце I века.

Но откуда, собственно, известно, что та или иная рукопись действительно содержит оригинальный текст гомеровских поэм или Библии? В наше время подделку довольно легко обнаружить. Рукописи изучаются и сопоставляются – что касается Нового Завета, то этим занимается целый научный институт в германском городе Мюнстере. И потом, поддельными могут оказаться несколько манускриптов, но не тысяча.

Но даже в тех случаях, когда древний текст дошел до нас в одной-двух копиях, можно подтвердить или отвергнуть его подлинность на основании многих данных. Не путается ли автор в исторических деталях того периода, который описывает? Хорошо ли он знаком с географией места, где развивается действие? На каком языке он пишет, какие слова использует? Подтверждаются ли его свидетельства независимыми источниками? Цитируется ли его книга другими авторами, известна ли она читателям более позднего времени? Так что отличить подделку вовсе не так трудно, как кажется на первый взгляд.

В пяти тысячах дошедших до нас новозаветных рукописей встречаются некоторые разночтения (подробнее об этом мы расскажем в следующем номере журнала), но никакой иной Вести, кроме евангельской, мы в них не увидим. Ни в одной из них не написано, что Иисус не был сыном Божьим или не умирал на Кресте. Если все это – результат деятельности какой-то огромной банды фальсификаторов, работавших по всему Средиземноморью не позднее начала II века н.э., то, очевидно, в этом мире вообще невозможно создать никакую правдоподобную историю.



Библия говорит не только о Христе, но и о себе нечто принципиально иное, чем, к примеру, Коран. Это одна из тех очевидных банальностей, которую люди склонны забывать. Мусульмане верят, что Коран – откровение Божье, ниспосланное одному единственному человеку – Мухаммаду, записавшему его “под диктовку” Бога и ни единого слова не добавившему от себя. Поэтому для них любой земной текст Корана – всего лишь копия Корана небесного, подлинного Слова Божьего, выше которого на земле ничего нет, не было и не будет. Сначала был Коран, потом от него родился ислам. Поэтому, кстати, Коран, с точки зрения ислама, непереводим: любые его переводы – всего лишь вспомогательные пособия, а подлинным может считаться только арабский текст.

Для христианина же сошедшее на землю Слово Божие – это прежде всего не книга, а Личность, Иисус Христос, существовавший предвечно и основавший на земле свою Церковь. Рассказывают, что однажды православный священник в США встретился с уличным проповедником одной из протестантских конфессий. “Хотите, я расскажу вам про церковь, которая основана на Библии?” – радостно предложил тот. “А хотите, я вам расскажу про Церковь, которая написала Библию?” – ответил ему священник.

И он был прав, ведь Сам Христос не оставил нам никаких письменных текстов. Даже Евангелие сначала передавалось как устный рассказ, а послания были написаны разными апостолами (прежде всего Павлом) как пастырские наставления по разным конкретным поводам. И к тому времени, когда была закончена последняя книга Нового Завета, Евангелие от Иоанна, христианская Церковь существовала уже больше полувека… Поэтому, если мы хотим понять Библию, нам надо обратиться к христианской Церкви, ибо первична она.




Но с чего мы вообще взяли, что Библия – это Священное Писание? Может быть, это просто один из сборников древних сказаний, каких немало? Еще больше во все времена было людей, которые называли себя пророками, посланниками, христами – что же, каждому верить, сочинения каждого признавать Писанием?

Книга может стать Писанием только в общине верующих, которые признают ее авторитет, определяют ее канон (точный состав), истолковывают и, наконец, переписывают. Христиане верят, что все это происходило не без участия Святого Духа, Который говорил в авторах библейских книг, и помощь Которого необходима нам сегодня для верного понимания этой книги. Но Дух не отменяет человеческой личности – скорее наоборот, Он позволяет ей раскрыться во всей полноте.

А поскольку процесс этот разворачивается в истории, христианству чуждо представление о раз и навсегда данном Откровении, которое все последующие поколения могут только исполнять. Нет, как Христос – воплотившийся Сын Божий, так и само христианство воплощается в нашей земной истории, при всем своем внутреннем единстве приобретая какие-то новые черты и особенности в каждом поколении и в каждом народе.

Поэтому и новозаветный канон – список книг, входящих в Новый Завет – сложился не сразу. Так, на Востоке долго относились с некоторой настороженностью к книге Откровения, вероятно, из-за ее мистического характера, а на Западе – к Посланию апостола Павла к Евреям, потому что и по стилю, и по содержанию оно заметно отличается от других его посланий (хотя и не противоречит им). Впрочем, добавляли христианские богословы, если он даже и не писал этого послания , его в любом случае написала Церковь.

Но что касается Евангелий, то здесь все просто. С самого начала Церковь знала те четыре Евангелия, которые и вошли в канон Нового Завета, и никаких других мы ни в одном дошедшем до нас списке не обнаружим. Именно в них Церковь видела знакомый и любимый облик Христа, и ничего другого ей просто не было нужно.

Ориген уже в начале III в. перечислял эти четыре Евангелия, “которые только безоговорочно и принимаются в Церкви Божьей”. А в IV в. Кирилл Иерусалимский указывал: “В Новый Завет входят только четыре Евангелия, а остальные носят ложные названия и вредоносны. Манихеи написали Евангелие от Фомы, которое, пороча благости имени Евангелия, губит души простаков. Принимайте также Деяния двенадцати апостолов и с ними семь Соборных посланий: Иакова, Петра, Иоанна и Иуды; и как печать на всех них и последних трудах учеников, четырнадцать Посланий Павла”.

Правда, ранние христиане иногда наравне с этими почитали и некоторые другие книги, написанные почти в то же самое время и продолжавшие апостольскую традицию, например, “Пастырь” Ерма или послания Климента Римского. Сегодня такие книги, не вошедшие в Библию, но стоящие как бы на ее границе, принято называть апокрифами. Они вполне согласуются с Новым Заветом и совершенно не претендуют на какую-то сенсационную версию евангельской истории.

Окончательно новозаветный канон сформировался только к концу IV века и вот уже 17 веков практически во всех христианских церквах насчитывает те же самые 27 книг, причем этот вопрос никогда и нигде не был спорным (единственное экзотическое исключение – Эфиопская церковь, которая добавила к нему несколько ранних апокрифов). По каким же критериям именно эти книги были признаны каноническими? Ведь тот же апостол Павел, например, написал еще и Послание к Лаодикийцам, а некоторые отвергнутые церковью Евангелия носят имена апостолов Петра, Фомы и Иуды (не Искариота) – отчего же они не были включены в канон? И почему, напротив, в него вошли Евангелие от Луки и Деяния святых апостолов, хотя сам их автор вовсе не был свидетелем земной жизни Христа?

Дело в том, что статус книги вовсе не зависит от статуса ее предполагаемого автора. В древности к “авторскому праву” вообще относились проще, давая знаменитые имена книгам, написанным уже после смерти тех, кто эти имена носил. Так один из самых первых сборников христианских гимнов называется “Оды Соломона”, хотя никто, естественно, и не думал, что их мог написать сам царь Соломон. Так что Евангелия, носящие громкие имена апостолов, на самом деле могли быть написаны и кем-то другим. Не в авторстве дело – Церковь признавала Священным Писанием те книги, в которых она, как в зеркале, узнавала наиболее полное и точное изложение своей веры. И никакими внешними критериями объяснить ее выбор невозможно.

А вот с Ветхим Заветом ситуация сложнее. Его канон у разных христианских общин имеет различия. Так, Русская Православная Церковь признает 50 книг, примерно столько же (с минимальными отличиями) насчитывают другие православные и католики, которые следуют традиции ранней Церкви. Иудеи же, чей канон окончательно сложился к концу I в. н.э., уже после разделения с христианством, насчитывают в Танахе (так они называют Библию) 39 книг. Протестанты еще со времен Реформации следуют в отношении Ветхого Завета иудейскому канону, поэтому в их издания Библии тоже не входят Премудрость Сираха, Товит, Иудифь, Маккавейские и некоторые другие книги, которые, впрочем, вполне согласуются по содержанию с остальными книгами Ветхого Завета. Католики называют эти книги второканоническими, протестанты – апокрифическими, а православные – неканоническими. Тем не менее, в православные издания Библии они обязательно включаются, поскольку их признавали частью Писания древние христиане.



Книги, где излагалась иная версия библейской истории и проповедовалась другая вера, существовали давно, и никто не делал из этого секрета. Но Церковь последовательно провозглашала их ложными или, по меньшей мере, сомнительными и не включала в состав Библии. Помимо апокрифов, стоящих как бы “на грани” Священного Писания и вполне согласующихся с ним (как те же послания Климента Римского или Игнатия Антиохийского, младших современников апостолов), с первых веков христианства существовали “альтернативные священные истории”, зачастую противоречащие не только Библии, но и друг другу. Так что Дэн Браун (автор нашумевшего “Кода Да Винчи” – прим.ред.) далеко не первый.
Канонические Евангелия, например, почти ничего не говорят о детстве Иисуса – только Лука рассказывает об одном эпизоде, когда родители потеряли Его в Иерусалиме, а потом нашли в Храме. Но неужели не интересно, что происходило с Ним от рождения до того момента, когда Он вышел на проповедь? Так возникает “Евангелие детства”, приписываемое апостолу Фоме. Вот отрывки из него:
«После этого он снова шел через поселение, и мальчик подбежал и толкнул его в плечо. Иисус рассердился и сказал ему: ты никуда не пойдешь дальше, и ребенок тотчас упал и умер… Учитель написал алфавит и долго спрашивал о нем. Но он не давал ответа. И Иисус сказал учителю: если ты истинный учитель и хорошо знаешь буквы, скажи мне, что такое альфа, и я скажу тебе, что такое бета. И учитель рассердился и ударил его по голове. И мальчик почувствовал боль и проклял его, и тот бездыханный упал на землю. А мальчик вернулся в дом Иосифа. И Иосиф был огорчен и сказал его матери: “не пускай Его за дверь, ибо каждый, кто вызывает Его гнев, умирает”».

Похож ли такой “Иисус” на Того, Кто убеждал, а не наказывал, исцелял и воскрешал, а не убивал, терпел побои, а не разил своих врагов? Скорее, тут перед нами не слишком добрый колдун, который не терпит ни малейших возражений. Ничего удивительного, что Церковь не узнала такого Христа, и отвергала книгу как недостоверную.

Таких текстов было немало в древности, продолжают их находить или сочинять и сегодня (тот же Дэн Браун). Причем, нередко оказывается, что новое сочинение повторяет старые идеи – так, сегодняшние теософы нередко берут на вооружение старинные трактаты гностиков. В свое время эти книги вполне могли быть популярны, но, в отличие от Библии или Корана, они не стали Священным Писанием сколь-нибудь жизнеспособной общины. Даже заняв на время умы людей, они неизбежно уходили в небытие.
Конечно, канонические Евангелия содержат не все изречения и подробности жизни Иисуса. Даже Деяния Апостолов (Деян. 20, 35) цитируют одно изречение, отсутствующее в Евангелиях: “блаженнее давать, нежели принимать”. Наверняка в некоторых апокрифических книгах тоже содержатся какие-то вполне достоверные детали. Но если эти книги в целом не отражают того образа Христа, который знаком Церкви, то трудно доверять им и в частностях.

Что поделать, слишком уж легко люди поддаются искушению использовать Благую Весть в сиюминутных пропагандистских целях. Но Евангелие живо и действенно, несмотря на все эти попытки, и всегда останется таким, потому что оно и есть подлинное Слово Божие.

Когда мне позвонили из редакции с просьбой написать о проблеме разводов с точки зрения пастырской практики обычного московского священника, то попросили сделать акцент на конкретных примерах разводов, с которыми мне приходилось сталкиваться. И я вдруг понял, что никаких примеров привести не могу. Это может показаться странным, потому что трагедия краха семейной жизни — как раз одна из самых распространенных причин обращения к Церкви. Чтобы пояснить свою мысль, я хочу вспомнить два случая. Несколько лет назад в одной частной школе, где я вхожу в состав Попечительского совета, решался вопрос о выборе учебника по английскому языку. Среди прочих был предложен очень хороший современный учебник известнейшего английского издательства. Материал там был разбит по темам, соответствующим разным языковым ситуациям, в которых может оказаться ученик, — школа, спорт, транспорт и т. п. Естественно, была среди них и отдельная тема, посвященная семье. Она делилась на три смысловых блока: «дружба» (в специфическом аспекте — boyfriend, girlfriend), «брак» и… «развод»! Учебник ужаснул меня тем, что такое представление о семье выглядело в нем абсолютно естественным. Как же должна была измениться наша жизнь, чтобы учебник иностранного языка стал считаться неполноценным без изучения темы развода в разделе, посвященном семье?

Другой случай произошел на совместной студенческой конференции богословских факультетов ПСТГУ и Университета Гумбольдта, г. Берлин. Один молодой немецкий студент, очень искренний и горячий, собиравшийся служить лютеранским пастором в одной из африканских стран, рассказывал мне о разводе в семье женщины — лютеранского епископа г. Берлина. Этот студент как раз и удивил меня тем, что назвал ее развод очень важным примером для… современных христиан. Когда я высказал свое удивление, студент с готовностью пояснил, что видит здесь пример того, как вести себя по-христиански в ситуации развода.

Подобные «примеры» меня очень пугают. При таком понимании в слове «развод» начинает звучать что-то нормативное, делающее развод чем-то не только обычным, но и естественным. Развод здесь понимается уже просто как определенная стадия развития семьи, некий самостоятельный период жизни человека. На самом же деле это совсем не так. И пример развода привести нельзя как раз потому, что любой пример, по определению, должен представлять из себя что-то цельное и законченное. В ситуации развода это невозможно. Если семейная пара разводилась, но семью в конце концов удалось восстановить, это пример не развода, а ошибок в семейной жизни и путей их преодоления. Таких примеров можно привести сколько угодно — многие состоявшиеся, счастливые семьи воцерковились именно в такой критический момент. Если развод состоялся, но человек сумел создать другую семью и преодолеть последствия развода — это пример покаяния и второго брака, но никак не развода. Если человек после развода больше не создал семьи, но сумел преодолеть его последствия иным способом — это важный пример полноценной одинокой жизни, но никак не развода. А если ситуация развода осталась не преодоленной, то это вообще не пример — потому что примеривать нечего.

Таким образом, тема развода распадается на две части, каждая из которых имеет большое самостоятельное значение. Первая часть — это современная семейная жизнь, набор типических ошибок и ложных стереотипов, которые могут привести к ее краху, и способы преодоления этих ошибок. Вторая часть — это преодоление кризисных ситуаций, которые возникли в результате развода.

Преодоление последствий развода — тема огромная, включающая в себя множество аспектов: сами бывшие супруги, их дети, их родители и т. д. Единственное, что можно выделить как объединяющее все эти аспекты вместе, — это необходимость покаяния. Покаяния в истинном, глубоком смысле этого слова. Это и осознание своей вины в создавшейся ситуации, и понимание того, что свою вину ощущаешь не полностью, и прощение обид, и твердое намерение больше никогда не делать ничего из того, что хотя бы отдаленно могло привести к подобной ситуации. Это некое качественное изменение своей жизни, но не внешнее — развод, разъезд, раздел имущества, новая социальная роль или статус, а внутреннее — готовность воспринимать себя, свою жизнь, своих близких по-другому, не так, как раньше. Наконец, это качественное изменение жизни обязательно требует от человека какой-то жертвы. Он что-то должен сделать не для себя. Кому-то послужить, что-то отдать. Часто именно это последнее условие оказывается очень трудноисполнимым. Каждому московскому священнику знаком тип разведенной современной женщины без детей, занятой на высокооплачиваемой работе, которая постоянно скорбит о том, что эта работа съедает всю ее жизнь и что она хочет чего-то совсем другого. Только это другое никак не получается, потому что все занято работой, походами в фитнес-клуб и времени на то, чтобы кому-то помочь, поучаствовать в какой-то волонтерской работе, просто нет. На предложение поменять работу всегда следует аргумент, что ведь тогда денег будет меньше.

Готовность к самопожертвованию — это не только главное условие преодоления последствий развода. Это и главное условие успешной семейной жизни, и, наверное, одна из главных проблем и ошибок в семейной жизни — это неспособность что-то отдать, чем-то пожертвовать. Эта жертвенность пронизывает семейную жизнь во всех ее проявлениях, от самых элементарных, до самых глубоких и возвышенных. Одна прихожанка нашего храма, — ныне покойная, дочь царского генерала, прожившая трудную жизнь и имевшая очень счастливую семью, детей и внуков, — в разговоре с другой женщиной, гораздо моложе нее, вдруг узнала, что та оставила в браке свою девичью фамилию. Выяснилась и причина такого решения — не хотелось менять множество документов в университете, где учились вместе молодожены. Хорошо помню, как, услышав это, пожилая дама заметила в весьма резкой и, надо сказать, обычно не свойственной ей манере: «Мне и в голову такое прийти не могло, я своему мужу не только фамилию, я ему всю жизнь отдала, какие тут могут быть трудности с документами». Конечно, фамилия — далеко не самый важный вопрос семейной жизни, гораздо важнее готовность делить вместе абсолютно всё: и самое важное, и второстепенное.

Эта идея самопожертвования современному человеку чужда и часто совсем непонятна. Готовность что-то потерпеть становится чрезвычайно редким качеством, а без него семьи вообще быть не может, можно и не пытаться. Недавно другая прихожанка нашего храма родила ребенка в самом современном роддоме в Москве. Ей там очень понравилось — прекрасные условия, замечательные врачи, все очень вежливые, всегда готовы помочь. В частности, это стремление сделать пребывание в роддоме комфортным выражается еще и в том, что на любом этапе родов врачи готовы сделать эпидуральную анестезию, чтобы роды были абсолютно безболезненными для матери. Наша прихожанка побоялась делать анестезию, чтобы не повредить ребенку, а потом врач сказала ей, что не помнит, когда в последний раз принимала естественные роды. Один пожилой и мудрый священник сказал мне на это, что современный человек — это «человек анестезированный» или, если точнее и по-русски, — «человек отмороженный». Он не хочет чувствовать боли, но значит не способен почувствовать и чужую боль, и радость, и любовь. В основе любой кризисной ситуации в семье лежит эта неготовность к жертве. Когда люди вступают в брак, они всегда готовы что-то отдать другому, но весь вопрос в том, что именно. Проблема в том и состоит, что брак всегда требует от тебя чего-то большего, чем то, что ты был готов отдать. Это всегда преодоление себя. Брак всегда требует больше сил, чем у тебя есть. Эта простая мысль была очевидной для наших предков, живших в православной стране и твердо знавших, что брак — это Таинство, требующее помощи Божией и превосходящее человеческие усилия. Но эта простая мысль является полной неожиданностью для большинства современных людей. Вступая в брак, современный человек чувствует себя обманутым — он не соглашался на такие жертвы!

Острой проблемой является отсутствие традиции семейной жизни. Об этом говорят все — политики, социологи, психологи, демографы. Говорят о том, что в изменившемся мире не могла не поменяться и семья, что это неизбежно и даже нормально. Все по-разному оценивают этот факт. С точки зрения обычной приходской практики это отсутствие традиции выглядит просто катастрофическим. Разговаривая с молодыми людьми, которые приходят венчаться, я все чаще убеждаюсь, что им приходится говорить о совершенно элементарных вещах, казалось бы, самоочевидных для любого, кто жил в нормальной семье. Например, таким откровением бывает правило о том, что нельзя ни одного раза за всю семейную жизнь лечь спать или уйти на работу, не помирившись. Приходится объяснять, что для этого и молятся Богу вечером, чтобы день закончить в мире, а мирятся друг с другом, чтобы эту молитву Бог услышал. Можно привести и множество иных примеров. Иногда просто не знаешь, чтó из обычного набора прописных истин окажется откровением для этих молодых людей. Таким образом, проблема не только в том, какая модель семьи формируется в современном обществе, но еще и в том, что сам механизм передачи элементарного духовного опыта оказывается разрушенным.

Наконец, хочется сказать, что есть и другой парадокс семейной жизни. Он состоит в том, что хорошие семьи всегда были и есть, несмотря ни на что — на отсутствие традиции, социальной и общественной поддержки и чего бы то ни было еще. Этот парадокс выражается не только в способности семьи преодолевать недостаток внешних условий ее существования. Семья может преодолевать и внутреннюю, собственную недостаточность. Я был однажды свидетелем, как старый и очень опытный духовник утешал молодого человека, имевшего огромные внутренние трудности в семье. Они с женой очень разные, друг другу мало подходят, оба наделали кучу ошибок, оба не знают, как жить дальше.

Батюшка сказал ему: «Ты потерпи, только первые двадцать пять лет будет трудно, потом станет легче». Это было лет десять назад. Я до сих пор не скажу точно, что в этой фразе было сказано в шутку, а что всерьез. Точно я знаю только одно, что они до сих пор вместе и что действительно «стало легче». Поэтому я кончу тем, с чего начал: никакой развод никогда и никому нельзя привести в пример.

"Всякое прикосновение мужчины и женщины неприлично, если оно не стоит на основе любви; всякое сладострастье под тенью великих крыльев любви - целомудренно. Для любви нет грязи, нет низости, нет позора. Это - свет, который освещает все; это - тепло способное разогреть лед; это - мед, который уничтожает всякую горечь. Любовь освещает все, до чего рукой, взором или мыслью коснулся тот, кого мы любим".

Эти слова сказаны не современным романистом, а одним из величайших церковных богословов, аскетов и мистиков - святителем Григорием Назианзином, жившем более полутора тысяч лет назад, в IV веке.

Во-первых, я не люблю интернет-дискуссий. Не потому что считаю Интернет чем-то плохим (я пользуюсь сетью для научной работы), просто мне кажется, что это не самое удачное средство для общения.

Во-вторых, священники не любят говорить о чем-то серьезном, если это разговор "просто так": Происходит некоторая профанация того, что тебе очень дорого, а может быть даже и больно. Такая профанация ничего хорошего принести не может. Конечно, я не хочу сказать, что участники дискуссии как-то неискренни или несерьезны, но глубоко уверен, что личный разговор со священником в храме и самая прекрасная, остроумная и искренняя реплика на сайте - это совсем разные вещи.

В-третьих, ни один серьезный врач не будет давать рекомендаций "за глаза", и ни один священник не будет давать никаких формальных оценок и советов, если он не почувствовал той проблемы, с которой пришел человек, т. е. не стал ее соучастником, со-чувствующим.

В-четвертых, священник должен быть очень бережным по отношению к духовному миру каждого человека. Нельзя оказывать давление или духовное насилие: человек должен оставаться духовно свободным в своем выборе. Согласитесь, что это почти невозможно, когда нужно давать критический комментарий к искренним словам человека, отражающим его глубокие внутренние переживания, не чувствуя ни его реакции, ни той боли, которая, может быть, скрыта в этих словах.

Наконец, у меня нет ни опыта, ни достаточно знаний для того, чтобы быть экспертом в вопросах семьи и брака: мне чуть больше тридцати лет, я служу священником всего только восемь лет, женат - только девять и у нас только трое детей.

На последнем хотелось бы остановиться подробнее. В дискуссии многие участники очень смело ссылались на свой личный опыт семейной жизни. Это сделано явно искренне и серьезно, поэтому звучит убедительно и вызывает уважение. Но мне всегда страшно ссылаться на свой собственный опыт, во-первых, потому что не хочется говорить публично о том, что слишком дорого, а во-вторых, потому что настоящая любовь всегда абсолютно исключительна и совершенно уникальна, не похожа ни на какой другой, чужой опыт любви. Библия говорит об этом так: "Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к сердцу женщины". У Шекспира на совет "полюбоваться другими" Ромео отвечает:


Настоящая, единственная любовь у каждого человека всегда "лучше всех", особенная, новая и разная, только грех и блуд всегда совершенно одинаков и скучен.

Почему же я все-таки согласился высказаться? Во-первых, мое согласие что-то сказать вызвано тем, что к каждому священнику (даже самому молодому и неопытному) и ко мне в том числе, обращались, постоянно обращаются и будут обращаться люди, которые прошли через опыт блудного сожительства. Они бывают в ужасе от того, что ощутили всю силу уничтожительного влияния греха на свои чувства, сердце и вообще на все силы и способности своей души. Их бывает очень жалко, а иногда за них страшно, особенно, когда они сами до конца не осознают, какие они жалкие неудачники. Во-вторых, в дискуссии прозвучали слова "никому ведь от этого не плохо" (имеется в виду от того, что люди сожительствуют, а не женятся), но вот это как раз совсем неверно! Плохо от этого многим. Не только мне лично - я могу потерпеть, но и моим детям, а этого я терпеть не имею права.

Конечно, хотелось бы как-то объяснить взгляд Церкви на проблему брака и сожительства, но в краткой реплике-комментарии выразить учение Церкви во всей полноте невозможно. Поэтому мне хочется, прежде всего, предупредить, что возможны какие-то неясности или неточности. Из-за них может показаться неубедительной сама позиция Церкви в данном вопросе. На самом деле это не так, это только значит, что я плохо объяснил и нужно попытаться самому вникнуть в проблему более глубоко.

Церковь никогда не считала чем-то самим по себе греховным физические отношения между полами. Напротив, древние церковные правила называют грехом отношение к физическому общению супругов, как к чему-то гнусному. "Всякое прикосновение мужчины и женщины неприлично, если оно не стоит на основе любви; всякое сладострастье под тенью великих крыльев любви - целомудренно. Для любви нет грязи, нет низости, нет позора. Это - свет, который освещает все; это - тепло способное разогреть лед; это - мед, который уничтожает всякую горечь. Любовь освещает все, до чего рукой, взором или мыслью коснулся тот, кого мы любим". Эти слова сказаны не современным романистом, а одним из величайших церковных богословов, аскетов и мистиков - святителем Григорием Назианзином, жившем более полутора тысяч лет назад, в IV веке.

Что же тогда Церковь не приемлет? К чему относится с абсолютной бескомпромиссностью и называет грехом? В процитированных словах святителя Григория на это есть очень ясное указание - это то, что "не стоит на основе любви". Действительно, вы не найдете в Евангелии какого-то формального списка грехов или перечисления поступков, которые являются грехом. Потому что никакого формального определения греха нет и быть не может. Грех - это то, что мешает человеку любить Бога и близких. Это то, что разделяет людей, то, что делает человека бесконечно одиноким. Это единственное точное определение греха. Из него со всей очевидностью и неизбежностью вытекает та бескомпромиссная позиция, которую Церковь занимает по отношению ко всякому злу и греху. Она не может одобрять или благословлять никакие отношения между людьми, которые ведут к разделению, разрыву, и называет их греховными.

Нужно обязательно понять, что Церковь называет отношения между людьми греховными не тогда, когда они противоречат каким-то формальным установлениям, а когда они ведут к разделению и одиночеству.

С этой точки зрения можно попытаться прокомментировать реплики в предлагаемой дискуссии. Но прежде чем это сделать, еще раз нужно оговориться, что очень не хочется с кем-то спорить и тем более кого-либо обличать. В особенности это касается Татьяны (которая является единственной "защитницей" "свободной" любви в дискуссии). Поэтому, когда я не соглашаюсь с какими-то словами участников дискуссии, это значит, что я оспариваю какой-то ложный стереотип, который в них отражается, но ни в коем случае не осуждаю их автора.

Продолжая тему понятия греха, хочу обратить внимание на слова в реплике Нины: "развод - это не столько грех, безобразие, плохое поведение, сколько горе". Слова в целом совершенно правильные, но в них есть оттенок, с которым можно поспорить. А именно: грех отождествляется с безобразием и плохим поведением и ему как бы противопоставляется горе. Так вот, на самом деле грех вовсе не всегда обязательно внешне безобразен, но зато это всегда горе и одиночество. Нужно помнить, что грех - это то, что противоречит любви и несовместимо с ней. Поэтому, когда мы пытаемся оценить отношения между людьми и понять, "греховные" они или нет, то нужно, в первую очередь, искать не внешних признаков (в поведении людей или форме отношений), а понять: помогают ли эти отношения учиться любить друг друга или ведут к нелюбви, к разрыву?

Когда эти отношения только начинаются, то слишком велика опасность что-то очень серьезно в них испортить. Точно так же, как какие-то болезни в период беременности могут быть причиной рождения больного ребенка или даже инвалида. В отношениях между мужчиной и женщиной самые страшные "болезни" любви, а может быть, даже "инвалидная" семейная жизнь часто являются результатом их ошибок в самом начале, в период знакомства или жениховства. Церковь это очень хорошо знает и поэтому с такой силой и болью предупреждает от этих ошибок и, в частности, призывает сохранять строгое целомудрие до брака.

Почему же физические отношения до брака - это всегда ошибка? Разве они не помогают друг друга лучше узнать и полюбить? Почему они противоречат любви и уничтожают ее? Приведу два крайних примера человеческих отношений. Любой нормальный человек понимает, что блудные отношения в форме насилия - всегда страшный грех и преступление против человека. Действительно, это самое страшное выражение нелюбви к человеку, это отношение к нему, как к вещи, т. е. лишенное какой бы то ни было духовной составляющей. Это самая крайняя форма эгоизма, о которой Церковь говорит как о смертном грехе, потому что это свидетельство того, что душа человека омертвела, он стал неспособен относиться к другому человеку с любовью.

На другом полюсе - физические отношения мужа и жены, в которых выражается и обогащается их абсолютное духовное единство и доверие друг другу, т. е. определяющей в этих отношениях всегда будет духовная составляющая. У нормальных супругов никогда не возникнет стремления разойтись, даже если физическая составляющая их отношений исчезнет (временно, в связи с рождением детей, или даже насовсем, в старости или в болезни). Это высшее проявление любви, самоотдачи, когда каждый готов отдать себя всего целиком с душой и телом в дар другому.

Сторонники "свободной" любви заявляют: "А мы где-то посередине!" И вот здесь Церковь отвечает со всей определенностью: "Середины не бывает: или всё или ничего". Действительно, если между мужчиной и женщиной есть хоть какой-нибудь, самый ничтожный оттенок этого страшного насильнического, т. е. блудного и греховного отношения, то любовь в их сердцах жить не будет, она будет более или менее быстро (в зависимости от глубины этого оттенка), но неуклонно разрушаться. Это обязательно приведет их к разрыву. Потому что их отношения изначально направлены не навстречу друг другу, а на себя, т. е. на разрыв. Поэтому это - грех. Этот оттенок может быть очень грубым: "Я не собираюсь на тебе жениться и не хочу о тебе заботиться". Он может быть очень тонким: "Знать, что любимый человек у тебя в долгу. Это на большого любителя". (Слова из дискуссии). Но в любом случае это всегда выражение какой-то неуверенности, какого-то неабсолютного доверия друг другу.

Итак, следующий вопрос - это чувство долга и доверия. Дискуссия в этом смысле меня удивила. Татьяна несколько раз высказалась в том смысле, что долг обязательно отягощает и затрудняет семейные отношения, "терзает" человека, а ее оппоненты считают, что долг
- это тяжелая, но необходимая составляющая любви. Это тоже большая тема, но мне кажется, что права Джульетта:

Мне не подвластно то, чем я владею. Моя любовь без дна, а доброта, Как ширь морская.
Чем я больше трачу, Тем становлюсь безбрежней и богаче.

Она прекрасно понимает, что есть один вид долга, который всегда радостно, легко и прекрасно бывает платить -это долг любви! Главное чудо любви в том, что чем больше ее отдаешь, тем больше ее становится. Более того, любовь требует этого чувства долга - чтобы ее на кого-то постоянно тратили, а если этого нет - она умирает.

Теперь о доверии. Этот вопрос в дискуссии звучит в двух формах. Во-первых, нужно ли требовать доверия от любимого? Татьяна пишет: "Люди, которых мы любим, являются членами нашего общества. Такого человека можно отпугнуть словами о том, что "или брак - или никак". При этом речь вовсе не обязательно идет о безответственном подлеце - просто сейчас принято относиться к свободным отношениям спокойно". Мимоходом замечу, что Татьяна, будучи женщиной, "великодушно" прощает "спокойных" мужчин, а я не могу так легко к этому "спокойствию" отнестись. Я точно знаю, что, по крайней мере, со стороны мужчины - это всегда подлость. Причем, когда это прямой обман ("я на тебе потом женюсь")! - это даже меньшая подлость, чем когда! мужчина "честно" заявляет: "Я на тебе точно не женюсь". Потому что в первом случае он хотя бы сам про себя знает что - "подлец", а во втором - считает себя честным и достойным человеком.

Вторая форма вопроса о доверии в дискуссии звучит так: "А могу ли я быть уверена в себе?" Это вопрос действительно важный. Как можно быть уверенным, что ты готов к абсолютному единству, верности, терпению? Наоборот, любой нормальный человек со всей силой ощущает свою неготовность и недостоинство. Только очень недалекий и гордый человек может сказать, что он уже готов любить свою жену так, каш требует Церковь, т. е. готов отдать за нее свою жизнь. К решению этого вопроса есть два подхода.

Сторонники "свободной" любви предлагают пробовать. В этом случае есть три варианта развития отношений. Первый и самый распространенный - когда люди разбегаются в разные стороны, с удовлетворением думая: "Хорошо, что не поженились, это была ошибка". Это всегда плохо. Если это действительно ошибка, то человек на всю жизнь получает неистребимый опыт ложных отношений, который будет ему всю жизнь мешать любить по-настоящему. Но гораздо страшнее другая возможность, а именно та, что никакой ошибки не было. Господь послал тебе этого человека, чтобы ты его любил вечной и прекрасной любовью, а ты сам своими руками, своим недоверием и "пробами" все кощунственно уничтожил. Отверг самый драгоценный дар или, если угодно, упустил свой единственный счастливый шанс, а другого может и не быть. Уверенность Татьяны, что "нужные друг другу люди" всегда найдутся, неубедительна. Можно много раз встречаться с "нужным" именно тебе человеком и не узнать его.

Второй вариант развития отношений описан Татьяной: "Было хорошо, а по заключении брака стало плохо". Это самый естественный ход событий, и сама Татьяна прекрасно его анализирует. Люди привыкают жить в недоверии друг к другу (пусть в самом-самом тонком и неуловимом недоверии, например таком, как "провокационная", по словам Сергея, мысль о возможности "встретить другого"). Потом они поженились, и что, их отношения в один день станут другими? Конечно, нет. Они сразу почувствуют дискомфорт, т. к. уже есть "привычка к греху", т. е. к ложным отношениям. В свое время публиковались результаты социологических исследований на эту тему. Браки, в которых сперва "пробовали", а потом женились, вопреки благим намерениям, распадаются в два раза чаще тех, где не "пробовали". Таким образом, "пробовать" - значит сознательно подвергать себя риску.

Наконец, третий вариант - это покаяние. Если грех - это то, что мешает любить, то покаяние, в самом общем смысле, это творческий поиск в любви, который обязательно требует изменения отношений, сознательного отхода от каких-то расхожих штампов и собственных стереотипов.

Таким образом, "пробы" - всегда путь отрицательный. Он не оставляет надежды на успех. В этом случае успех, т. е. настоящая любовь и доверие, могут возникнуть только через покаяние - отказ от "пробного" способа взаимоотношений.

Для верующего человека очевиден другой способ: зная свою немощь, просить помощи Божией. Для этого и существует Таинство венчания, когда свои сомнения и страхи, обоюдное стремление к прекрасной и абсолютной любви двое ищущих людей приносят Богу и просят, чтобы Он помог им всегда находить верный путь друг к другу. Это, конечно, вовсе не магическое средство для счастливой семейной жизни. Ничего магического в Церкви нет. Магия -это несвобода, а Бог и Его Церковь всегда оставляют человека свободным. Венчание - это благодатная помощь в вечном и радостном пути двоих любящих к Абсолютной Любви. Тогда это обретение друг друга получает вечную и абсолютную перспективу.

Если человек решился на то, что его любовь будет только абсолютной, уникальной и вечной, то он не только к "печати в паспорте" будет относиться с трепетом и благоговением. Он будет стараться не упустить ни одной мелочи, которая могла бы хоть как-то унизить его любовь, его отношения с тем, кого он любит.

Ведь брак - это понятие очень многогранное и сложное. Брак - это духовное общение, поэтому тот, кто любит и хочет любить по-настоящему, будет венчаться. Но брак это не только отношения между супругами. Настоящая любовь всегда стремится "перелиться через край". В чине венчания есть замечательная молитва о том, чтобы вступающие в брак свою любовь "подавали и требующим", т. е. тем, кому она очень нужна - своим родителям, родным, друзьям и знакомым, а потом и детям. Поэтому тот, кто любит, обязательно устроит для всех близких свадьбу. Наконец, брак -это и социальные, и материальные, и физические отношения, поэтому тот, кто хочет любить по-настоящему, не посчитает мелочью ни гражданский брак, т. е. его законную регистрацию, ни обустройство семейного быта, ни даже белое платье невесты и костюм жениха.

Есть еще один момент в дискуссии, о котором я не могу не сказать. Татьяна считает "свободную" любовь отношениями, от которых "никому не плохо". Я в самом начале своего комментария заявил, что это не так. Во-первых, грех это не что-то безобидное. Если человек привыкает не доверять тому, кого он пытается любить, то это недоверие, эта нелюбовь будет в нем расти и распространяться не только на любимого, но и на других людей. В самом страшном случае она выражается в нелюбви к детям - в абортах. И тогда результатом так называемой "любви" становится убийство.

Во-вторых, я не зря везде в словосочетании "свободная" любовь, взял первое слово в кавычки. Потому что свободна только настоящая любовь, а грех всегда страшно агрессивен. Оказывается, что те, кто отстаивает "свободную" любовь, отвергают настоящую, причем не только лично для себя, но и право других людей на нее, на нормальную семейную жизнь. Любая многодетная мать знает, какую злобу она часто вызывает у тех, кто отстаивает "свободу" грешить, т. е. ненавидеть. ("Что, лучше всех себя считаешь? Я аборты делала, а ты детей нарожать вздумала?"). Достаточно посмотреть современные фильмы или глянцевые журналы, чтобы увидеть, что они не оставляют человеку выбора. Они агрессивно пропагандируют только один путь. Любой священник в своей практике постоянно сталкивается с ситуациями, когда человек решает выбрать "свободную" любовь вопреки внутреннему отвращению, потому что иначе ощущает себя ненормальным. Любой священник знает, что многие юноши и девушки, общаясь в компании сверстников, приписывают себе безобразные приключения, чтобы не казаться "белыми воронами". При этом они даже не задумываются о том, что половина их товарищей на самом деле тоже все выдумала. Люди боятся быть самими собой, они теряют внутреннюю свободу.

Поэтому, когда слышишь гордые заявления о том, что "свободная" любовь - это нормально и естественно, и общество "спокойно" к этому относится, то сердце сжимается страхом и болью за своих детей. Невольно думаешь, а что сделают с ними сторонники такой "любви"?

Кто после найденной истины доискивается чего-то еще, тот ищет лжи. Вы — в Православной Церкви, которая есть Столп и утверждение Истины и в сокровищницах которой Истина хранится и преподается устами Божиих иереев.

Люди делают страшный рывок из объятий сатанинских, люди тянутся к Богу. И Бог открывает им Свои отеческие объятия. Как было бы хорошо, если бы они по-детски смогли припасть ко всему, что дает Господь в Церкви Своим чадам, начали бы учиться в Церкви заново мыслить, заново чувствовать, заново жить.

Но нет!

Великий ухажер – диавол на самом пороге Церкви похищает у большинства из них смиренное сознание того, кто он и зачем сюда пришел.

И человек не входит, а «вваливается» в Церковь со всем тем, что есть и было в нем от прожитой жизни, и в таком состоянии сразу начинает судить и рядить, что в Церкви правильно, а что и изменить пора.

Он «уже знает, что такое благодать и как она выглядит», еще не начав быть православным христианином, он становится судией и учителем. Так снова Господь изгоняется им из своего сердца.

И где? Прямо в Церкви.

А человек этого уже и не почувствует, ведь он находится в Церкви, ведь он пролистал уже все книги, и ему уже пора и священный сан принимать, а ей уже пора одеваться в монашеские одежды.

Но, дорогие мои, они примут и священный сан, они примут и монашество, но все это уже без Бога, водимые той же силой, что вела их в жизни до прихода в Церковь и что так ловко обманула их и теперь. А дальше жди и других исключительных, возможных только на почве искаженной веры явлений. Без труда, без борьбы и без крестных страданий воспринятое – без жизни, христианство только по имени, а значит и без Бога, и явит различные обольщения в видениях и откровениях.

Для чего Христос приходил на землю? Символ веры отвечает предельно четко: “Нас ради человек и нашего ради спасения”. Так в чем же состоит это спасение? Оно уже состоялось или мы его еще только ожидаем? И кого мы причисляем к “нам, человекам” — все человечество, своих единоверцев или каких-то особых, святых людей?



Христиане настаивают на том, что спасение необходимо каждому человеку и что совершается оно во Христе. Но когда разговор заходит о том, что же такое это самое спасение, и кто конкретно спасен, ответы могут быть разными. Хотя все они будут основаны на Библии! Так что же говорит Писание о спасении? Разве оно не дает исчерпывающей информации?

Библия сообщает человеку самое главное, что ему надо знать. Но часто не полностью удовлетворяет его любопытство. Скажем, она говорит, что Христос умер и воскрес, но не уточняет – как именно. Современные врачи, читая описание смерти Христа, предполагают, что причиной ее был разрыв сердца, но это всего лишь догадка; что касается воскресения – это чудо, и точный его механизм неизвестен, да и не нужно нам, если разобраться, знание этого механизма.

Примерно так же обстоит дело и с самой важной темой Библии – спасением. Поэтому рассмотрим сначала простые вопросы – те, на которые Библия дает однозначные ответы – и затем перейдем к вещам спорным.

Каждый из нас знает, что любой человек несовершенен, у него полно недостатков, он совершает множество ошибок. Но вместе с тем, в каждом есть нечто ценное, прекрасное, уникальное. И, наверное, только Библия из всех духовных книг человечества воспринимает каждую грань этого парадокса как нечто абсолютное, предельное. С одной стороны, человек сотворен “по образу и подобию Божьему” (Быт. 1, 26). С другой стороны – “лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено” (Иер. 17, 9). Как же это получается?

Ответ очень прост – человек обладает свободой воли и может выбирать добро или зло. Бог не делает из человека послушную Ему марионетку, Он предлагает следовать за Собой, но оставляет за человеком право отказать и жить собственным умом: “Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Если будешь слушать заповеди Господа Бога твоего… то будешь жить и размножишься, и благословит тебя Господь Бог твой на земле… если же отвратится сердце твое, и не будешь слушать, и заблудишь, и станешь поклоняться иным богам и будешь служить им, то я возвещаю вам сегодня, что вы погибнете и не пробудете долго на земле” (Втор. 30, 15-18). Собственно, история Адама и Евы – именно о том, как люди по собственной воле отказались от общения с Богом, разрушив доверие между Ним и собой.

На библейском языке это называется “грех” и имеет самые серьезные последствия. С одной стороны, человек оказывается виноват перед Богом. С другой – вредит самому себе и окружающим. Грех подобен наркотику: он не просто запрещен законом, его употребление меняет что-то в душе и теле самого человека и даже его детей. Тот, кто “сидел” на героине, иногда может, путем титанических усилий, выйти из наркотической зависимости, но он уже никогда не будет таким, каким был до употребления наркотика. И окружающие его – тоже.



Поэтому христиане говорят не только о личных грехах против Бога и против ближнего, которые совершает каждый из нас, но и о первородном грехе, присущем человечеству в целом. Это та самая неспособность жить в соответствии с собственными принципами, которую так часто нам приходится признавать: вот, хотел как лучше, а получилось… Да, конечно, лично никто из нас не несет ответственности за выбор Адама и Евы, но мы наследуем их природу, искаженную грехом. И если почти сто лет назад наши предки устроили революцию и гражданскую войну, мы можем не соглашаться с их выбором, но мы живем в условиях, сформированных этим выбором, и от этого никуда не деться. Вот так и первые люди решили когда-то жить без Бога, и мы по-прежнему живем в мире, обусловленном их выбором.

Спасение в христианстве понимается как освобождение от власти греха и смерти и вечная жизнь с Богом. Здесь можно задать вопрос: неужели Бог настолько обидчив, что до сих пор не может простить преступление Адама и Евы? Неужели Он не может просто даровать нам эту вечную жизнь, безо всяких условий? Может, разумеется. Представляете? Нас, такими, какие мы есть, всех скопом пускают в рай. Там не надо работать, никто не болеет и не умирает, люди живут вечно и обладают всем, чего только пожелают. Но что это будет за вечность? Разве мы перестанем ссориться и обижать друг друга? Наоборот, у нас будут для этого совершенно неограниченные возможности и неограниченное количество времени. А ведь никакие болезни не сравнятся с той болью, которую постоянно причиняют друг другу люди; никакие стихийные бедствия – с ужасами войн и концлагерей. Вот такая нас ждет вечность, если ничто не положит ей предел. И называется это – “ад”.

А чтобы войти в иную вечность, нам нужно достичь двух вещей: примириться с Богом и другими людьми и преобразиться, чтобы следование добру было для нас радостью. И для этого нам, наверное, нужно обрести некоторую общую Истину, иначе нас ждут войны за маленькие, частные правды, причем нам нужно научиться воплощать эту Истину в своей жизни, а не только абстрактно рассуждать о ней. Вот это все и входит в понятие “спасение”.




Именно поэтому христианство указывает на Христа как на единственный Источник спасения. Он был не просто очередным проповедником Истины (таких было немало), он был воплощенной Истиной, Богом и Человеком, Который умер на кресте за наши грехи и воскрес, победив тем самым смерть. Его жертва (смысл этого понятия мы разбирали в прошлом номере журнала) примирила людей с Богом и открыла им возможность преображения. Конечно, нравственно совершенствоваться и упражняться в добродетели можно и без Христа, такой путь знают практически все религии мира, но понятия о совершенстве у каждого свои. К примеру, трое человек совершают подвиги в одной и той же стране, Индии: йог уходит в лес и неделями медитирует там в неудобной позе почти без пищи; Ганди обходит города и призывает к народному единству и ненасильственному сопротивлению колонизаторам; а мать Тереза организует приюты для брошенных младенцев и тех, кто умирает на улицах. Это великие, но очень разные подвиги – где же встретиться этим людям?

Христос и есть та самая точка встречи для верующих в Него, среди которых тоже встречаются и аскеты-затворники, и общественные деятели, и благотворители – да кто угодно. Но свои поступки они стремятся направить на то, чтобы раскрыть образ Божий в себе и в ближнем, уподобиться Христу. Каждый, кто верует в Него, идет своей дорогой, но направлены все дороги к одному Центру, и потому они сближаются.

Спасение неизбежно приходится описывать в образах и метафорах. Влюбленные, описывая свои чувства, тоже говорят о звездах и цветах, а не об эндорфинах и прочих объективных явлениях. Так и со спасением: Библия много говорит о нем, но не раскрывает механизма. Поэтому у богословов последующих времен неизменно появлялось желание уточнить: как именно совершается спасение.

Одни делали упор на наказании за наши грехи, которое добровольно принял на Себя Христос и тем самым избавил нас от вины; другие – на том обстоятельстве, что Он принял на Себя нашу человеческую природу и тем самым позволил нам приблизиться к природе божественной. Эти два объяснения иногда еще называют “юридической” и “органической” теориями спасения. На самом деле они описывают две стороны одного и того же явления, и до тех пор, пока ни одна из них не абсолютизируется, они обе правы. В самом деле, чтобы примириться с Богом и ближним, нам сначала нужно получить прощение, а затем преобразиться.




Но гораздо важнее для нас другой вопрос – а кто, собственно, был спасен? И на него Библия дает, на первый взгляд, разные ответы. Некоторые выражения звучат так, что Христос по воле Божьей спас все человечество. Например: “…это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины. Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех” (1 Тим. 2, 3-6). Или: “Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию” (2 Пет. 3, 9).

Но есть и другие цитаты, из которых можно заключить, что Христос спас лишь некоторых, тех, кто изначально был предназначен ко спасению, тогда как всех остальных людей ждет вечная гибель.
Например: “Язычники, слыша это, радовались и прославляли слово Господне, и уверовали все, которые были предуставлены к вечной жизни” (Деян. 13, 48). Или: “…помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего… кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает. Ты скажешь мне: “За что же еще обвиняет? Ибо кто противостанет воле Его?” А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: “Зачем ты меня так сделал?” Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?” (Рим. 9, 16-21).

Такое избирательное понимание спасения, действительно, характерно для некоторых христианских конфессий. Наиболее последовательно оно излагается в учении Кальвина: Бог сам выбрал тех, кого Он спасет, остальные погибнут; такова Его воля, и вопросы здесь неуместны. Но православию это мнение чуждо, потому что так умаляется или вовсе отрицается свобода человеческой воли. Если Бог изначально решил, что Иван и Мария спасутся, а Петр и Татьяна нет, то, собственно, они ничем не отличаются от подопытных кроликов, одних из которых зарежут, а других оставят жить, никого ни о чем не спрашивая. Это плохо вяжется с тем, что мы узнаем о Господе из Писания и Предания Церкви. Например, в Великую Субботу (перед Пасхой) Церковь поет: “На землю сшел еси, Господи, да спасеши Адама, и на земли не обретох сего, Владыко, даже до ада снизшел еси ищай”, – то есть, желая спасти Адама, Господь, не найдя его на земле, спустился в ад. Можно ли поверить, что при этом Он хладнокровно отправил в этот самый ад половину (если не большинство) человечества, не оставив им малейшего шанса?

Нет. По-видимому, даже там, где Писание говорит об избранничестве, речь не идет о “закрытых списках”. В число избранных может войти каждый человек, неслучайно на пир из евангельской притчи пригласили всех. Просто не все приняли приглашение. А некоторые из тех, кто принял, не отнеслись к нему серьезно и даже не потрудились переодеться во что-то приличное. И те, и другие сами лишили себя приглашения.
Итак, мы уже спасены Христом. Каждый из нас. Но нам еще предстоит принять это спасение. Можно сказать, что билет на поезд в Царствие Небесное каждому из нас забронирован. Но надо собраться в дорогу, не полениться прийти на вокзал, получить билет в кассе, найти свой вагон, суметь не отстать от поезда… Те, кому действительно нужно ехать, наверняка позаботятся обо всем заранее, придут задолго до отправления. А те, кто застрянет за кружкой пива в станционном буфете – значит, не очень-то и хотели. Силком туда никого не потащат.

Апостол Павел говорит об этом такими словами: “Со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению” (Флп. 2, 12-13); “ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился. Ибо мы – Его творение, созданы во Христе Иисусе на добрые дела, которые Бог предназначил нам исполнять” (Еф. 2, 8-10). Все эти добрые дела очень важны, они есть проявление нашей веры на практике, “вера без дел мертва” (Иак. 2, 17), но спасают нас ни в коем случае не они (да и откуда нам их столько взять?), а Господь. Даже сами эти добрые дела, даже одно желание их творить – и те от Господа. Согласие с этим желанием, исполнение его есть наш ответ на Его дар, наша благодарность, наше принятие этого дара. Свидетельство нашей веры.

Отсюда следует один очень важный вывод. На вопрос “спасен ли я?” верующий может ответить “уже да, но еще не до конца”. То есть Христос уже сделал все, что было нужно для моего спасения, я могу быть уверен в Нем. Но я не могу быть уверен в себе, каждый день моей жизни – это множество шагов: либо к Нему, либо прочь от Него. Я могу только надеяться, что итогом моей жизни будет окончательное соединение с Ним, но я не могу, как делают некоторые не в меру ретивые протестантские проповедники, утверждать, что теперь спасение “лежит у меня в кармане”, и я раздаю его, кому пожелаю.




Но если спасение совершается только Христом и принимается нами через веру, то что же – все, кто не были христианами (да еще в правильной церкви, добавят некоторые), обречены, и у них нет ни малейшего шанса? Хорошо ли будет праведникам смотреть с небес, как мучаются в аду их родные и близкие? А как же те, кто вообще никогда не слышал о Христе? Такой вопрос нередко можно услышать.

Во-первых и в главных: спасение – это таинство, его совершает Господь, и нам просто не дано знать, кто и как будет спасен. Библия обращается к нам самим, объясняя, как мы можем его достигнуть, но нигде не говорит, что больше его не достигнет никто. В православной традиции есть замечательная икона “Сошествие во ад”. Она изображает Христа, сошедшего между смертью и воскресением в ад, чтобы вывести оттуда Адама с Евой и множество других персонажей Ветхого Завета. Об этом говорится и в Библии: “Он и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал” (1 Пет. 3, 19). Напрямую это нигде не сказано, но можно представить себе, что эту проповедь слышали не только те, кто умер к моменту крестной смерти, но и вообще все люди, не знавшие Христа при жизни. Может быть, в их число входят и те, кто слышал слова о Христе, но не встретил в жизни ни одного подлинного христианина – а таких у нас довольно много. Но, еще раз повторю, мы ничего не знаем об этом достоверно.

Но можно быть уверенным, что Господь, сошедший на землю ради нашего спасения, не оставит без помощи людей, которым просто не повезло с местом и временем рождения. А как это произойдет, мы можем спокойно оставить на Его усмотрение. Нам важно знать то, что касается именно нас, и помнить о тех, кому именно мы должны успеть рассказать, а главное – показать Христа.

И все же нельзя забывать, что возможность вечной гибели стоит перед каждым из нас, поскольку Бог уважает свободу воли. Замечательная современная книга, написанная на эту тему, – “Расторжение брака” К. С. Льюиса. Ее герою приснился сон про обитателей “преддверия ада”. Они, если пожелают, могут отправиться на экскурсию в “преддверие рая” и даже остаться там. Некоторые из них действительно едут посмотреть, там их радостно встречают те, кого они знали на земле. Их готовы принять, от них требуется только одно – примириться, простить былые обиды и начать трудное восхождение от своего болезненного замкнутого “я” к свободе богопознания и богообщения. Но мало кто из них готов к такому повороту… Большинство предпочитает вернуться в свой ад, скроенный по их мерке, где каждый варится в соку собственных страстей и обид. “Двери ада, – пишет Льюис, – заперты изнутри”. И он существует, пока хотя бы один человек говорит Богу “нет”.

Поэтому самое важное для нас – чтобы сама наша жизнь говорила Ему “да”. А в остальном можно положиться на Него, уж Он-то не подведет!

Сегодня о Церкви пишут много и по-разному. Незадолго до Пасхи журнал «Русский репортер» опубликовал статью Дмитрия Соколова-Митрича «Очень маленькая вера», в которой автор пытается сделать вполне конкретное заключение о нынешнем состоянии Церкви и поставить ей свой диагноз. Нельзя сказать, чтобы эта публикация произвела некий фурор и поменяла общественное сознание в отношении вопросов, которые в ней были поставлены. Однако есть в ней очень важная мысль, которая, безусловно, зовет нас к разговору:

«…теперь почти не сомневаюсь, что РПЦ — это все-таки не одна церковь, а две. И живут они в параллельных мирах, на самых разных уровнях, от рядового священства до высших иерархов. Первая — это собственно христианство, живое и настоящее, вторая — христианство функциональное, бодрое и мертвое. Функционал-христиане не похожи на тех, кто растворен в теле Христовом. Скорее они смотрят на него, как хирург на пациента под наркозом. «Как нам обустроить церковь?» — такой вопрос в принципе не может задать христианин живой и настоящий. Он сформулирует его иначе: «Как моя вера обустроит меня самого?»

С такими рассуждениями Дмитрия Соколова-Митрича можно соглашаться, можно — спорить. Но нельзя относиться к этим словам равнодушно. Потому что они — о нас. О нашей жизни в Церкви, о самой сути нашей церковной принадлежности.


По стране я поездил гораздо меньше Соколова-Митрича. Но российскую церковную глубинку и ее настроения тоже знаю неплохо, потому что уже много лет живу в маленьком городке в Калужской области. И когда прочел слова о том, что «… РПЦ — это все-таки не одна церковь, а две. И живут они в параллельных мирах, на самых разных уровнях, от рядового священства до высших иерархов», то сразу задумался — а где же на нашем, местном уровне проходит граница этих «параллельных миров»? Между настоятелем и вторым священником? Или между нашими батюшками и мирянами? А может быть, между мной и церковным старостой? И стало мне вдруг от этого дележа так гадко, что и вспоминать об этом сейчас не хочется. Потому что нельзя так делать. Нельзя делить людей на хороших и плохих, если, конечно, хочешь сохранить свое сердце чистым.





Бывают в культурном пространстве явления, подобные камню, брошенному в озеро: сам камень давно уже булькнул и утонул, а круги по воде все идут и идут в разные стороны. О статье Соколова-Митрича «Очень маленькая вера» сказано и написано уже столько, что гораздо любопытнее анализировать не саму статью, а те «круги на воде», которые она после себя оставила. То есть — широкую и разнохарактерную реакцию на нее в православном сообществе.

И более всего меня лично удивил в этих «кругах» следующий факт: множество читателей статьи восприняли это рассуждение автора о «существовании внутри Русской Православной Церкви двух разных церквей» как некое революционное откровение в понимании церковной жизни. Между тем ничего нового и уж тем более революционного здесь нет. Еще в середине двадцатых годов прошлого века выдающийся религиозный мыслитель Михаил Новоселов, недавно канонизированный нашей Церковью как мученик, в своих знаменитых «Письмах к друзьям» писал по этому поводу предельно конкретные и не допускающие никаких разночтений слова. На мой взгляд, сегодня всем нам впору выучить их наизусть, чтобы прекратить ненужные метания из крайности в крайность и определиться, наконец, в своем отношении к проблеме «церкви святых» и «церкви функционалов»:

«Следует различать Церковь-Организм и церковь-организацию. Только к Церкви-Организму применимы такие именования Церкви, какие мы встречаем в Слове Божием, например: "славная, святая, беспорочная" (Еф 1: 4), "не имеющая пятна или порока" (5:27), "Жена Агнца (Откр 19:7; 21:9), "Тело Христово" (Еф 1:23; Кол 1:24 и др.), "столп и утверждение истины" (1 Тим 3:15) и многие другие. К церкви-организации эти понятия неприложимы (или приложимы с большими ограничениями) и законно приводят людей в недоумение и отвергаются ими.

Церковь-Организм одна и та же во все века, ибо она вечна по существу, а церковь-организация зависит от исторических условий своего существования.

Церковь-Организм — чистая "невеста" Христова, "украшенная для мужа своего" (Откр 21:2), а церковь-организация имеет все недостатки человеческого общества и носит всегда отпечаток немощей человеческих.

В Церковь-Организм не входит ничто нечистое, а в церкви-организации пшеница и плевелы растут рядом — и должны расти, по слову Господню, до скончания века сего.

Церковь-организация нередко преследует святых Божиих, а Церковь-Организм воспринимает их в свою сердцевину. Насколько не совпадают церковь-организация и Церковь-Организм, видно из множества примеров: св. Афанасия Великого, св. Иоанна Златоуста, св. Максима Исповедника, св. Григория Паламы и др. Церковь-организация извергает их из своей среды, лишает епископских кафедр и т. д., а в церковном организме они являются и вечно пребывают славнейшими членами.

К церкви видимой (организации) можно принадлежать внешне, а к Телу Христову (Организму) — непременно внутренне, и мера принадлежности, определяемая мерою святости, обусловливает степень причастности человека Истине — Христу.

Хотя в земной жизни христианского человечества церковь-организация и Церковь-Организм и являются нередко противоположными друг другу и как будто себя взаимно исключающими, однако в действительности они неотделимы друг от друга: о них можно сказать, что они неслиянны и нераздельны.. [...] О их нераздельности свидетельствует то обстоятельство, что достойнейшие члены Тела Христова [...] все вышли из церковной организации, которой неуклонно держались всю свою жизнь, и отщепление от которой считали величайшим грехом, несчастием и гибелью».

Два разных понятия выражаются в христианстве одним и тем же словом — «Церковь». Из-за этого совпадения в современной публицистике постоянно возникают различные казусы, недоразумения и откровенная путаница, сбивающая читателей с толку точно так же, как это было во времена святого мученика Михаила Новоселова. И хорошо бы всем, пишущим о Церкви сегодня, накрепко усвоить его простые и внятные слова о том, что выражения «столп и утверждение истины», «Тело Христово», «Невеста Агнца» и многие другие, подобные им, к церкви-организации неприложимы (или приложимы с большими ограничениями). Иначе мы так и будем дальше плутать в этих «трех соснах», начиная за здравие, а кончая за упокой.

Один из обычных вариантов подобной путаницы — наше желание непременно видеть в церкви-организации всю полноту свойств Церкви-Организма. Но ведь формальная принадлежность к организации, пусть даже и церковной, не делает людей святыми. В статье Соколова-Митрича один из его собеседников говорит парадоксальную фразу: «Вытянуть из этого падения церковь могут лишь реальные духовные лидеры, но, чтобы они появились, нужно перестраивать систему в их пользу». Согласно этой реплике получается, что духовные лидеры, (то есть — святые) являются продуктом правильно перестроенной системы. Но тогда возникает вопрос — а кто же должен заняться такой перестройкой? Другие духовные лидеры? Чем-то эта схема напоминает известный метод, с помощью которого барон Мюнхгаузен сам себя вытаскивал из болота вместе с лошадью. Очевидно, что подлинным духовным лидером человек способен стать лишь в меру обретенной им личной святости. И никакая перестройка системы в ту или иную сторону не может этому содействовать или помешать. Святитель Игнатий (Брянчанинов) с болью и горечью говорил о современном ему состоянии церковной организации, как о «…самом горестном повсеместно». Однако в то же самое время он писал и о правильном христианском отношении к этому ее горестному состоянию: «К положению Церкви должно мирствовать (т. е. – относиться мирно, спокойно, без смущения, с упованием на милость Божию. Прим. М. Новоселова), хотя вместе должно и понимать его. Это — попущение Свыше...

...Пойми время. Не жди благоустройства в общем церковном составе, а будь доволен тем, что предоставлено. В частности — спасаться людям, желающим спастись».

Церковь-организация открывает для человека возможность общения с Богом в Таинствах. Но только личное устремление человека к Богу может сделать его членом Церкви-Организма, только мерою личной святости каждого из нас определяется наша принадлежность к Церкви, как — к Телу Христову. А уж насколько мы сами будем святы, настолько это будет отображено и в нашей церковной организации. Но никак не наоборот.

Нетрудно предположить, что сторонники противопоставления «двух церквей» увидят в этих определениях Новоселова подтверждение своих позиций: «Вот, мол — гнали функционалы святых раньше, гонят и теперь!» Однако, на мой взгляд, такое суждение было бы слишком торопливым и поверхностным. Прежде всего потому что оно прямо противоречит новоселовской формулировке о неслиянно-нераздельном характере соединения этих двух церквей и направлено как раз — на их разделение. А ведь Новоселов здесь рассуждает не «от ветра главы своея», он прямо ссылается на слова Христа о пшенице и плевелах: чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою (См. Мф 13:24—30).

Пытаясь здесь и сейчас отделить «пшеницу» от «плевел», мы присваиваем себе отнюдь не свойственные нам права. И выдергивать «плевелы» в Евангелии поручено отнюдь не тем, кто вдруг почему-либо сочтет самого себя «пшеницей». В самом деле — ну как можно определить такие вещи? Как можно брать на себя такой серьезный суд — проводить черту между христианами, разделяя их на святых и лицемеров? Подобная смелость может быть лишь у того, кто уже сейчас безоговорочно и точно отнес самого себя к «церкви святых». Или у стороннего наблюдателя, который, «сидя на красивом холме», спокойно отслеживает сверху перипетии чужой игры и бесстрастно подсчитывает количество очков у той и другой стороны.

Соколов-Митрич, на мой взгляд, не принадлежит ни к одной из этих категорий. Это честный и искренний в своих устремлениях человек, доброжелательно настроенный по отношению к Русской Православной Церкви. Но в своем намерении провести черту между «святыми» и «функционалами» он допустил серьезную ошибку. И не в том дело, провел ли он эту черту по вертикали, по горизонтали или по какой-нибудь замысловатой кривой. А в том, что провел он ее — между людьми. «На всех уровнях», как сам он об этом выразился. Вот, сиди теперь и гадай: кто же из твоих знакомых христиан есть кто?

Да, церквей — две. И различие между ними отслеживать можно, нужно и должно. Но только делать это следует не в других людях, а в себе самом. Ведь каждый из нас является членом церкви-организации, и может в меру своей личной святости стать членом Церкви-Организма. А может и не стать...

«Функционал» живет в любом из нас, на каком бы уровне церковной жизни мы ни находились. И тут Соколов-Митрич абсолютно прав. Но вот давить и обличать этого «функционала» я должен лишь в себе, любимом, а никак не в окружающих. И еще неизвестно — сумею ли я с этим делом справиться, получится ли у меня войти в Тело Христово? Или так и останусь — всего лишь духовно-бесплодным членом церковной организации… Вот — реальная и насущная проблема в моей духовной жизни.

А рвать «плевелы» на чужом поле меня, слава Богу, никто не обязывал.

О гонимых и гонителях — тоже разговор особый. Казалось бы, какая простая и ладная схема получается: «функционалы» гонят «святых», и куда ни глянь — везде тому подтверждения. Однако любой, кто мало-мальски знаком с историей Церкви, знает, как часто в судьбе одного и того же человека причудливо сплетались эти характеристики. Святитель Лука Войно-Ясенецкий сполна испытал на себе различные виды гонений за веру. Однако в качестве правящего архиерея проявлял себя как очень жесткий «функционал» на всех кафедрах, которые были ему вверены Церковью. Священникам «доставалось» от него очень часто, говорят, порой — и несправедливо. Кто же он? К какому разряду его следует отнести по классификации Соколова-Митрича?

А уж если вспомнить, как лихо интриговал на ниве церковной и государственной политики святитель Кирилл Александрийский, то даже самый прожженный нынешний «функционал» в сравнении с ним почувствует себя наивным дитятей. Однако же святитель Кирилл — один из самых почитаемых учителей Церкви. Так функционал он или святой?

И с гонимыми не так все просто. Ссылка Иоанна Златоуста была вопиющей несправедливостью и беззаконием. Но вот почему-то же не стал святитель оспаривать это решение. Напротив, прощаясь, призвал своих многочисленных сторонников не устраивать раскола в Церкви: «…кто-нибудь, возведенный на этот престол с общего согласия, без происков и властолюбия, будет моим преемником; покоритесь ему, как бы мне самому, ибо Церковь не может оставаться без епископа». Судьба Церкви была для него важнее своей собственной участи.

И когда сегодня в качестве «гонимого от функционалов» предлагают рассматривать протоиерея Геннадия Фаста, мне на ум почему-то сразу же приходит святитель Иоанн Златоуст. Может быть, потому что и отец Геннадий тоже попросил своих многочисленных защитников не вмешиваться в этот конфликт, а сам — ни единым словом не стал обличать своего правящего архиерея, сказав лишь, что все действия владыки находятся в пределах его компетенции. Думаю, в таком поведении священника мера христианской святости явлена куда более, чем во многих интернет-баталиях, разгоревшихся вокруг его сложных отношений с епископом.

…Ах, как бы нам хотелось, чтобы вокруг все вдруг стали хорошими, добрыми, справедливыми и совестливыми! Чтобы всех «функционалов» разом взять — и поменять на истинных христиан. На всех уровнях. И тогда будет нам всем в жизни счастье!..

Жаль только, что никогда в истории Церкви такого чуда не бывало. Плевелы всегда росли на ее полях вперемешку с пшеницей. А призывы к радикальным и решительным переменам заканчивались расколами, в каждом из которых довольно быстро появлялись уже свои, доморощенные «функционалы». Неужели этого мы хотим для своей Церкви сегодня?

Святитель Мефодий Патарский еще в III веке писал о том, что же такое — Церковь Христова:

«…Совершеннейшие по степени преуспеяния составляют как бы одно лице и тело Церкви. И подлинно лучшие и яснее усвоившие истину, как избавившиеся от плотских похотей чрез совершенное очищение и веру, делаются Церковью и помощницею Христа, как бы девою, по словам Апостола, соединяясь с Ним и уневещиваясь Ему, чтобы, приняв чистое и плодотворное семя учения, с пользою содействовать проповеди для спасения других. А несовершенные и еще начинающие спасительное учение возрастают и образуются, как бы в материнском чреве, от более совершенных, пока они, достигнув зрелости возрождения, приобретут величие и красоту добродетели, и потом по преуспеянии сами, сделавшись Церковию, будут содействовать рождению и воспитанию других детей, во вместилище души, как бы в утробе, непреложно осуществляя волю Слова».

Моему церковному поколению выпала нелегкая доля. Мы пришли в Церковь, когда эта преемственность поколений оказалась почти прервана. Да, конечно, еще были в ней тогда и отец Иоанн (Крестьянкин), и отец Николай Гурьянов, и другие, подобные им люди. Они пронесли свою веру через горнило великих испытаний и бед, уневестили свои души Христу и стали той самой Церковью, содействующей спасению других. Но их тогда было уже совсем немного, а новообращенных христиан — сотни тысяч... И вот приспело время — они ушли. Почти все.

И теперь уже нам самим следовало бы сделаться Церковью и помощницею Христа, ядром и стержнем церковного организма. Увы, этого не случилось. Мне очень хочется верить, что просто не пришла еще пора явиться в нашем поколении новым Крестьянкиным, Гурьяновым, Груздевым и Тяпочкиным. Что, Бог даст, — еще сможем, еще успеем. Но если тратить время своей жизни, выясняя, кто из нас «функционал», а кто нет, то боюсь, так мы и останемся навсегда в той мере «святости», которой обладаем нынче…

Всякий раз, когда в мире происходит катастрофа большого масштаба, — будь то авария на Саяно-Шушенской ГЭС или нынешнее землетрясение и цунами в Японии, — сразу же появляются (в том числе и среди христиан) утверждения, что это — наказание Божье за конкретные грехи конкретных людей и целых народов. И даже указывается — за какие именно прегрешения Бог утопил (облучил, сжег, погубил в разрушенном доме и т. д.) нераскаявшихся грешников.

Одни соглашаются с подобной точкой зрения: «Открой Библию, и ты увидишь много примеров Божьего гнева и казней!». Другие ее отвергают — как несоответствующую современным представлениям о гуманизме.

Давайте же, основываясь на тексте Писания и его объяснениях у святых отцов, посмотрим — насколько такая логика соответствует православному пониманию Божьего наказания за грех.

В разговорах о происхождении зла, о его причинах и смысле, часто сквозит что-то неприятное, режущее нравственный слух. Наверное, потому, что с одной стороны здесь стоит реальная человеческая боль и горе, а с другой — холодное рассудочное построение, непричастное к этой боли и лишь спокойно раскладывающее ее на составляющие компоненты, как бы говоря: «Вот видишь — все сходится. По-другому и быть не могло». Но вряд ли страдающему от зла человеку станет легче от подобных объяснений.

В Библии есть эпизод, когда к многострадальному Иову, в одночасье потерявшему все, что у него было — детей, имение, здоровье — пришли друзья. Потрясенные трагизмом открывшейся им картины, они ужаснулись …и сидели с ним на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико (Иов 2:13). Они ничем не могли помочь своему другу и просто оставались рядом, разделяя с ним его горе в той мере, которая была им доступна. Но потом, по прошествии семи дней, друзья попытались объяснить причины происшедшей беды грехами Иова. И оказались в этом настолько неправы, что Сам Бог обличил это их рассуждение.

Известный русский философ и психолог Семен Людвигович Франк писал: «“Объяснить” зло значило бы “обосновать” и, тем самым, “оправдать” зло. Но это противоречит самому существу зла, как тому, что неправомерно, чего не должно быть. <…> Единственно правомерная установка в отношении зла есть — отвергать, устранять его, а никак не “объяснять” и тем самым узаконять и “оправдывать” его».

«Слезинку ребенка» невозможно объяснить. Ее можно только утереть, осушить своей любовью и участием. А если нет такой возможности, то хотя бы просто поплакать вместе с плачущими. Любая же попытка рационально объяснить конкретную человеческую беду сразу духовно дистанцирует нас от тех, кому и так сейчас очень плохо, будь то плачущий ребенок, или пострадавшие от землетрясения люди. И вдвойне печально выглядят подобные попытки, когда объяснения носят религиозный характер. Да, мы знаем из Священного Писания, что грех рождает страдание и смерть. Но если мы возьмем на себя смелость сделать из этого знания некую универсальную формулу, автоматически выводящую любое страдание из личных грехов пострадавшего, тогда нам неизбежно придется присоединиться к друзьям Иова, обличавшим праведника в грехах, которые тот не совершал. Или аналогичным же образом попытаться объяснить страдания Христа, душевную муку Богородицы на Голгофе, истязания апостолов и мучеников.

Реальную жизнь нельзя свести к абстрактной схеме, особенно к такой примитивной, как «человек согрешил — Бог его покарал». И когда речь заходит о страдании целого народа во время стихийного бедствия, объяснять эту катастрофу действием рассердившегося Бога можно только с позиции языческих религий, но никак не из тех представлений о Боге, которые открыты в Евангелии. Правда, и в Ветхом Завете тоже можно найти упоминания о гневающемся на людей Боге, о Боге-мстителе за зло, о Боге — погубителе грешников. Но ветхозаветное Откровение было дано одному, вполне конкретному народу, исходя из его уровня интеллектуального, нравственного и общекультурного развития. А в те времена этот уровень у народа Израиля мало чем отличался от культуры окружавших Израиль языческих племен. И образ грозного Бога, карающего людей за их грехи, был просто наиболее понятным для иудеев ветхозаветной эпохи. Святитель Иоанн Златоуст прямо об этом пишет: «Когда ты слышишь слова «ярость» и «гнев» в отношении к Богу, то не разумей под ними ничего человеческого: это слова снисхождения. Божество чуждо всего подобного, говорится же так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых».




С пришествием Христа — воплотившегося Бога, любые иносказания, образы и культурологические трактовки стали излишни и бессмысленны. Евангельский рассказ о Христе прямо, без всяких аллегорий показывает, какими свойствами обладает Бог на самом деле. Может ли Он повелевать стихиями? Да, конечно. Но не стирает Христос с лица земли города вместе с их жителями, напротив — укрощает бурю, смертельно испугавшую галилейских рыбаков. Не обрушивает на головы еретиков-самарян огонь с неба, но — запрещает своим ученикам думать о Нем в ветхозаветных категориях: и вошли в селение Самарянское, чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя то, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать. И пошли в другое селение (Лк 9:52–56).

На страницах Евангелия раскрывается такая полнота представлений о Боге, которую даже ученикам Христа было непросто воспринять. «Не погубить, а спасти» — как понять эти слова, если речь в них идет о том же Боге, Который сказал когда-то во времена Ноя: И вот, Я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле, лишится жизни (Быт 6:17).




Казалось бы — вот, прямое и ясное указание на причину катаклизма, погубившего допотопное человечество: Бог истребил людей за их грехи. На таком понимании Библии были воспитаны апостолы, подобным же образом они собирались поступить и с жителями самарянской деревни — грешниками, отказавшимися принять у себя Мессию. И вдруг — слышат от Христа упрек в том, что их понимание отношений Бога с грешниками — неверное. Такой же упрек потом, в Гефсиманском саду, услышит апостол Петр, попытавшийся с мечом в руках защищать Христа от пришедшей за Ним храмовой стражи. Если внимательно рассмотреть все подобные ситуации, описанные в Евангелии, вывод окажется вполне однозначным: Христос — воплотившийся Бог, много раз показывал Свою ничем не ограниченную власть над природой и стихиями, но ни разу не употребил эту власть для наказания людей за их грехи. Он чудесным образом восполнял недостаток еды и питья, исцелял болезни, возвращал людям зрение и способность двигаться, воскрешал мертвых. Но нигде мы не найдем в Евангелии упоминания о том, как Христос навел потоп или устроил землетрясение. И здесь уже приходится делать выбор между двумя объяснениями: либо в Ветхом и Новом Заветах описаны два разных божества; либо — и ветхозаветные тексты сегодня следует понимать уже с учетом Евангельского откровения. Первый вариант наиболее ярко был сформулирован еще во втором веке богатым синопским судовладельцем Маркионом, утверждавшим, что Творец материального бытия, действовавший в ветхозаветной истории, был «богом справедливости, лишенным всякого милосердия», но над ним стоит иное, верховное Божество. Этот Бог сжалился над людьми и послал к ним Своего Сына Иисуса, Который, облекшись в плоть, явился людям во времена правления Тиберия. Такое учение Маркиона о «двух богах двух Заветов» Церковь сразу же отвергла, признав его ересью.

А вот взгляд на ветхозаветную историю о потопе, восполненный учением Евангелия, можно найти у одного из самых авторитетных толкователей Библии — преподобного Ефрема Сирина. Упоминая о многолетнем и трудоемком строительстве Ноем огромного корабля, преподобный говорит удивительные слова: «Такой тяжкий труд возложил Бог на праведника, не желая навести потопа на грешников». Ефрем Сирин полагал, что Бог не желал потопа и ждал, что, увидев труд Ноя, они покаются. Такое понимание полностью согласуется с Евангельским образом Христа, который спасал и исцелял грешников, невзирая на недовольство иудейских законников, ожидавших от Мессии совсем иного поведения.




Ребенок, играющий в песочнице, может запросто разломать все построенные им куличики и замки, если вдруг они почему-то ему не понравятся. Но приписывать подобное поведение всемогущему и всеведущему Богу было бы по меньшей мере неразумно. Особенно если иметь в виду, что в библейском повествовании о потопе речь идет не о куличиках, а о судьбах всего тогдашнего населения Земли.

Может ли Творец и Спаситель человечества одновременно являться его же убийцей? Развернутым ответом на такой вопрос можно считать рассуждение преподобного Антония Великого: «Бог благ и бесстрастен и неизменен. Если кто, признавая благосклонным и истинным то, что Бог не изменяется, недоумевает, однако, как Он, будучи таков, о добрых радуется, злых отвращается, на грешников гневается, а когда они каются, является милостив к ним, то на сие надо сказать, что Бог не радуется и не гневается, ибо радость и гнев суть страсти. Нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих. Бог благ и только благое творит. Вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым.

А мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога по несходству с Ним. Живя добродетельно, мы бываем Божиими, а делаясь злыми, становимся отверженными от Него. А сие значит не то, что Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попускают Богу воссиять в нас, с демонами же мучителями соединяют. Если потом молитвами и благотворениями снискиваем мы разрешение во грехах, то это не то значит, что Бога мы ублажили или переменили, но что посредством таких действий и обращения нашего к Богу уврачевав сущее в нас зло, опять соделываемся мы способными вкушать Божию благость. Так что сказать: „Бог отвращается от злых“ есть то же, что сказать: „Солнце скрывается от лишенных зрения“».

Оказывается, Бог не мстит людям за их беззакония и не награждает их за добродетели. Как благоденствие, так и скорби являются лишь естественными следствиями законной или беззаконной жизни не только отдельного человека, но и — целых народов. Под законом здесь, конечно, подразумеваются не какие-то внешние предписания Бога по отношению к человеку, но — сама наша богоподобная природа.




Поступая вопреки замыслу Божию о нас, мы пожинаем горькие плоды этого насилия над собственным естеством. Но ведь природа человека не является чем-то изолированным от остального творения, а напротив, теснейшим образом связана с ним. Более того, Церковное Предание прямо называет человека венцом творения, неким средоточием всего сотворенного бытия. Поэтому все, что происходит в духовной жизни человека, неизбежно оказывает сильнейшее влияние на окружающий его мир. Так, Писание прямо свидетельствует, что грехом Адама была проклята земля, потерявшая после грехопадения способность обильно плодоносить, и что именно из-за людских грехов вся тварь совокупно стенает и мучится доныне.

Наглядный пример этой связи духовного состояния человечества со всей природой — экологический кризис, в который люди ввергли свою планету всего за одно только столетие научно-технического прогресса. Марина Цветаева еще в первой половине прошлого века писала:

Мы с ремеслами, мы с заводами…
Что мы сделали с раем, отданным
Нам? Планету, где все о Нем —
На предметов бездарный лом?
Слава разносилась реками,
Славу возвещал утес…
В мир, одушевленней некуда! —
Что же человек принес?

В ответ на горький вопрос Цветаевой сегодня можно с еще большей горечью констатировать: ничего хорошего. Уничтожение лесов, истребление целых видов животных, загрязнение рек, атмосферы, ближнего космоса… Нравственное состояние человечества эпохи НТР оказалось катастрофически несоотвествующим тому уровню власти над миром, который люди получили с помощью науки и техники. Конечно, и озоновые дыры, и дефицит пресной воды, и глобальное потепление, с религиозной точки зрения, можно считать наказанием Божиим за людское сребролюбие, сластолюбие и славолюбие (которые, собственно, и являются стимулом сегодняшнего безудержного развития материального производства и потребления). Но вот вопрос: если алкоголик сгорел заживо на собственном матрасе, который он спьяну поджег непотушенной сигаретой, то можно ли считать такую смерть — наказанием от Бога? Наверное, все же разумнее предположить, что Бог просто предоставил ему возможность следовать собственной греховной воле, в которой он так упорствовал всю жизнь, и которая его в конце концов убила.

Очевидно, нечто подобное происходило и с допотопным человечеством. Библия говорит, что … все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время (Быт 6:5), не объясняя, в чем же конкретно выражалось это зло. Но очевидно, что такое беспрецедентное стремление людей к греху неминуемо должно было вызвать такой же беспрецедентный катаклизм в природе.



Зависимость обстоятельств жизни людей от их нравственного состояния называется у святых отцов — законом духовным. Вот как описывает его преподобный Марк Подвижник:
«Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих; Он не приводится к действиям страстью гнева, не вымышляет способов к наказанию за согрешения, не изменяется соответственно достоинству каждого, но все сотворил премудро, предопределив, чтоб все было судимо по духовному закону. По этой причине Он не сказал Адаму и Еве «…в тот день, в который вы вкусите запрещенного плода, Я умерщвлю вас»; но, предостерегая и утверждая их, предъявил им закон правды, сказав: в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (Быт 2:17). Вообще Бог установил, чтоб каждому делу, и доброму, и злому, последовало естественно надлежащее возмездие. Воздаяние не вымышляется при каждом случае, как думают некоторые не знающие закона духовного».

На первый взгляд, здесь можно усмотреть прямую аналогию с кармическим принципом воздаяния или с атеистическим детерминизмом, при котором каждое событие в жизни мира является неизбежным следствием предшествующих событий. Однако это лишь кажущаяся аналогия. Согласно христианскому вероучению, помимо духовных причин и их следствий в мире действует еще и всемогущий Бог, способный разорвать связь между человеческим грехом и его, казалось бы, неизбежными результатами. Говоря образно, в кармических учениях пущенная стрела обязательно должна поразить цель, даже если пустивший ее человек вдруг с ужасом понял, что эта стрела направлена в его сына. В христианстве же такую «греховную стрелу» Бог может отвратить даже в миллиметре от цели.






Когда страшное цунами разрушило в Японии города и погубило тысячи жизней, известный тележурналист Владимир Владимирович Познер произнес в своей передаче удивительно мудрые слова: «Нет ли у вас ощущения, что многострадальная природа в конце концов начинает нам подсказывать, что у нее кончается терпение. Подсказывает разными способами. Неприятными. Я бы даже сказал — катастрофическими. Но — подсказывает. Нет ли у вас ощущения, что мы все — люди — немножко забыли, что — мы, кто — мы, и от чего мы зависим? Я много раз говорил, что я — нерелигиозный человек, я — атеист. Но если посмотреть на легенду о Ноевом ковчеге с другой точки зрения — с той, что была какая-то высокоразвитая цивилизация людей, которые считали, что вот они-то — венец природы, а на саму природу хотели плевать. И тогда эта история чуть-чуть по другому читается, не так ли?»

Наверное, Владимир Владимирович удивился, если бы узнал, что его взгляд на причины природных катастроф почти не отличается от того, как их понимают христиане. Ведь грех в жизни каждого человека как раз и является насилием над собственной природой, употреблением ее свойств не по назначению, пренебрежением к ней и к тому замыслу, который был вложен в эту природу ее Творцом. И конечно же, все природные катаклизмы, которые были в прошлом, происходят сейчас и, увы, будут происходить с человечеством в будущем, являются лишь закономерной реакцией природы на такое насилие. Потому что мир вовсе не является некой абстрактной суммой составляющих его фрагментов. Это — единый организм, в котором разрушение одного компонента закономерно вызывает патологическое изменение и во всех остальных его частях. К пониманию этой истины современная экология уже пришла. Кто знает — может быть, через какое-то время наука сумеет в своих категориях объяснить зависимость катастрофических подвижек земной коры от грязных мыслей, злых слов, подлых поступков человека. Для верующих же людей такая зависимость всегда была очевидной и без всяких научных доказательств.

Но категорически неверно было бы пытаться объяснить землетрясение в Японии грехами одних лишь японцев. Причинно-следственные связи в духовном законе воздаяния могут быть настолько сложными, что в каждом конкретном случае их точно знает только Господь, Сам безвинно принявший страдания за чужие грехи. Об одном лишь можно сказать с уверенностью: в силу органичной взаимосвязи всего сущего, каждый из нас своими грехами может «внести свой вклад» в любое стихийное бедствие, даже если оно происходит на другой стороне земного шара. А потерпеть причиненное этими грехами зло могут и люди, впрямую к ним не причастные. Эту мысль Достоевский в чеканной форме выразил устами своего героя — старца Зосимы: «Каждый перед всеми за все виноват». И любые рассуждения о собственной вине несчастных, страдающих, потерявших все, что только можно потерять, японцев в постигшем их катаклизме, являются делом недопустимым для любого нравственно вменяемого человека. Потому что каждый из нас, возможно, «поучаствовал» в японском землетрясении своей неправедной жизнью.

Самое честное и правильное, что можно сделать в связи с этим горем — попытаться как-то помочь пострадавшим, помолиться о них или хотя бы просто поплакать вместе с плачущими. Поплакать об их страшной беде и о своих нераскаянных грехах. А еще — вспомнить грозное предупреждение Спасителя: Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но, если не покаетесь, все так же погибнете (Лк 13:4-5).

У развода может быть великое множество самых разных причин. Но за этим разнообразием всегда маячит одна, самая главная и страшная — ожесточение сердца, потерявшего способность любить. Какое-то время его можно камуфлировать всякими благородными понятиями, успокаивая себя мыслями о том, что тобою движут долг или самоотверженность. Но жестокосердие — отравленное шило в мешке. Раньше или позже оно обязательно ужалит тебя и твоих близких, как его ни прячь.

Много лет я наивно полагал, что эта беда никогда не дотянется до моей семьи. А оказалось, что ей и тянуться было не нужно — с самого начала нашей семейной жизни она потихоньку грызла нашу любовь, словно крыса.

Когда же ожесточилось мое глупое сердце? Почему я не сумел заметить этого вовремя? И самое главное — что же теперь делать со всем этим? Вопросов много, а вот как ответить на них — ума не приложу. Только и остается, что сидеть и думать. Крепко думать…

Сорокалетние мужики часто бросают своих жен. Еще лет пять назад я находил исчерпывающее объяснение этому факту в тезисе: седина в бороду — бес в ребро.

Теперь мне уже самому — за сорок, и совсем иначе я смотрю на разведенных своих ровесников, совсем другие причины видятся мне в их попытках создать новую семью на обломках первой.

Увлекшись карьерным ростом, творчеством, бизнесом, отдавая этому все силы и энергию, мужчины почему-то склонны считать, будто их семья — нечто статичное и незыблемое, созданное ими однажды и далее существующее независимо от прилагаемых усилий.

Но это — страшное заблуждение, которое в итоге может разрушить любую семью, какой бы благополучной она ни казалась со стороны.

В известном советском фильме герой Олега Янковского говорил, что любовь —это теорема, которую нужно доказывать каждый день. И если в семье эта теорема вдруг остается без ежедневного доказательства — горе такой семье, если мужчина постоянно не трудится над созиданием собственного дома — горе и такому мужчине, и его дому. Поползут по стенам сначала маленькие трещинки, потом — побольше… Какое-то время еще можно себя утешать, что, мол, это не фундамент трещит, а всего лишь штукатурка облупилась: подмазать, побелить — и всё опять будет в порядке. Но наступит миг, когда истинная картина твоей семейной жизни вдруг обрушивается на тебя во всей своей неприглядности. И ты видишь, что семейные дела и заботы, которые много лет откладывал «на потом» из-за своей вечной занятости и усталости, можно больше не откладывать. И уже никогда ты не начнешь читать детям книжки перед сном, не сможешь по утрам заниматься с ними зарядкой, не будешь ходить с ними в лесные походы и еще много-много чего никогда не сможешь сделать. Потому что они — выросли. И все дела любви, не сделанные для них, так и останутся несделанными навсегда...

А рядом с тобой — уставшая, нервная, склонная к скандалам по любому пустяку женщина. Ты взял ее в жены веселой жизнерадостной девчонкой, глаза которой лучились счастьем при одном только взгляде на тебя. Только куда же оно ушло теперь, в какую дыру просыпалось? Прошла любовь, завяли помидоры…

И вот тут ясно понимаешь, что все это — твое «произведение», итог двадцати лет твоей семейной жизни. И никакими успехами в бизнесе или творчестве эту прореху не залатать, потому что и не прореха это вовсе — пробоина в борту тонущего корабля.

А когда корабль тонет, с него, как правило, бегут. Правда, в книжках пишут, что капитан уходит с борта последним. Ну, так то — в книжках…

Вот что вижу я, глядя на свою семейную жизнь. И уже не тороплюсь судить тех, кто попытался убежать от этого страшного зрелища — семьи, доведенной им до разрухи. Кстати, православным мужчинам в этом смысле приходится даже тяжелей, чем неверующим: вроде бы жил правильно, двадцать лет кичился тем, что ни разу жене не изменил, гнул пальцы, про Бога рассуждал, в храм ходил исправно, а в итоге — вон чего получилось.

И всё чаще приходит мне на ум: а не попробовать ли еще разок начать все сначала? Не сделать ли еще одну попытку, раз уж первая не удалась и корабль мой тонет? Когда говорю об этом друзьям, они округляют глаза и говорят — ты что, с ума сошел, у вас же все так хорошо!

Ах, друзья вы мои дорогие… Снаружи-то оно, может быть, и впрямь пока выглядит неплохо. Да только я-то ведь точно знаю, что за этим подштукатуренным фасадом скрывается: ткни как следует — и рухнет все в одночасье.

А выглядит — да, красиво… Причем, если я возьмусь рассказывать об этих двадцати годах, может получиться не красиво даже, а — героически. И ведь не совру при этом ни разу, вот что интересно! Но себя-то не обманешь… Сейчас я понимаю, что уже на самых ранних этапах нашей совместной жизни закладывал под нее те мины, которые сегодня активировались и вот-вот взорвутся. А ведь все так славно начиналось...

На самой первой моей исповеди в Оптиной пустыни священник спросил, грешу ли я блудом? Я с гордостью заявил, что вот уже целый год встречаюсь только с одной девушкой. Храню, так сказать, верность избраннице. Батюшка посмотрел на меня с недоумением и сказал:

— Так это все равно — блуд. Ты уж извини, но причастить я тебя не могу.
— Ну и что же мне теперь делать? — оторопело спросил я.
— Не знаю. Или — венчайтесь, или — расставайтесь. Тебе решать.

Вот так, впервые в жизни, я всерьез задумался о создании семьи. «Жить быстро, умереть молодым» — это ведь не пустые слова. Для рок-тусовки начала девяностых они оказались вполне адекватным описанием жизненного маршрута: некоторые из моих тогдашних знакомцев не дожили и до тридцати. Я тоже по ряду причин был уверен, что не доживу, поэтому ни о какой семье даже не помышлял. А тут, благодаря Церкви, пришлось делать такой нежданный выбор. И я вдруг понял, что расставаться с моей девушкой мне совсем не хочется, что если уж и есть на свете человек, с которым я готов навсегда связать свою жизнь, то это — именно она.

На очередную стипендию купил я букет гладиолусов, два колечка самоварного золота в отделе бижутерии — и пошел свататься. Без всяких предварительных договоренностей, впервые за год нашего знакомства явился в дом родителей моей будущей жены и сделал предложение. А уже на следующий день, ранним утром, мы бежали с ней на электричку, чтобы ехать в соседний райцентр, где в храме служили мои друзья. Там батюшка посмотрел наши паспорта и согласился нас венчать. Сегодня такое трудно представить, но мы действительно сначала обвенчались и лишь спустя четыре месяца зарегистрировали свой брак.

Денег у меня не было вообще, свадебное торжество устраивать было не на что. Венчаться я приехал в потертых джинсах и рваном свитере, а кольца наши обручальные стоили, как сейчас помню, — 84 копейки. Но что значат деньги и золото, когда тебе двадцать четыре года, рядом — любимая, а в душе — горячая неофитская убежденность в том, что Бог всё устроит, главное — не грешить.

Собственно, Бог всё и устроил. Мама моего друга, увидев, в чем я собираюсь идти к венцу, вздохнула и вытащила из шкафа ненадеванный костюм:

— Держи. Лешке купила на свадьбу, ну да раз ты первый собрался — надевай, не позорься.

А после венчания друзья устроили нам сюрприз: настоящее свадебное пиршество! Нужно понимать, что это значило в 92-м году, когда прилавки магазинов были пусты, а зарплату уже выдавали с перебоями. Конечно, все обошлось без особого шика, просто каждый принес свои скромные запасы, и получился вполне приличный свадебный стол. Нас с Ниной усадили за него во главе, регент Сережа зажег перед нами две свечи, и положил на них по кусочку афонского ладана. Едва подняли первый тост, и прозвучало традиционное «Горько!», как кто-то закричал:

— Смотрите, что делается!

А посмотреть и впрямь было на что. Свечи перед нами вдруг вспыхнули ярким пламенем, воск начал быстро оплавляться, горящие фитили причудливо свились, и несколько секунд все наблюдали удивительное зрелище: два пылающих кольца — большое и поменьше — сияли перед женихом и невестой на концах венчальных свечей.

— Ну вот, и Господь вас благословил, — сказал Сережа, — а вы переживали, что денег на кольца нет.
Так мы стали мужем и женой.

С самого начала нашей семейной жизни я четко для себя определил, что главная задача мужчины в семье — принятие решений. Я — кормилец семьи, я — защита ее от всех невзгод, на мне — вся ответственность за нее. Осознавать это было страшно, особенно — в то смутное время, когда страна балансировала на грани гражданской войны, голода и хаоса. Не раз и не два мне хотелось тогда завыть по-собачьи от отчаяния и полной безнадеги. Заводы и фабрики останавливались, деньги дешевели стремительно, продукты выдавали по карточкам раз в месяц. А у меня — беременная жена, диплом руководителя оркестра русских народных инструментов и отсутствие малейшего представления о том, как себя вести в творящейся кругом неразберихе. Но я упрямо продолжал верить, что Господь всё устроит, главное — самому жить правильно. И эта вера спасала в самые тяжкие времена.

Я устроился на стройку учеником каменщика. На практике такое «ученичество» сводилось к подноске кирпича и раствора бывалым рабочим. Вставать нужно было в полшестого утра, потому что найти работу удалось лишь в соседнем городе. Я поднимался, бежал на электричку, час ехал в промерзшем вагоне, потом пересаживался в промерзший автобус и все равно опаздывал минут на пятнадцать, за что неизменно получал втык от сурового бригадира. Потом — восемь часов укладывал на поддоны обледеневший кирпич, таскал ведрами раствор на пятый этаж и продолжал получать колоритные замечания от бригадира, теперь уже по поводу моей нерасторопности. Домой возвращался после восьми вечера, еле живой от усталости, а на следующий день — снова ни свет ни заря бежал на электричку. И одно только грело душу среди этой чехарды: я — кормлю семью. Тогда совсем еще маленькую (жена и сын, которого она носила под сердцем) но — свою, дорогую, любимую. Если я этого не буду делать, они просто пропадут.

Спустя год я уже сам довольно лихо клал кирпичную кладку, и начал зарабатывать вполне приличные по тем временам деньги. На еду и одежду хватало, вот только жилья своего у нас не было. Но по-прежнему я жил непоколебимой уверенностью в то, что Бог посылает нам всё необходимое, придет время — пошлет и жилье. Так оно и получилось. Правда, сначала жизнь подтолкнула меня к принятию еще одного важного решения.

Жили мы тогда у моей мамы. В тесноте, да не в обиде, как говорится. Однажды погожим летним вечером жена собрала детей погулять во дворе. А я вышел на балкон и вдруг увидел… Нет, ничего особенного там не происходило — двор как двор, каким я его помню с детства. Представьте себе: квадрат 60 на 60 метров, образованный четырьмя типовыми пятиэтажками. Культурная жизнь сосредоточена вокруг трех столов. Центральный, под яблонькой — самый кипучий и многолюдный. Его облюбовали местные алкаши. Человек двадцать пять весь вечер рубятся в «козла» на вылет. Игра сопровождается бурным словоизлиянием и потреблением дешевого портвейна. Тут же, под яблонькой, справляется малая нужда. Тут же самые нестойкие укладываются поспать на травку, а самые активные бьют друг другу физиономии.

За соседним столиком — молодняк, разновозрастная шпана, вяло задирающая проходящих мимо девушек под аккомпанемент раздолбанного кассетника.

Но самый оглушительный — третий стол, за которым собираются бабушки. Тут тоже идет карточная игра, только режутся старушки не в «козла», а в «дурака». И матерятся при этом с таким неподдельным чувством, что даже алкаши опасаются проходить мимо них лишний раз.

По всему двору носится десятка полтора разномастных псин, выпущенных хозяевами на вечернюю прогулку. Псины гоняются за кошками и жизнерадостно гадят в песочницу. На спортивной площадке по брусьям развешены цветастые ковры, из которых ядреные хозяйки в таких же цветастых халатах пушечными ударами выбивают пыль. Всё как обычно, с одной только разницей: теперь посреди этого «великолепия» стоят мои дети. Совсем маленькие. С ведерком и с лопаточкой. И растерянно озираются вокруг, пытаясь найти уголок для своих детских занятий. Я смотрел на них и ощущал себя такой сволочью…

Ведь это я, а не кто-нибудь, выпускаю их каждый вечер погулять во всё это дело, меня они должны благодарить за то, что растут в той же помойке, на которой вырос я сам.
И если я их отсюда не вытащу, за меня этого не сделает никто.

Через некоторое время я перевез свою семью в Жиздру — маленький одноэтажный городок, где я строил в то время храм Покрова Пресвятой Богородицы. Первые четыре года мы снимали жилье, потом получилось купить свой дом. И вместо заплеванного изгаженного двора мои дети теперь играли на травке под липами, а матерщину слышали ну разве только в школе.

Когда храм был построен, я отправился на заработки в Подмосковье. На дворе стоял 98-й год, очередной кризис. Опять — обесценивание рубля, опять — пустые прилавки. Снова мне до слез было страшно за жену и за детей. И когда приходилось неделями ночевать в каком-нибудь прокуренном строительном вагончике, где кроме меня в три яруса расположились полтора десятка молдаван, я по-прежнему укреплял себя мыслью, что Бог все даст и что если я сейчас обломаюсь и сбегу, жене и детям нечего будет есть. В таких шабашках прошло лет семь. Ну а потом началась история сотрудничества с «Фомой», благодаря которой я из пролетариев вдруг начал потихоньку дрейфовать в сторону творческой интеллигенции.

Такова внешняя канва моей жизни. И глядя на нее, кто возьмется упрекнуть меня в том, что все эти годы я жил не ради семьи?

Никто не возьмется?

Тогда попробую сделать это самостоятельно, чтобы сделать картину более объемной.

Первое время мы с женой периодически спорили о том, кто в семье должен быть главным. И когда она в очередной раз возмущенно спрашивала: «Ну почему всегда именно ты решаешь — как и что нам делать?», я с неизменным постоянством отвечал ей: «Потому что я — мужчина». Этот рецепт от крутого мачо Гоши из кинофильма «Москва слезам не верит» стал для меня главным аргументом в семейных перепалках. Очень удобный аргумент, кстати. Ничего не объясняющий, зато — окончательный и неоспоримый. И тогда казалось мне, бестолковому, что это — ох как правильно! Сейчас-то я вижу, что герой Баталова — просто несчастный человек, ранимый и гордый, не сумевший нормально реализовать себя в социуме и мучительно это переживающий. Ну каков уровень принятых им решений? Набить морду гопникам в подворотне, организовать выездную пьянку на природе, научить девочку резать лук. А после — устроить тихую истерику и на две недели уйти в запой из-за обострившегося комплекса социальной неполноценности. Вот уж действительно — достойный пример для подражания! Однако именно его парадоксальная логика стала для меня основой самоутверждения в семье: «Потому что — мужчина».

Сопротивляться этому моя бедная жена пыталась года три. Потом смирилась. А я с гордостью объяснял друзьям, что вот, мол, как с женами надо — строго, по-мужски. И если потом жена все же предпринимала какие-то робкие попытки выяснить отношения, я с «мужской непреклонностью» говорил ей:

— Не нравится такой муж, уходи. Никто тебя не держит.

И ведь знал же, совершенно точно знал, что никуда она не уйдет. Потому что дети на руках маленькие. Потому что уходить-то ей особо некуда. А самое главное — потому что любит она меня, дурака. Тогда — еще любила… И вот, прекрасно сознавая все это, я говорил ей то, что говорил. А сердце так и замирало в сладкой истоме от сознания собственной неуязвимости в подобных стычках…

«Моя краса и радость недолговечна, — сказал себе Маленький принц, — и ей нечем защищаться от мира: у нее только и есть что четыре шипа». Ох, знал, знал же Экзюпери, про что пишет! Сколько поколений самоуверенных мужиков бросались обламывать эти несчастные шипы на своих розах с таким энтузиазмом, будто перед ними не любимая женщина, а самурай с обнаженным мечом. Впрочем, на самурая небось так лихо не прыгали бы, побоялись…

Ну, это — лирика. А в жизни нашей дальше было вот что. Когда я перевез семью в Жиздру, мы за три года сменили семь съемных квартир, которые представляли собой обычные сельские дома без воды и газа, с печным отоплением и с удобствами во дворе. Говорят, два переезда равны одному пожару. Через три с половиной таких «пожара» я протащил тогда жену с детьми. Как же ей было страшно и неуютно в этих чужих домах… Всё ее пугало — темнота и безлюдность на улице вечером, отсутствие телефона (мобильников в провинции еще не было), печка, которую никак не получалось растопить… На руках трое маленьких детей, и нет рядом ни мамы, ни друзей. Один лишь героический муж, который весь день кладет кирпичи, а вечером рушится на диван и требует «чего-нибудь пожрать». И это бы еще ладно, а сколько раз было, что «усталый кормилец», перекусив и отдохнув, уметывался куда-нибудь допоздна в гости, предварительно спросив ласковым голосом: « Ниночек, ты меня отпустишь?» А чего еще бедному Ниночку оставалось, кроме как вымученно улыбнуться и сказать: «Да, конечно, иди, развейся».

И ведь видел же, видел, что улыбка — вымученная. Понимал, что в сущности бросаю ее с детьми на этот вечер — одну, в чужом городе. Что будет она до моего возвращения сидеть и вздрагивать от каждого шороха, потому что страшно ей и за детей, и за себя. Ну да полно — ведь я же ей объяснил, что Жиздра — тихий город, бандитов тут не бывает, алкаши все смирные, и вообще всё здесь разлюли-малина. Пускай учится страх перебарывать!

А уж каково ей приходилось, когда я неделями пропадал на московских шабашках… Однажды мне зачем-то понадобился дома гвоздодер. Перерыл все инструменты — не могу найти. И вдруг смотрю — жена приносит его откуда-то из спальни. Оказывается, когда я бывал в отъезде, она по ночам клала гвоздодер рядом с кроватью. Чтоб, значит, было чем от налетчиков отбиваться, если что. «Только и есть у неё, что четыре шипа, ей больше нечем защищаться от мира». Так-то вот…

Еще врезалась в память картина. Конец зимы, под ногами снежная каша, с крыши сосульки свисают. Прихожу с работы, открываю калитку и вижу: стоит моя жена посреди двора и стирает белье в корыте. На голове шапка-ушанка, на руках — оранжевые резиновые перчатки, под которые она варежки надела, чтобы руки не так мерзли. И стирает. Никогда не забуду ее взгляд тогда. Словно бы неловко ей, словно застал за чем-то постыдным. А ведь это ей просто жалко меня было! Знала, что буду переживать, вот и старалась до моего прихода свои дикие постирушки заканчивать. А тут вот не успела… Через пару лет я сумел заработать денег на дом, в первую же неделю подключил его к водопроводу и сразу купил стиральную машину-автомат.

Однако ж тогда-то рядом не стал и стирать на холоде не помог, прошел мимо, в дом. Ну, как же — кормилец ведь! С работы ведь вернулся, усталый! У каждого, мол, свое занятие... И такого вот скотства с моей стороны за двадцать лет было — хоть ковшом хлебай.

Теперь обижаюсь, уехав на сессию: «И чего это жена мне не звонит неделями?» А ведь сам вот так — по капельке, по ниточке, по искорке — гасил, рвал и расплескивал всё, что нас связывало. И кажется — порвал…

Много лет в глубине души я кичился тем, что жена моя действительно — замужем, то есть — за мужем. Как за каменной стеной! От всех житейских невзгод широкой спиной ее закрываю, все удары судьбы беру на себя!

Только с чем же я оставил ее там, за этой каменной стеной? Традиционный комплект: Kinder, Küche, Kirche? Ну и брал бы тогда себе кого попроще. А то женился на талантливой, яркой девушке с широким кругозором и пытливым умом, увез ее в деревню и поставил во дворе у корыта, словно пушкинскую старуху. И вот пришло время подводить итоги.

Пока дети были маленькие, на рефлексии у нее особо времени не было. А теперь, когда они подросли, — что она имеет в активе? Посчитать не трудно: отсутствие профессии — раз, отсутствие образования — два, отсутствие социального статуса — три. Пока рожала и растила детей, ровесницы учились, делали себе карьеру. Сейчас одна ее подруга — директор музыкальной школы, другая — завотделом культуры, третья — главбух в серьезной конторе.

А ей, когда она недавно попыталась устроиться на работу, предложили на выбор вакансии: уборщицей в Сбербанке, санитаркой в психинтернате или диспетчером в такси. В сорок лет умная, симпатичная женщина оказалась перед таким вот незамысловатым выбором. Который я обеспечил ей своими «мужскими» решениями. Шипы обломал, от мира защитил. А теперь случайно увидал в ее ЖЖ запись: «Замужем. За мужем. Как за каменной стеной. Как в тюрьме».

Вот — два автопортрета, две картины моей жизни. В каждой — чистая правда. Только никак не соединить их друг с другом, чтобы получился цельный образ. Распадаются эти две правды, словно разбитое зеркало, которое, как известно, не склеишь. И семья моя нынче — словно в разбитом зеркале: каждый — в своем осколке, у каждого — свой интерес, свои дела и заботы. Вроде бы в одном доме живем, а давно уже порознь.

Когда-то я сказал: «В нашем доме все решения буду принимать я, потому что я — мужчина». Ну что же, мужчина, любуйся теперь на результаты своих решений. Ты — капитан этого корабля. Ты был на нем все эти годы «вторым после Бога». И ты же посадил его на мель.

Сорок лет — время подведения итогов. В двадцать — еще можно жить иллюзиями, и в тридцать — еще можно себя обманывать. Но после сорока это уже никак не получится, результаты, что называется, — налицо. И если они окажутся такими, как у меня, остается либо смотреть на это печальное зрелище, либо — отвернуться поскорее и мчаться от него куда глаза глядят.

Вот почему я уже не возьмусь строго судить сорокалетних мужчин, бросающих свои семьи. Знаю теперь — от чего они пытаются убежать, что толкнуло их на вторую попытку.

Ведь и я тоже решил попробовать начать все сначала. Вот так — просто взять, и перечеркнуть прожитое-нажитое, «яко не бывшее», раз уж получилось оно таким нескладным. И начать новую семейную жизнь. С нуля.

Только другую женщину мне для этого искать нет никакой нужды. За всеми своими трудами и заботами во благо семьи я не заметил, как вместо любви стал руководствоваться исключительно чувством долга. А любовь-то и растерял… Что ж, попробую теперь собрать потерянное. По крупинке, по капельке — авось да получится. Потому что без этого — грош цена всей моей самоотверженности, …И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор 13:3).

Двадцать лет назад Бог дал мне огромное богатство — женщину, которая любила меня так сильно, что готова была идти за мной на край света, переносить любые невзгоды, терпеть любые лишения. Я не сберег этого дара. Не научился любить даже самого близкого человека. И что же мне, просить у Бога еще одну жену? Мол, прости, Господи, с первого раза не получилось, можно, я теперь с другой попробую? Смешно ведь, право слово...

Вот и попытаюсь начать всё сначала с той самой девочкой, к которой когда-то пришел с букетом гладиолусов и копеечными кольцами. Правда, теперь вместо рваного свитера — жизнь в прорехах… Как и прежде верю, что Бог посылает человеку все необходимое, главное — самому не плошать. Однажды я уже оплошал и — сильно. Но ведь Бог может всё. Значит, может и разбитое мое зеркало склеить. Чтобы снова отразились в нем вместе — я и жена, и чтоб мог я сказать Ему: благоволи же помиловать меня, и дай мне состариться с нею! (Тов 8:7).

«Старцы благословили…» — за этим началом нередко следует мрачноватое продолжение: «сжечь паспорт», «уйти в леса», «не делать прививок». Старческое служение — благодатный дар, но под «старческой внешностью» нередко скрываются шарлатаны или же люди, находящиеся в прелести. Как отличить истинного старца от фальшивого?






Тамара Ивановна, прихожанка небольшого провинциального храма, по совету подруги несколько лет назад отправилась в один из мужских монастырей Мордовии — к старцу-целителю. Паломники, такие же, как и Тамара Ивановна, провинциальные прихожане, проехали не одну сотню километров на автобусе, прежде чем добрались до места. У ворот монастыря их встретил схиархимандрит Феофил — тот самый «старец». Прямо из автобуса паломников проводили в трапезную, где мужчин попросили раздеться до пояса. Далее, держа в руках литургическое копие, отец-чудотворец принялся колоть гостей до крови. Женщин — через одежду, мужчин — прямо в оголенные спины и бока. «Не умеете каяться — терпите!» — приговаривал помощник «старца», монах помоложе. После всего паломникам предложили пожертвовать денег на монастырь. С одного автобуса, как утверждает Тамара Ивановна, набралось почти два пластиковых тазика наличности. «Когда нас стали колоть, я сразу заподозрила: что-то здесь не то происходит», — вздыхает паломница. Брать духовные советы у такого «старца» Тамара Ивановна не стала.

Целительство — одна из многих «специализаций» псевдостарцев. Впрочем, чаще они ограничиваются «наставлением» и «духовным руководством». По советам таких «старцев» в начале девяностых сотни человек продали городские квартиры и в ожидании скорого пришествия антихриста удалились в леса. Некоторые поселились вокруг Дивеева — по местному преданию, в конце мира только избранные праведники спасутся, спрятавшись от мировой катастрофы в кольце дивеевской Канавки. По прошествии лет кто-то из этих эсхатологических беженцев вернулся к обычной жизни, а кто-то не отступился и стал частью причудливого дивеевского пейзажа: в монастыре таких с иронией называют «неформалами». Та же картина характерна и для Оптиной пустыни, где с начала девяностых вокруг монастыря начали селиться младостарцы, часть из них — бывшие оптинские монахи, отчисленные из обители. Они проповедовали о последних временах и грехе ИНН.

Своего осуждения младостарчество дождалось лишь к 2000 году, когда стало объектом критики на юбилейном Архиерейском соборе Русской Церкви. К этому времени «традиция» успела укорениться в церковной жизни, особенно монастырской, скрытой от глаз высокого священноначалия. Чуть позже младостарчество даст плод в виде пензенских «сидельцев» и епископа Диомида.

«Сколько существовало старчество, столько существовал и феномен псевдостарчества, — профессор Православного Свято-Тихоновского университета Александр Дворкин, историк, ведущий российский сектовед, не склонен видеть в псевдостарчестве только «пережиток перестройки» или «лихих девяностых». — Просто имена настоящих подвижников остаются в истории, а шарлатанов — нет. Если мы вспомним «Братьев Карамазовых» Достоевского, то увидим там два примера: старец Зосима, с одной стороны, и псевдостарец Ферапонт — с другой. У всякого явления есть обратная сторона, своего рода пародия, существующая параллельно ему. Своеобразным историческим прецедентом псевдостарчества можно считать историю одного из крупнейших еретиков в истории христианства — александрийского пресвитера Ария. Он, безусловно, был влиятельным харизматическим лидером, противопоставлял себя церковной иерархии. Это был классический «лжестарец», и неспроста его окружали многочисленные почитатели, вдовицы и даже монахи».




Для неофита, равно как и для человека малоцерковного, определить лжестарца довольно сложно. Когда очередной доброжелатель приглашает его в паломничество, то перспективы поездки он описывает, как правило, лучезарно: «батюшка посмотрит раз в глаза и все про тебя скажет». Но искренние неофиты принимают руководство лжестарцем за нормальную церковную жизнь только потому, что никакой другой церковной жизни они еще не знают.

На что обратить внимание, если вы отправились в поездку «к старцу»? «Очевидно, что настоящий старец никогда не навязывает свою волю, не лишает человека свободы выбора, — предостерегает Александр Дворкин. — Псевдостарец всегда больше похож на гуру и требует беспрекословного подчинения себе. Гуруизм в принципе — это и есть синоним младостарчества. Настоящее отсечение воли, о котором пишут святые отцы, это особая монастырская практика, предназначенная исключительно для монашествующих. Молодому монаху назначается руководитель из опытных насельников, он обучает новоначального премудростям аскетической борьбы, его советы послушник обязан выполнять неукоснительно. Но — с одним исключением: если старец начинает проповедовать грех или ересь, то ученик обязан обличить такого «старца» и уйти от него. То есть даже в случае отсечения воли мы говорим о сознательном послушании, но не о сектантском слепом повиновении. Последнее как раз характерно для лжестарчества».

Кроме того, можно обратить внимание на неканонические иконы со Сталиным, Иваном Грозным, Распутиным. «Это однозначный сигнал! — считает Александр Дворкин. — Малоцерковному человеку сложно оценить степень догматических заблуждений, которые могут разделяться общиной псевдостарца. Но некоторые признаки сложно не заметить. Если данная группа противопоставляет себя священноначалию, если старец начинает с приказаний, если в учении старца присутствует отрицание всей светской культуры, не критика какой-то из ее частей, а принципиальное отрицание культуры как «сатанинской», «нечистой», — все это знаки, на которые надо обратить внимание».

«Нужно помнить, что младостарческие идеи проникают в Церковь не только «справа», — продолжает профессор. — Известны и весьма либеральные общины с характерным для младостарчества отношением к их главе. Главное ведь не сами идеи, а отношение к священнику как к единственному непререкаемому авторитету, каждое слово которого — закон. А проповедует он царебожничество или то, что в Церкви есть двойной институт членства («полные» и «неполные» члены), — это уже частности.»

И еще один важный момент. Если поклонники такого духовного лидера начинают говорить вам, что их община — особенная, что только она по-настоящему православная, в отличие от всей (или почти всей) остальной Церкви, что только у них сохранена истинная традиция, от которой остальные отступили, — будьте осторожны!

Часто псевдостарцев окружает целая гвардия экзальтированных почитателей или почитательниц. Впрочем, само по себе их наличие не может быть решающим критерием. Святого праведного Иоанна Кронштадтского, известного русского подвижника начала XX века, тоже окружали экзальтированные поклонницы из числа прихожанок. Святой пытался всячески избавиться от них, обличал, но ничего не помогало. Важно отношение старца к таким людям. Если он поощряет поклонение собственной персоне — это непременно должно вызывать опасения.




«Признак настоящего старца — смирение, — говорит протоиерей Владимир Воробьев, настоятель московского храма во имя святителя Николая в Кузнецах, ректор ПСТГУ, крупнейшего православного вуза страны. — Подлинный старец бежит от похвал, превозношения и людской молвы». В течение 20 лет отец Владимир регулярно посещал архимандрита Иоанна (Крестьянкина) — самого известного русского старца второй половины XX века. Богословский институт (сегодня — православный университет), основанный им тогда же, создавался по благословению отца Иоанна.

«Кто такой старец и чем он отличается от духовника?» — спрашиваем мы у отца Владимира.

«Духовник — это духовный руководитель, священник, с которым чадо находится в постоянном контакте. Он следит, наставляет, вникает в жизнь. Старческое служение — в русском понимании — это служение особое. Старец — это святой человек, а старчество — благодатный дар. Каждый из святых имеет свой чудотворный дар от Бога. Дар старчества — один из них. У старца нет возможности общаться с каждым, вникать в перипетии жизни, и поэтому к старцу идут не как к духовнику, а как к прозорливцу, который, ведомый Духом Святым, может дать верный совет. Вот почему старцы так популярны. Люди хотят видеть святых и всегда будут искать с ними встреч».

Повидать отцу Владимиру довелось многих старцев: и прославленного в лике святых схиархимандрита Серафима (Романцова), жившего в начале шестидесятых годов в Сухуми, куда ему пришлось переехать после закрытия Глинской пустыни, и знаменитого отца Тавриона (Батозского), проживавшего в Латвии. «Мы добирались к нему на поезде до Риги, автобусом до Елгавы, а дальше пешком через лес, — вспоминает отец Владимир. — Туда приезжало огромное количество народа. Студенты, профессора, крестьяне. Это была удивительная личность, оказавшая на меня большое влияние. Незадолго до смерти отца Тавриона я спросил его: «Батюшка, а правда, что вас вызывали в КГБ?» Он ответил: «Да. Я их спросил, мол, посадить хотите? Кра-со-та!» Отец Таврион долго сидел в лагерях и уже ничего не боялся. Чекисты тогда поняли, что они бессильны, и просто отпустили его». Бывал отец Владимир и у священника Николая Голубцова, отца Серафима Тяпочкина. Вел переписку с отцом Павлом (Троицким).

«Часто за святых старцев выдают себя персонажи далекие от всякой святости, — предостерегает он. — Так же как подделку от произведения искусства может отличить только профессионал, особенно если подделка достаточно тонкая, отличить старца от шарлатана иногда очень непросто, для этого нужен опытный человек».




Проблема младостарчества существует не только в России, но и у греков, сербов. Часто поклонники лжестарцев апеллируют к Афону. «Афон — это достаточно обширная территория, особенно если ходить пешком», — говорит Александр Дворкин. Его «Афонские рассказы», выдержавшие уже два печатных и одно аудиоиздание, пользуются заслуженной популярностью. Как ни странно, харизматики, раскольники-псевдостарцы встречаются и в этих рассказах. «Самая гористая оконечность полуострова — северная, там живет множество отшельников, не подчиняющихся ни одному монастырю. Обычно это неуправляемые зилоты, которые выглядят весьма экзотично. У них белые длинные бороды, вытертые подрясники, что может произвести на человека малосведущего большое впечатление. Своими речами они смущают паломников, новоприбывших. Другое дело, что эти зилоты не являются афонскими монахами по сути, на Афоне они находятся незаконно, бродяжничают, распространяют самые экзотические учения, — объясняет Александр Дворкин. — Последнее время там появилось много и русских «старцев» подобного типа, по паломнической визе они прилетают сюда из России и остаются нелегально».

Последний критерий «старчества» отец Владимир Воробьев подчеркивает отдельно: «Старец должен мыслить трезво, это обязательное условие. Если «старец» высказывает какие-то абсурдные идеи, нелепые, противные Преданию Церкви, — не стоит обращаться к такому старцу. Его советы смогут только навредить».

Отправляясь к «старцу», христианин оставляет этот поступок на собственной совести, самостоятельно определяя, кто стоит перед ним: святой подвижник, имеющий старческий дар, или шарлатан. Ни гарантий, ни «знака качества» тут быть не может. «Если вы сомневаетесь — спросите знающего человека, духовника», — советует отец Владимир.

Теперь зададимся еще одним вопросом, на который нередко люди отвечают неверно. Может ли Господь человека, нуждающегося в Его помощи, по какой-то причине совсем оставить? Если среди людей такой поступок подлежит суду совести, тем более нельзя ожидать его от Господа. Разве не будет учитель, если есть пред ним ученик, со всею любовью и полнотою своих средств терпеливо наставлять и назидать его? И если этим Учителем является Сам Господь, разве Он оставит попытки приоткрыть для нас глубины Своей Премудрости? Разве для того, чтобы нас вразумить, преобразить, подвигнуть, призвать, воодушевить, не будут использованы Богом различные средства?

Мы знаем, что Господь Всемогущ, Всеведущ, Премудр, Милостив и Вселюбящ. Думать, что Господь ничего не делает для нашего вразумления и спасения, полагать, что "Господь оставил меня", что "я теперь вообще без Бога хожу, потому что Господь отвернулся от меня" - мысль абсолютно неправославная. Церковный человек так никогда не думает.

Правда, так бывает в новоначалии, в первые годы церковной жизни мы действительно можем переживать некоторую Богооставленность. Нам кажется, будто Господь отвернулся от нас, отошел от нас, оставил нас. Но возможно ли это? Может ли Господь оставить свое любимое чадо?

Возьмем такой пример: перед нами добрая, хорошая мать. Она выходит со своим маленьким трехлетним ребенком погулять на улицу и отпускает его поиграть. Если она его отпускает, значит ли это, что она его бросила, оставила?

Или другой пример: ребенок вырос, ему уже 18-20 лет. И вдруг он совершает преступление и садится на скамью подсудимых. Какая мать не будет горевать о своем сыне? Разве она скажет: "Я тебя вскормила, а ты сделал преступление... Теперь я тебе уже не мать..."? Немало людей попадает на скамью подсудимых, совершив одно, второе, третье преступление. Годами, десятилетиями сидят они в тюрьме. Все их оставили, кроме матерей. Сердце материнское даже при самых ужасных обстоятельствах и поступках сыновей или дочерей продолжает скорбеть о них. Мать будет преданной своему сыну до конца, даже тогда, когда он будет отвергнут всем обществом, всеми презираем... Она готова вместе с ним понести все то, что несет он. Любовь материнская никогда не сможет оставить свое дитя. Я говорю не о каких-то особых матерях, это ведь свойственно любой матери. Откуда это свойство? - От Бога. Господь вложил в нее такой характер и такую способность души. Эта способность свойственна, отчасти, и некоторым отцам. К сожалению, на сегодняшний день в мужчинах это сильно оскудело, но, тем не менее, все-таки и в них она есть.

Любая душа наделена этим свойством любви. А теперь подумайте: если обычный человек может проявлять такую трогательную, жертвенную любовь, то тем паче это совершает Господь... Может ли Господь отвернуться от нас? Нет! Поэтому в Своем учительном радении и попечении о каждом Он совершает хождение за нами непрестанно и ежечасно. Мысль о том, что сейчас обстоятельства жизни стали более суровыми, а все, что вчера было хорошим, вдруг стало очень плохим, потому что Господь отвернулся, будет совершенно неправильной. Это значит отказать Богу в Его любви, в Его учительстве, в Его наставничестве.

Как же Господь может нас наставить, как научить? - Своим Словом. Евангельское Слово и следующее ему слово Святых отцов живительно. Господь научает нас также всеми действиями Церкви - Таинствами, молитвами, богослужением. Но особенно наставничество Божие по отношению к каждому из нас совершается в Его Промыслах, т.е. в устроении обстоятельств нашей жизни, посредством которых Господь учительствует, вразумляет нас. Реальный опыт оглашения и вслед за тем воцерковления, а значит оставления своего и приобретения Божьего нрава, характера, мы получаем непосредственно в жизни. Те обстоятельства, через которые мы проходим, те случаи, с которыми мы встречаемся, те люди, которые оказываются на нашем пути: продавщица, нахамившая нам, или начальник, который грубо обошелся с нами, - все они находятся в ведении Вселюбящего Промысла Божия.

Часто приходится слышать: "Господь от меня отвернулся". Как же так? Разве это возможно? Разве может Любовь отвернуться от своего чада? Может ли Господь забыть Свое чадо? Неужели в данный момент Господь занят другими людьми или же другими обстоятельствами на земном шаре? Неужели об этом участочке Земли, на котором я нахожусь со своей скорбью, Он забыл? И именно поэтому меня сейчас кто-то сильно оскорбляет, или мне стало очень худо, очень тяжело? Так думать - значит умалять Всемогущество Божие, умалять Его Вездесущую любовь. А чувствовать и думать, что Господь каждую минуту содержит человека в Своей любви, что все обстоятельства жизни, которые происходят с каждым, совершаются по Промыслу Божьему именно ради каждого из нас и исходят от Бога научающего, от Бога не только любящего, но в любви Своей наставляющего, учащего, как жить, - так полагать и чувствовать будет правильно и православно.

Человеку не нужно бегать от обстоятельств жизни. Ему достаточно просто встречаться с ними подобно тому, как любой ученик в школе, придя на урок, принимает все то, что ему говорит учитель. Если он вдруг начинает избегать чего-то или же противиться учителю, мы говорим, что он нерадивый, пытаемся поставить его на место, призвать к тому, чтобы он стал учиться.

Но ведь то же самое происходит и с нами, православными христианами. Что бы ни произошло в нашей жизни - это учительное обстоятельство, Промысел Живого Бога, Который в каждую минуту, в каждый момент жизни посредством обстоятельств наставляет нас. И если мы это осознаем и начнем правильно относиться к ним, то увидим, что эти уроки оказываются самыми эффективными, самыми точными средствами, которые помогают нам измениться в своем нраве навстречу Евангельскому нраву.

Какое замечательное, красивое, манящее это слово – «свобода»! «Я свободен! Я человек! А значит, я могу делать все, что сам захочу!» Какой восторг! …

Но, дорогой читатель, не обманываемся ли мы на предмет своей свободы? Не слишком ли мы ее переоцениваем? Не гордыня ли наша диктует нам такой незамысловатый пассаж, демонстрируя тем самым относительность этой нашей независимости? Давайте попробуем разобраться в этом. И тогда, уверен, вы поймете, насколько сия тема важна для всех нас вместе и для каждого в отдельности.

Мы пытаемся жить по Библии, где написано, что "тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их" (Мф.7: 14), или "подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут войти, и не возмогут" (Лк.13: 24). Но даже в узких рамках сего пути каждый из нас совершенно индивидуален, уникален, неповторим. И это естественно: один жестко требователен к себе, аскетически направлен, другой – мягок и добролюбив, третий – резок и агрессивен в суждениях, не признает никаких компромиссов… Да, нет среди людей совершенства! И можно бы каждого из нас осудить за наши отклонения от истины, но ведь не в осуждении суть нашей веры, а в стремлении к истине, не в наказании за грехи, а в желании не грешить, не в том, чтобы быть абсолютно совершенными, а в движении к этому совершенству, примером чему и целью – наш Господь Бог.

Как интимные отношения воспринимаются человеком? Что они для него значат? Какое место занимают в жизни? Какие опасности подстерегают его на этом пути? Как связаны между собой интимные отношения, т.е. секс, любовь и семья? Чтобы более или менее адекватно в этом разобраться, нам придется вначале обратиться к некоторым, вроде бы, отвлеченным темам.